Часть 12 Страница 223
9 декабря 2025 г., 15:30
Примечания:
https://t.me/SpermHorrora
тг: _Sperm_Horrora
Я пишу ещё одну страницу — значит я все ещё существую. И это прискорбно. Мне нравится это слово, я узнал его на английской литературе и мне оно так понравилось, что в мыслях я окрестил им свой неудачную повесится. Одну из. Слово “прискорбно" хорошо подходило не только к этому.
Я встал. Движения были медленными, тягучими, будто я продирался сквозь плотный, невидимый кисель. Мышцы дрожали от слабости, в висках стучало. Воздух в комнате был спертым, сладковато-кислым от запаха рвоты. Я не смотрел на пятно на простынях. Просто свесил ноги с кровати, и холод паркета обжег ступни.
Нужно было убрать, простыни, хоть мне и было лень. Именно лень, не страшно.
Я скомкал простыню, оторвал от матраса, потащил в ванную. Ткань была тяжелой, липкой, от нее шел тот самый удушливый запах — запах моего провала. Я сунул все в стиральную машину, засыпал порошка, нажал кнопку. Механический гул заполнил тишину. Так живое свидетельство превращалось в очередную бытовую проблему, которую нужно решать. Я знаю, что мама найдет простыни, повесит их сушиться и они будут готовы уже этим вечером.
Молча, тихо и без вопросов. Вся их семья состоит из этих трёх слов.
Душ. Вода была обжигающе горячей, но я почти не чувствовал ее. Я тер кожу мочалкой, пока она не покраснела, смывая с себя не только грязь, но и этот стыд. Он не смывался. Он въелся внутрь, под кожу, в кости. Я смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале — бледное лицо, пустые глаза. Оболочка. Она выдержала, слишком плотная зараза. Она должна была идти дальше.
Оделся. Не знаю во что, я такое не запомнил, да и обычно не замечаю.
Завтрак стоял на столе: овсянка, холодная, с комками. Я съел ложку. На вкус она была как мокрая бумага, как сырой гипс. Если жуется надо есть, закон выживания. Я проглотил, чувствуя, как комок спускается в желудок и застревает там, тяжелым, чудесным чудом. Помимо этого чуда в желудочной кислоте кружились те самые вчерашние таблетки. Они так давили и меня снова тошнило, но чай немного сгладил эти острые ощущения. Я надеюсь, что еда останется в желудке до следующего дня. А к боли я привык. Мне вообще уже не больно.
Потом, я допил чай — безвкусную, горячую жидкость. Очень горячую. Я пил и мне было больно, но я все равно пил.
Ритуал был соблюден. Видимость жизни поддержана. Я мог двигаться дальше.
Школа встретила меня привычным адом. Звуки ударялись о виски: смех, визг, грохот шкафчиков, топот. И все это на фоне моей головной боли и сдерживаемой тошноты.
Я шел, прижимаясь к стене, стараясь раствориться в штукатурке. Они были повсюду — эти куклы с нарисованными улыбками. Я воображал, что когда-нибудь стану хирургом и вырежу им эти гримасы. А вместе с ними и сердце. Если у них оно вообще есть.
Я шел и видел Марка, который вчера громче всех хохотал, когда я не ответил на вопрос. Сара, которая тут же подхватила и пустила шутку по рядам. Они шли ко мне навстречу, их лица расплывались в самодовольных гримасах. Они очень больно задели меня плечом в коридоре. И я не должен об этом жаловаться в своем и без того переполненном дневнике, но мне обидно, за то, что я не знаю, за что меня ненавидят.
Их смех отдался эхом в моих ушах, слился с гулом в голове. Но знаете, что? Я не чувствовал злости.
Только глубокую, тошнотворную(не от таблеток) ненависть. Тихую, такую, покрытую инеем и рвотой. Ненависть к их пустым глазам, к их легким жизням, к их уверенности, что мир вращается вокруг их тупых шуток. Что мир вообще всегда вращается вокруг таких как они. Ненависть к тому, что они существуют, дышат этим воздухом и занимают место, в то время как я, настоящий, медленно разлагаюсь изнутри.
Я пишу и буду писать, что захочу: Я настоящий. Я человек и у меня есть право! А они искусственные. И лица у них такие же – все одинаковые! А я настоящий и я хочу сказать…
МНЕ НУЖНО СКАЗАТЬ.
Что больше, чем их, я ненавижу себя.
Себя и только себя.
Ничто в этом мире не сравнится с моей ненавистью к себе. За эту слабость. За эту неспособность ответить, оттолкнуть, закричать. Мне было страшно повышать голос. За то, что я позволил им превратить себя в посмешище. Я просто слабый. За то, что мое тело, это жалкое предательское мясо, не сумело сделать единственное, что от него требовалось — тихо и навсегда отключиться. Я был клубком неудач, завернутым в кожу.
Уроки пролетели как один долгий, мучительный кошмар. Учителя говорили что-то о формулах, датах, законах, о литературе об искусстве. Их голоса доносились сквозь воду, слова теряли смысл, превращаясь в белый шум. Я смотрел в окно на серое небо и думал о кровавых ножах. О том, как они лежали в ящике кухонного стола, холодные, острые, простые. Оно не подвело бы. Оно было честнее моего тела, честнее всех этих людей вокруг.
Обед. Столовая. Запах подгоревшего масла и дешевого кетчупа. Я сел в углу, спиной к залу, и ковырял вилкой в макаронах. Они были резиновыми, безвкусными.
Говорят школа это второй дом. Спасибо большое, я чувствую это когда ем.
Я представил, как режу их ножом. Всех. И близких и любимых и ненавистных и себя. Как разрезаю всех на свете, как что-то мягкое, податливое.
После уроков я не пошел домой сразу. Я бродил по улицам, пока не стемнело, пока фонари не зажглись желтыми, больными глазами. Дом. Снова дом. Отец не было, потому что сегодня служба и я об этом помню. Я поздоровался только с мамой, но в ответ тишина. Как обычно. Никто не спросил, как день. Никто не увидел, что края моего мира окончательно осыпаются, превращаясь в черную пыль. Во мне снова проснулась ненависть. Аж до боли в груди, я до сих пор ее чувствую на кончиках пальцев.
Эта ненависть, холодная и тяжелая, как свинец, заполнила меня до краев. Она была направлена и на них — на этих двух людей, которые создали оболочку и забыли вдохнуть в нее жизнь. Или высосали её, я не знаю…
В своей комнате я закрылся, как и обычно. Тишина снова сгустилась, но теперь она не была пугающей. Она была насыщенной, густой, как сироп. В ней звенела только одна мысль.
Я спустился на кухню, когда в доме воцарилась ночная тишина. Снова. Выдвинул ящик. Среди поварешек и открывалок лежал обычный кухонный нож. Не большой отцовский тесак для мяса, а аккуратное лезвие с узким, острым концом. Я взял его. Рукоятка была гладкой, холодной. Совершенной.
Вернувшись в комнату, я сел на край кровати, на чистой, без запаха, простыне. Закатал штанину. Безопаснее места я не придумал. Кожа на голени была бледной, почти прозрачной, под ней синели тонкие вены. Я провел подушечкой пальца по икре. Ничего не чувствовал.
Я приложил лезвие. Холодок металла заставил кожу слегка покрыться мурашками. Я надавил. Не резко, не в порыве. Медленно, с постоянным, растущим усилием, как режут плотный, слегка зачерствевший хлеб.
Вот он момент когда я понял, что открыл для себя искусство. Искусство – резать и чувствовать. Я распишу его поминутно.
Сначала было только давление. Потом — резкий, чистый, почти хирургический разрез. Белая линия, и через мгновение ее заполнила алая, густая кровь. Она выступила не сразу, будто не веря, что ее зовут наружу, а потом потекла ровной, медленной струйкой. Восхитительно красиво.
Ох, эта Боль. Она пришла не сразу. Сначала было только удивление от яркого цвета на фоне бледной кожи. Потом — жжение. Острое, четкое, настоящее. Оно пронзило онемение, как игла протыкает вату. Хорошо.
Я вздохнул. Глубоко. Впервые за долгое время я чувствовал. Не тупую, разлитую по всему телу агонию, а конкретную, локализованную боль. Она была ясной. Честной. Доказательством того, что я все еще здесь, внутри этой оболочки. Что я могу хоть что-то изменить, хоть какой-то след оставить.
Я провел лезвием еще раз. Рядом с первым разрезом. Тот же медленный, методичный нажим. Еще одна красная линия. Еще один поток жжения, сливающийся с первым. Крови стало больше. Она текла по коже, теплая и липкая, капала на пол. Это был беспорядок, который я создал. Физическое, неоспоримое свидетельство моего внутреннего состояния. Не спрятать в стиральную машину. Не смыть под душем.
Боль пульсировала, ритмично, в такт стуку в висках. И вместе с ней пришло странное, извращенное облегчение. Ненависть не ушла. Она никуда не делась. Но теперь у нее был выход. Было действие. Было доказательство.
Я смотрел на свои ноги, на эти две красные, плачущие линии. Они были уродливыми. Они были болезненными. Но они были моими. Единственной правдой в этом мире лжи и безразличия.
Я знал, что завтра нужно будет скрыть это. Надеть длинные штаны. Терпеть жгучую боль при каждом шаге. Притворяться, что все в порядке.
Но сейчас, сидя в луже собственной крови, чувствуя ее теплоту и щиплющую боль ран, я впервые за долгое время не чувствовал себя ничем. В этот раз, я чувствовал азарт. Чистой, возбуждающие азарт от собственных действий. Это было начало. Или конец. Уже не важно, это было восхитительно. Знаете мне так нравятся эти слова, что я пожалуй напишу их снова.
Восхитительно. Азартно. Сексуально. Возбуждающие.
Я знаю, что радоваться нечему, ведь цикл продолжался, но теперь в нем появился новый, тайный ритуал. Такой манящий, интересный. И мне жалко снова сказать – восхитительный. Ритуал, в котором я наконец-то мог быть хоть сколько-то честен.
За окном был все тот же бледный, безразличный рассвет. Но теперь я смотрел на него, сжимая в руке окровавленное лезвие, и внутри, сквозь ненависть и пустоту, тлела крошечная, уродливая искра чего-то, что почти походило на контроль.
Засыпая я впервые улыбнулся. Я этого не хотел и мне не нравится своя улыбка, но она все равно сама появилось.
Странно.
Примечания:
https://t.me/SpermHorrora
тг: _Sperm_Horrora
