Breaking the silence

Ночь. Душная, как будто сама земля под ногами дышала мертвечиной. Как будто вместо воздуха — угольная пыль, она липла к ноздрям, оставалась на языке и не смывалась даже водой. Если, конечно, у тебя есть вода. Если повезло. Майк сидел, подперев голову рукой, локтем уткнувшись в стол. Радиоприёмник потрескивал — старый, уставший, почти как он сам. Лампа над ним моргала, будто собиралась окончательно сдохнуть. Где-то далеко в коридоре гудел ветер, пробегал мышиный топот — или ему это опять показалось? Порой граница между звуками и воображением стиралась — тонкой, как плёнка на глазу. Шинода делал это почти каждую ночь. Осторожно настраивал частоты, водил пальцем по старой, треснувшей шкале, замирал, когда эфир становился чуть тише. Он не верил, но надеялся. А потом снова не верил. И снова надеялся. Порочный круг. Всё это давно стало чем-то вроде ритуала, как у стариков: помолиться перед сном, зубы почистить, сигарету выкурить. Только у него — уткнуться в радио и ждать чуда. Честер и Брэд ушли утром — говорили что-то про старый склад на юге, может, осталась ещё пара банок чего-то съедобного. Майк кивнул, не спорил. Он и не мог — ноги предательски подкашивались в последние дни, тело не хотело слушаться. Это злило. Но не на них. На себя. Потому что раньше он был другим. Потому что сейчас он был балластом, а не бойцом. Пальцы дрожали, когда он поймал этот треск. Морзянка. Сначала он подумал, что померещилось. Но нет — чисто, ритмично, как метроном в пустой палате. Южная Дакота. Повторяю. Южная Дакота. Координаты прилагаются. Он застыл. В голове — тишина. Не звенящая, не пронзительная, а какая-то мутная, затяжная, как будто ты нырнул в воду и всё вокруг расплылось. И только сердце — бух, бух, бух — откуда-то снизу, из живота. Южная Дакота. Это даже не соседний район. Это — чёртова крайность. Это — нельзя. Это — невозможно. И тем не менее… Он просидел, уставившись в радио, ещё минут десять. Потом медленно потянулся за блокнотом, стал записывать координаты. Рука всё ещё дрожала. Он чувствовал, как пот струится по спине, хотя в убежище холодно. Внутри было жарко. Как в печке. — Надежда, — прошептал он, не узнав собственного голоса. И сразу же: — Сука. Потому что знал. Знал, что не удержится. Что не скажет Честеру. Что Брэд будет беситься. Что это — не по плану. Что одному нельзя. Но сигнал был. Сигнал был. Шинода поднялся. В ногах — ватность. Пошатывает. Стул заскрипел, но он поймал равновесие. Всё. Пора. Рюкзак он давно держал под рукой. Привычка. Пара банок, фонарь, остатки воды, кусок одеяла. Записка — может, напишет, может, нет. Что тут напишешь? Я ушёл за надеждой. Не ждите. Звучит, как дурацкий лозунг на ржавом плакате у разрушенного супермаркета. Или как предсмертная записка. Он поднял взгляд. В зеркале на стене — чужое лицо. Покосившееся, небритое, с теми самыми мешками под глазами, о которых он когда-то читал в статьях о хроническом стрессе. Улыбнулся себе. Жалко. Но всё равно взял рюкзак. И ключ от внешней двери. И радиоприёмник — маленький, портативный. Если уж идти, то с ним. Ночь выла за пределами убежища, как раненый зверь. Майк всё ещё слышал стук сердца. Он думал о Честере. О том, как тот поправлял на нём капюшон в ливень. О том, как Брэд ругался, когда он снова залез в радио. Он не прощался. Просто шагнул. Вперед. Он залил остатки бензина в старушку Импалу — ту самую, с ржавыми боками и чёрной кожей на сиденьях, пахнущих дымом и прошлым. Машина была тёплой, будто ждала. Как собака, которая понимает, что хозяин опять уйдёт, но всё равно виляет хвостом. Майк сел за руль, не сразу завёл — посидел с закрытыми глазами, слушая, как где-то в подкапотном пространстве трещит старая проводка, а может, это всё в его голове трещало. Он не знал. Уже давно перестал различать. Ключ повёрнут. Двигатель взревел — громко, почти вызывающе. Поехали, старая. Ещё раз, и пусть чёрт с нами обоими. Южная Дакота. Это звучало почти как выдумка. Как будто тот, кто стучал в эфир, просто выбрал наугад — ткнул пальцем в карту. Или, может, у него там что-то было. Дом. Люди. Майк не верил. Но ехал. Он ехал долго — дни и ночи сплетались в одну вязкую массу, где даже свет был серым. Не золотым, не тёплым, не весенним. А как будто вымытым — как затертый кадр старой VHS. Остановки были короткими — пописать, размять ноги, проверить карту. Иногда удавалось найти что-то съедобное — пачку сухариков, пузырёк с аспирином. Иногда — ничего. И всё это время что-то грызло его изнутри.Молча. Упорно. А если всё это зря? А если ты просто сгоришь где-нибудь под Канзасом и даже никто не узнает? А если ты всё-таки трус, потому что сбежал, не сказав Честеру? Но Шинода ехал. Сжимал руль, как последнюю истину. Включал радио — ловил шум, ловил пустоту. Иногда — обрывки чужих голосов. Смеющихся. Плачущих. Безумных. И вот — ночь. Настоящая, чернильная, сгустившаяся над дорогой, как кровь на бетоне. Фары освещали лишь метр перед собой, остальное терялось в кромешной тьме. Асфальт под колёсами трескался, будто кости. И вдруг — щёлк. Звук — резкий, как удар кулаком по стеклу. В секунду позже — треск, и лобовое стекло затрещало. Майк сжал руль, резко дёрнул в сторону. Импала пошла юзом, выровнялась. Вторая пуля — в капот. Третья — по касательной, по крыше. Он выдохнул. Глубоко. Как перед прыжком с крыши. И выстрелил. Дважды. Вслепую — туда, откуда прилетело. Сердце стучало в горле, как будто собиралось выскочить. Руки были мокрыми. Четвёртая пуля — почти рядом с зеркалом. Он собрался стрелять ещё — и тут: — Бля-я-ять!! Голос. До дрожи знакомый. Такой родной, что на секунду стало физически больно. Шинода замер. — Джо?.. — хрипло. — Джо, это ты?! Ответа не последовало сразу. Только звук шагов. Хриплый голос: — Ты чё, Майк? Это я! Хан, мать твою!.. И ещё один — более спокойный, сдержанный, но всё равно живой: — Майк? Это ты? Серьёзно? Ты, кстати, попал ему в плечо. Он орёт, как девка. Шинода вышел из машины. Колени предательски подогнулись. В глазах — темнело. На обочине, возле перевёрнутого дорожного знака, стояли двое. Один держался за плечо — кровь стекала по куртке, а второй придерживал его, крепко, будто не доверял миру. — Роб?.. Джо?.. — Самые, блядь, родные, — прохрипел Хан, всё ещё держась за простреленную руку. — А ты, падла, метко стреляешь. Надо было тебе винтовку дать, когда были в Техасе. — Мы думали, ты мёртв, — сказал Роб. — И ты тоже, наверное. Но вон мы стоим. И чё теперь? Они обнялись. Как-то неловко, в темноте, среди пыли и гари. Но крепко. По-настоящему. Майк чувствовал, как мир трещит по швам, но в этом куске — здесь, с ними — он был ещё жив. Он быстро дал Джо бинт, перевязал плечо. Они сели рядом, пили воду из фляжки, перебивая друг друга рассказами. Выяснилось, что Джо и Роб были в другом убежище, долго не могли выбираться. Думали, что Флорида погибла. Что Майк, Честер, Брэд — все под обломками. Выжили. Они — выжили. А потом он сказал это. Просто, почти не глядя: — Я еду в Южную Дакоту. Сигнал был. — Мы с тобой. И всё. Без пафоса. Без вопросов. Как будто было ясно: дальше — только вместе. Иначе нельзя. Импала заурчала снова. Внутри — трое. На заднем сиденье — рюкзак Джо, бинты, пистолет Роберта, и надежда, которую они тащили втроём, не разбирая — своя она или общая. Они не знали, что будет дальше. Но ночь была уже не такая страшная. Потому что, когда есть мы, тьма всё-таки кажется чуть-чуть светлее. Южная Дакота встретила их с той же мерзкой, бесстрастной физиономией, с какой обычно смотрят на пьяного в автобусе или собаку с покалеченной лапой. Ни тебе солнца, ни ясного неба — только ледяной ветер, острый, как осколки бутылок на асфальте, и эти молчаливые, пустые горизонты, где не было даже ворон. Мёртвая страна. Не было сомнений — если здесь кто-то и выживал, то только по злой ошибке. Импала кашляла мотором. Колёса шуршали по песку, перемешанному с солью. Джо захрапел — громко, носом, как будто выдыхал всю боль прошедших месяцев. Уткнулся в плечо Роба, который сидел, уставившись в пустоту, с выражением того самого солдата, что стоял возле горящего дома, пока внутри ещё кричали. Шинода вёл машину молча, отрешённо. Пальцы сжимали руль до побелевших костяшек. Иногда они с Робом обменивались короткими фразами — словно играли в шахматы на словах, осторожно проверяя, не затянет ли зазевавшегося первый же зомби за угол. — Осталось километров пять, — сказал Майк. — Координаты точные? — Роб почти не шевелил губами. — Такие же точные, как наш мир. — То есть нет. И снова тишина. Пахло бензином, потом и чужим сном. И в этой тишине вдруг возникло внутри — как будто кто-то воткнул иглу под ребро: Честер… Брэд… Майк стиснул зубы. Он не хотел думать. Потому что если начнёт — дорога закончится. Он свернёт назад. Поедет через все эти чёртовы штаты обратно, лишь бы увидеть, как Честер снова поднимет на него свои чумовые глаза, вечно пьяные от жизни. Ты предатель, Шинода. Ты уехал. Не предупредил. Он резко тормознул. Роб чуть не приложился лбом о стекло. Джо всхрапнул: — Эй, эй! Уже приехали? Или ты просто хочешь меня убить, чтоб было веселее? Майк не ответил. Просто вышел из машины, хлопнув дверью. Он пошёл. Один. Потому что так было правильно. Потому что если это ловушка — не хотелось, чтобы они умирали вместе. По очереди проще. Справедливее. Под ногами хрустел лёд. Ветер бил в лицо, как будто спрашивал: «Ты уверен, что хочешь знать?» Он шёл медленно. Сухие травы, будто пальцы мёртвых, тянулись к штанинам. Всё здесь было настолько тихим, что каждый шаг казался преступлением. Место было… обычным. Какая-то старая ферма. Полусгнивший сарай, битые окна, вывеска, на которой некогда, наверное, было что-то весёлое — теперь только слово «hope» едва угадывалось сквозь ржавчину. Майк застыл. Там, впереди — кто-то стоял. Силуэт. Плечи. Фигура. Что-то родное, до дрожи. Он шагнул ближе. Сердце, как барабан в подземке. Неужели? — Дейв?.. — выдохнул он. — Феникс?.. Фигура повернулась. Да. Это был он. Фаррелл. Родной. Настоящий. Улыбка, чуть смущённая, как раньше, когда забывал аккорды посреди концерта. Одежда будто потёртая, но аккуратная. Волосы как всегда. Лицо чистое. Слишком чистое. Майк почти уже шагнул вперёд — хотел обнять, крикнуть, засмеяться, как раньше… Но что-то остановило. Не просто инстинкт. Это было как щелчок по затылку. Слишком чисто. Слишком правильно. Даже кровь — тонкая полоска на щеке — выглядела, как глянцевый макияж. Он замер. В горле — пыль. В голове — ревун. — Ты как? — спросил он. Дейв улыбнулся. — Как видишь. Держусь. А ты? — Нормально. Только… ты выглядишь… слишком… — Живым? — усмехнулся Фаррелл. — Ну извини, брат, что не весь в кишках и соплях. Тут есть душ, представляешь? И еда. Даже гримёрка осталась. В бывшем театре. — Театр? — переспросил Шинода. — Долгая история. Пойдём, расскажу. Тут безопасно. И снова эта улыбка. Ровная. Уверенная. Слишком. Майк не поверил. Ни на секунду. Но пошёл. Он шёл, как актёр, играющий старого друга. Говорил, улыбался, даже смеялся. Потому что чувствовал — если покажешь страх, тебя разорвут. Здесь было что-то не так. Возможно, это всё было ширмой. А Дейв… он всегда был загадкой. Даже до конца света. Теперь — тёмная лошадка. С приоткрытой пастью. И надо было держать руку близко к оружию. Потому что за этой идеальной маской могло быть что угодно.