Breaking the silence

Дом встретил их не просто тишиной. Он встретил их отсутствием дыхания. Как будто всё живое, что когда-то наполняло это убогое убежище — шорох страниц, стук кружки, тихий кашель из-за стены — испарилось, высохло и истлело в прах. Они вошли, как входят в гробницу, где жили святые. Осторожно, несмело. Честер будто кожей чувствовал: здесь что-то сломалось. Что-то, что не починить ни руками, ни водой, ни едой, ни оружием. Ни даже молитвой. Брэд бросил на пол пыльный рюкзак, будто устал нести не консервы, а грехи всего человечества. Звук вышел глухой, как гудок в тумане. — Майк?.. — выдохнул он, почти умоляя. Но в ответ только эхо пустоты. Тягучее, как кровь из раны. Честер уже шагал по дому, будто охотник, который боится найти зверя. Кухня. Спальня. Душ. Его комната. Его кровать — нетронута. Простынь, как мертвец, лежала в той же позе, что и вчера. Оружейная — аккуратная, пугающе пустая. Пара патронов исчезли. Канистра повторила судьбу патронов. Майк исчез. — Его нет, — выдавил Честер, и голос его был не голосом, а распадающейся в пыли тоской. — Может, он… — пробормотал Брэд. — Нет. — Но вдруг он… — Я сказал - нет! И тут тишина хрустнула, словно кость, как спина у старика, согнувшегося от потерь. Честер стоял, не двигаясь, как будто весь его скелет превратился в бетон. Он знал. Знал так же точно, как знает, что больно, когда тебе вырывают ногти. Он чувствовал — Майк ушёл. Не умер. Нет. Это было бы даже… легче. Честнее, что-ли. А так — просто ушёл. Вырвал себя с корнями, не оставив даже клочка. — Он не оставил записки, — тихо сказал Брэд, больше самому себе. — Потому что он знал: если бы оставил, — Честер заговорил хрипло, как человек, который несколько часов шёл сквозь пепел и плач, — я бы пошёл за ним. — И ты бы пошёл? — Я бы сжёг всё, лишь бы его найти. — А теперь? — А теперь… он сделал так, чтобы я не пошёл. Чтобы я остался жив. Чтобы не мешал ему умирать как он хочет. Брэд сел. Медленно. Опустился, как человек, с которого только что сняли надежду. Взгляд его был стеклянным, как у ребёнка, которого бросили на вокзале. — Он же не мог… — Мог. И сделал. И всё. Никаких рыданий. Только пустота, которая жгла изнутри, как кислота. Честер опустился рядом. Смотрел в стену, где когда-то висела старая фотография, а теперь — только гвоздь, и на нём — ничто. Так выглядела его душа. — Он всегда был таким, — сказал он, голосом, в котором трещали стеклянные осколки. — Тихим. Решительным. Самым живым среди мертвецов. И самым упрямым ублюдком. Он ушёл, потому что хотел уберечь нас. От себя, от своей долбаной тяги быть спасителем. — Это эгоизм. — Это любовь. — Любовь не такая. — Но он всегда любил так. — А теперь? — А теперь я не знаю, как дышать, — сказал Честер и закрыл глаза. Они молчали. И в этом молчании было больше боли, чем в криках погибших. На столе — холодный чай, несколько крошек и та чёртова открытка с оленем. Счастья в новом году! Честер взял её в руки, словно священную реликвию. — Он не мёртв. — Ты уверен? — Если бы он умер, — прошептал Честер, глядя в этот идиотский новогодний снег, — я бы умер с ним. А я всё ещё дышу, значит, где-то и он. Брэд посмотрел на дверь. На ту самую дверь, через которую медленно и без шума ушёл Майк .Как призрак. И вдруг изнутри обоих — не громко, не отчётливо, но явственно — раздался щелчок, как будто кто-то перезарядил оружие в их сердцах. Чтобы, если придёт время — идти. И если он позовёт — идти до конца. Но сейчас — сидеть, дышать и ждать. Всё изменилось. Майк ушёл. И больше никогда не будет, как прежде. *** Ветер пронизывал насквозь. Поля были слишком ровными, как на старых аграрных фото, где счастливые фермеры в белых рубашках держат коров за поводки. Только коров не было. Птиц тоже. Даже мыши, даже мухи. Ни шороха, ни звука. Была только тишина, затаившаяся в каждом сучке, в каждом заброшенном плуге, в каждом погнутом проводе, уходящем в никуда. Майк послушно шёл. Шинода ведь всегда был послушным. Даже когда внутри всё кричало: «Остановись.» Даже когда кожа покрывалась липким потом от ощущения, что его ведут не в дом, а в клетку. — Мы почти пришли, — обернулся Дейв и улыбнулся. Идеально. Правильно. Майк не ответил не потому что не хотел, а потому что не смог. Губы не разомкнулись, язык прилип к нёбу. Ферма вырастала из земли, как зуб мертвеца. Слишком прямые стены. Чистый, белый фасад, будто его только что покрасили. Стёкла — целые, блестящие. Даже трава была подстрижена, как под линеечку. Не может быть. Майк шептал это себе в голове, как заклинание, как молитву, которую читал, когда всё рушилось в день. Так не бывает. — Здесь всё под контролем, — сказал Дейв, почти нежно, приоткрывая металлическую дверь. Она издала короткий, ровный писк. Система жива. Внутри пахло холодом. Настоящим. Таким, который не от ветра, а от машин. Майк вздрогнул. Полы — гладкие серые. Освещение — ровное, холодное, без малейшего мерцания. Не ферма, а больница. Лаборатория. Он уже был в таком месте. Один раз был. Он шёл за Дейвом всё так же послушно. Но внутри всё металось, как зверь, которого снова засунули в клетку. Майк чувствовал, как внутри него медленно, неотвратимо пробуждается память. — Здесь будет безопасно, — сказал Фаррелл, бросив взгляд через плечо. И Шинода не сдержался: — Ты уверен? Дейв не ответил. Они подошли к двери, она открылась сама. Майк замер на пороге. Зал — большой, пустой, белый, посередине стоял стол, не деревянный. Операционный. И рядом — аппарат. Сканер. Рукав провода тянулся в стену, как щупальце. — Что это? — хрипло спросил Майк. — Мы хотим тебе помочь. — Кто — мы? — Те, кто строит мир заново. — Почему это место похоже на те лаборатории, где… — Где ставили опыты? — с усмешкой спросил Фаррелл. И замолчал. Пауза тянулась как вечность. — Потому что иногда, чтобы спасти то, что осталось — нужно повторить старое зло. Но с добрыми намерениями, — наконец сказал он. Майк сделал шаг назад. Только один. Но Дейв это заметил. — Ты боишься. — Да. — Значит, ты живой. — А ты? Фаррелл улыбнулся слишком идеально. На лице не дрогнул ни один мускул. — Вопрос, который стоит задать каждому из нас, — прошептал он. — Жив ли я… или просто ещё не умер. И Майк понял. Он попал в ад. Но теперь ад — белый, чистый и очень доброжелательный. Он ждал момента. Как охотник в вольере с тигром, только тигр — это ты сам, а клетка — чужая доброта. Фаррелл говорил без устали. То, как вывел из заражённой зоны целый автобус детей. Как прятался в канализации трое суток, пока на поверхности горели города. Как потерял кого-то, кого не называл. Говорил размеренно, уверенно. Как человек, который репетировал это много раз. Но Майк слышал фальшь — тонкую, как трещина в стекле. Слишком гладко, слишком героично, слишком… правильно. И всё это — на фоне идеальных коридоров, белых, ровных, будто с обложки журнала довоенной медицины. В углах не было паутины. Пыль не скапливалась. Воздух пах не смертью, а дезинфекцией. И этим всё и было невыносимо. Фаррелл подвёл его к боксу. Там, за стеклом, — лабораторная комната. Колбы, штативы, лотки. И внутри одной из колб — что-то янтарное, медленно переливающееся, как живое. — Это антивирус, — произнёс Дейв, глядя на Майка с какой-то театральной печалью. — Разрабатывали до конца. До того самого дня. Мы смогли довести его почти до совершенства… почти. Он осторожно взял колбу, задержал взгляд на ней, как на иконе, потом поставил обратно и выдвинул панель, которая, как оказалось, вела к нижней части стеллажа. Там были другие колбы. Десятки, с разными цветами, с разной вязкостью. Он что-то искал. Пальцы двигались быстро. Майк молчал. И в один миг, когда Дейв отвернулся, Шинода наклонился, незаметно сунул в рукав одну из прозрачных ампул. Её содержимое было мутным и чуть светилось. Он не знал, что это. Но интуиция — то единственное, что спасало его до сих пор. Она кричала: «Возьми!» Когда они вышли обратно к двору, солнце уже клонилось к закату. Небо было ржаво-розовым, как будто кто-то пролил кровь в краску. На капоте Импалы сидели Джо и Роб, будто с чужими лицами. У Хана была царапина на скуле. У Роба — выражение человека, который готов сдохнуть, лишь бы понять, что происходит. Майк пошёл к ним быстро, почти не прощаясь с Дейвом. — Подождите! — позвал Фаррелл. — Ты ведь ничего не сказал. Мы можем… — Позже, — бросил Майк. — Я просто выдохну. Но на лице у него была маска, но в груди — пожар. Он завёл Импалу с первой попытки. Машина рыкнула, как зверь, и ожила. — Сваливаем, — выдохнул он. — Что? — Джо даже не понял сначала. — А как же… — Поехали, мать вашу. Сейчас. Роб уже понял всё. Он прыгнул на переднее сиденье, захлопнул за собой дверь, перезарядил дробовик. Джо всё ещё сидел, ошеломлённый. — Чувак, ты шутишь?.. Это же Фени-… — Хан! В машину! — рявкнул Майк. — Сейчас! И Джо метнулся. Всё-таки инстинкт у него работал не хуже, чем у животных. Они вылетели с фермы как призраки, с визгом шин и запахом горелой резины. Майк не обернулся. Но он чувствовал — сзади что-то происходит. Там, в белом здании, где слишком чисто и слишком правильно, уже знали, что он взял одну из колб. Они ехали молча. Ветер залетал в салон через разбитую щель. За окном вечер становился ночью. Поля превратились в чёрные зеркала. Роб первым нарушил тишину: — Что ты видел? Майк не ответил сразу. Пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели. — Он лжёт. — Кто? — Дейв. Это… центр, - он коротко выдохнул. — Это не ферма. Это — лаборатория. Или часть её. Они что-то делают. — Ты что-то взял? — хрипло спросил Роб. — Да. Не знаю что., но что-то важное. Иначе не прятали бы. — Чёрт… — прошептал Джо. — Мы теперь мишени? — Мы всегда ими были, — отозвался Роб. — Но теперь они знают, кто мы. Майк кивнул. — И они пойдут по следу. Они ехали до глубокой ночи. Пока бензин не кончится, пока нервы не сдадут, пока весь мир не станет одной линией фара в темноте. А колба лежала у него за пазухой. И было ощущение, что она — не просто жидкость. Что она ждёт чего-то, как ждали те, кто остался в лабораториях, как ждали, когда кто-нибудь снова включит свет. *** В доме было слишком тихо. Даже ветер, будто затаив дыхание, не смел шелохнуться. Честер сидел на кухне. Перед ним — стол, покрытый царапинами и вмятинами от времени, как человеческое лицо — шрамами прожитых лет. На нём — три ножа, длинный точильный камень и пустая банка из-под кукурузы, в которой гасла окуренная сигарета. Пепел тянулся вверх, как тонкая струйка призрачной мысли. Беннингтон точил ножи с маниакальной сосредоточенностью. Каждое движение — в такт несуществующему маятнику. Металл скользил о камень, как воспоминание — по сердцу. Он не находил себе места. Не потому что не знал, что делать, а потому что знал: делать сейчас уже нечего. Майк ушёл. Без слова, без взгляда. Без надежды на возвращение. И в этом была не просто обида — нет, Беннингтон привык, что его бросают. В этом было предательство другого рода. Предательство без объяснений. Предательство, в котором ты — не враг, не друг, не любовник. Ты — никто. «Зачем мы вообще держимся за людей в этом мире?» — думал он. Всё стало пеплом. Законы распались, как гнилые стены. Ценности утонули в гниении тел. Что осталось? Лояльность? Но как держать верность тому, кто исчезает? Как прощать без причин, без слов, без писем? «Неужели снова?» — пронеслось внутри. Снова один. Снова с ножами, с тишиной, с этой чёртовой пустотой в груди, которая никогда не зарастает. Он точил быстрее, почти с яростью, будто хотел наточить не нож, а свою боль, сделать её острым клинком, от которого уже не увернёшься. Беннингтон дёрнулся, взглянул на него. Дэлсон стоял в дверном проёме в тени, без рубашки, с уставшими глазами. Брэд пытался уснуть, но сон не приходил. Он лежал на спине, глядя в потолок, где плясали тени от свечи, словно души тех, кого они потеряли. Он размышлял. О человечестве, отом, что делает нас людьми. Когда всё рухнуло, все эти стены из морали, обычаев, законов — что осталось? Любовь? Но сколько любви можно вынести в мире, где каждый шаг — на костях? Где даже дыхание — роскошь? Надежда? Но разве не она делает нас слабыми? Те, кто надеются, — страдают. Те, кто ждут, — умирают. Может быть, надо отпустить? А если человек — не больше чем мясо, то к чему вся эта мука? Зачем мы ищем тех, кто ушёл? Зачем жертвуем собой за других? «Может быть, потому что в этом и есть суть человека?» — мелькнула мысль. Не в выживании, не в пище, а в попытке сохранить тепло. Хотя бы крупицу, хотя бы в слове, в касании, в том, чтобы дождаться. Хоть кого-нибудь. Брэд перевернулся на бок, отвернувшись к стене. Ему было страшно. Не от того, что снаружи сновали мертвецы. А от того, что внутри пусто. На кухне Честер продолжал точить нож. Он уже не знал — точит ли его или просто держится за что-то. Иногда, в такие моменты, он вспоминал отца. Тот молчаливо чинил удочки или ножовку на веранде. Вроде бы просто работал руками, но на деле — разговаривал с болью. «А может, Майк не ушёл от нас. А просто ушёл от себя?» Беннингтон поднял взгляд на стену. — Майк… — прошептал он. — Ты же жив? Чёрт возьми, скажи, что жив… Но в ответ — снова тишина. Такая глубокая, будто сама смерть замерла, прислушиваясь. И снаружи, за окнами, что-то скреблось по дереву. Как будто само время пыталось войти внутрь.