Тот, кто остался

Вытянувшись во весь рост на продавленном диване и натянув плед до самого подбородка, Гэвин смотрел в потолок, где свет медленно отвоёвывал комнату у темноты — ещё не рассвет, но уже и не ночь. В наушниках долбила музыка — старые треки, которые он собирал ещё в молодости, во времена телефонов со слотами под microSD. Он давно перестал разбирать текст: басы просто вибрировали где-то под черепом, не столько спасая от гнетущих мыслей, сколько отвлекая. Этой ночью Гэвин ни на минуту не сомкнул глаз. Ни разу не забылся и не отключился. Просто лежал, пристроив затылок на низком подлокотнике. Сердце бешено колотилось, а внутренности будто набили стекловатой — всё ужасно горело и зудело. Когда потолок окончательно посерел и утро пробралось сквозь тонкую занавеску, Рид с нажимом провёл ладонью по лицу, вдавливая пальцы в закрытые веки до оранжевых мушек. Он пережил свою первую ночь без вечерней дозы. Впрочем, «пережил» звучало слишком громко для человека, пропустившего всего один приём. Отмени он разом три, когда пил курсом, — было бы в разы хуже. Но даже так его непрерывно знобило. Пытаясь найти удобную позу, он ворочался с боку на живот, натягивал колючий плед до горла, а через минуту срывал его, задыхаясь от духоты, чтобы вскоре укрыться вновь. Печка не справлялась: сколько дров ни подкидывал, сквозь щели в рамах тянуло сквозняком. А может, его просто било в лихорадке. Рид стискивал зубы, тёр грудь, царапал кожу, лишь бы хоть как-то унять этот омерзительный внутренний зуд. Даже не закрывая глаз, Гэвин продолжал видеть кошмары — обрывочные, как слайд-шоу на старом проекторе, где один кадр с щелчком сменяет другой. Короткие сцены, чужие крики, резкие вспышки образов. Он видел всё это наяву, в тёмных углах комнаты, и от этой чехарды хотелось с головой зарыться под плед, уткнуться лбом в спинку дивана, лишь бы не смотреть. Но это бы не помогло: ужасы гнездились внутри, а не снаружи. В какой-то момент посреди этой бесконечной ночи он вдруг подумал: хорошо, что у него отобрали табельное перед вылетом на остров. К лучшему, что под рукой нет ни ствола, ни патронов. Окажись здесь пистолет, Рид бы не сдержался. Принялся бы палить по ползающим по стенам теням, по смазанным силуэтам, которые будто перешёптывались со всех сторон. Высадил бы весь магазин, оставив лишь один патрон, который приберёг бы «на особый случай». А затем осел бы на пол, прямо в лужу чего-то тёплого и красного, затекающего в щели между досками. И всё бы наконец закончилось. Если верить предостережениям психолога, следующая ночь должна пройти ещё тяжелее: любая отмена действует с нарастающей силой, и ему только предстоит в полной мере оценить её последствия. С протяжным вздохом Гэвин сел, разминая шею и ноющие плечи. Вытащив один наушник, а затем и второй, он лишь теперь осознал, насколько громко трещит в углу буржуйка и как надрывно воет за окном ветер. Растерев ладонью пересохшее, саднящее от жажды горло, детектив с трудом поднялся на ноги. Кран в ванной заскрипел, выкашливая воздух вперемешку со ржавчиной, прежде чем из гусака наконец полилась тёплая вода. Рид опёрся обеими руками о край раковины. Подняв голову, он устало посмотрел в пыльное зеркало, которое отражало блики, пятна и размытый контур силуэта — будто даже оно не хотело признавать в нём живого человека. Выудив из стаканчика приготовленную с вечера щётку, он выдавил на неё полоску пасты и рассеянно принялся чистить зубы. Терапевт не раз твердила ему о важности бытовой рутины: «Гэвин, даже если вы не видите в этом смысла и совершенно не испытываете желания — заставляйте себя вставать утром и делать то, что делали до депрессии. Побрейтесь, приготовьте завтрак. Это банальные, но необходимые вещи. Ритуалы. Ваш способ вернуть контроль над телом, а через него — и над собственным разумом». Он тогда бросил что-то язвительное вроде: «А если мой утренний ритуал состоял из стакана рома и трёх сигарет?» Но врач не смутилась. Она спокойно парировала, что даже такие привычки лучше, чем ничего. Кофе с табаком в разумных пределах она допускала, однако любой алкоголь оставался под строжайшим запретом. Натянув рукав свитера на запястье, Гэвин протёр им зеркало, оставляя на стекле мутные разводы. Сквозь них проступала неприятная правда: лицо того, кто перестал следить за собой не от лени, а оттого, что на это не было сил. Сплюнув пасту в раковину и прополоскав рот водой с резким металлическим привкусом, Рид умылся. Затем бросил на отражение ещё один мрачный, оценивающий взгляд. — Сегодня побреюсь, — пробормотал он под нос. Отодвинув шпингалет, Гэвин открыл дверь и по скрипучим ступеням спустился в подвал. Тело давно превратилось в механизм, требующий обслуживания строго по расписанию, а не по физической потребности. Только сейчас он вдруг понял, что в последний раз ел ещё прошлым утром, в Детройте: половину тоста с остатками плавленого сыра со дна банки. Он давно потерял чувство голода и вспоминал о еде, лишь когда желудок сводило сосущей болью. Дёрнув за цепочку, он зажёг лампочку. Свет выхватил из полумрака ряды одинаковых жестяных банок на стеллажах. Гэвин провёл пальцами по крышкам, смахивая пыль, и не глядя взял первую попавшуюся. Фасоль или мясо в соусе — не имело значения. Подхватив заодно канистру с водой, он не стал задерживаться и побрёл обратно наверх. Усевшись за стол, Гэвин потянул за алюминиевый язычок. Приторный дух дешёвых консервов ударил в нос, вызывая тошноту. Пересилив себя, он взял ложку, вяло перемешал содержимое и отправил в рот. Глотал на автомате, не отрывая взгляда от окна, за которым снежная равнина начиналась прямо у стекла и уходила в абсолютное никуда. Полное отсутствие перспективы — в прямом и переносном смысле. Мелькнула мысль о том, что неплохо бы составить расписание. Придумать ежедневную рутину, найти хоть какое-то занятие, чтобы не свихнуться от безделья. Пустая банка звякнула о край мусорного ведра, и Гэвин принялся натягивать одежду: термобельё, тёплый свитер, ветровку, а поверх — плотную куртку и ватные штаны. Стоило шагнуть за порог, как мороз тут же впился в лицо, будто в отместку за то, что Рид пережил эту ночь и всё-таки встретил новый день. Снова зацепившись за сраный гвоздь, детектив вполголоса выругался. Затем потянулся, разминая задеревеневшие плечи, и заметил: ветра не было. Ни дуновения. Над островом повисла абсолютная тишина — будто сама природа притаилась в ожидании чего-то скверного. Рид обошёл двор. Заглянув за дом и бегло осмотрев сарай для дров и деревянный туалет, он зашагал к тому месту, где прошлым вечером обнаружил вмёрзшего в лёд андроида. Нужно было убедиться, что находка — не галлюцинация и не плод больного воображения. Но нет — груда пластика оставалась там же. Белоснежный корпус всё так же по пояс торчал изо льда. Голова оказалась вморожена лицом вниз, так что на виду оставался лишь гладкий затылок с раскуроченным разъёмом у основания шеи. От этого зрелища внутри сперва всё похолодело… а затем завелось, будто кто-то дёрнул пусковой шнур бензопилы. Пластиковые мрази. Уёбки. Ненависть захлестнула так стремительно, что Гэвин сам не заметил, как сорвался с места и со всей дури вмазал ботинком по виску машины. Ледяная корка треснула, осыпавшись на снег мелкой крошкой. Рид ударил снова, с ослепляющей яростью целясь прямо в черепушку. Боль прошила пальцы даже сквозь жёсткие мыски берцев. Башка дёрнулась, но не поддалась, и это лишь сильнее распалило злобу. — Ненавижу, — прорычал он, нанося очередной удар — теперь уже по шее. Бил, пока в глазах не потемнело, пока белый пластик не покрылся сеткой трещин, пока у него самого не сбилось дыхание. С каждым новым ударом в памяти всплывали накрытые флагами гробы, лужи крови на асфальте и каждый рвущий перепонки крик — и Гэвин молотил по машине так, будто мог этим хоть что-то исправить. Отмотать время назад. Отомстить. Оступившись, он чуть не упал, но удержал равновесие и продолжил. Остервенело, до тех пор, пока не услышал собственный хрип, вырывающийся из груди. Пока пальцы на ногах полностью не онемели, в ушах не поднялся пронзительный ультразвук, а красная пелена окончательно не застлала глаза. Хотелось, чтобы эта башка отлетела, раскололась на куски, чтобы на морозе остались лишь осколки, провода — или что там ещё напихано у этих ублюдков вместо мозгов. Остановился лишь тогда, когда почувствовал, что лёгкие горят огнём. Пошатываясь, он нависал над этим куском дерьма, с шумом заглатывая морозный воздух. — Тварь, — прошипел детектив, сплюнул и отвернулся. Двинулся прочь, пытаясь успокоиться. Скрип снега под ботинками действовал умиротворяюще — приятный хруст, когда крепкий мороз сковывает наст. Такие звуки не меняются, сколько бы лет ни прошло. Он любил этот скрип ещё в детстве, когда Детройт был совсем другим. Не сияющим мегаполисом будущего, а унылой, местами обветшалой индустриальной дырой с чадящими заводами, во все времена приводившими в ужас экоактивистов. Сюда они с семьёй частенько выбирались из своего Лансинга — сходить в кино, заглянуть на ярмарку и побродить по парку аттракционов. Тогда над дверями дешёвых лавок ещё звенели колокольчики, на улицах пахло свежей выпечкой, карамелью и жареными орехами, и никто вообразить не мог, что спустя двадцать лет именно здесь забьётся сердце технологической революции. Он своими глазами видел, как всё это начиналось — не сразу с марша андроидов по улицам, а постепенно, как туман, расползающийся по низинам. Сперва — вирусные ролики от Boston Dynamics с их дурацкой робособакой, получающей пинки от инженеров. Затем появились говорящие колонки с искусственным интеллектом. Чэн тогда живо интересовалась всеми этими новшествами: первой оборудовав систему умного дома, она постоянно восторгалась способностью нейросетей поддерживать разговор так, что не отличишь от настоящего человека. Люди начали беспокоиться позже, когда на складах Amazon запустили механических грузчиков, пахавших круглосуточно, без перекуров и сбоев. Тысячи работяг оказались на улице, разгорелся скандал. Рид же наблюдал за этой паникой со скепсисом, будучи уверенным: уж его-то сфера в полной безопасности. Зачатки тревоги появились после новостей о том, что кибернетические псы больше не валятся с ног от первого же удара, а нью-йоркская полиция массово закупает их для патрулирования неблагополучных районов в тандеме с дронами. На выставках современных технологий всё чаще демонстрировали неуклюжие машины, старательно учившиеся улыбаться, подавать напитки и смешивать коктейли. Огромные корпорации, гонясь за трендами, принялись тестировать аниматронных консультантов — реалистичных роботов, которых усаживали за стойки ресепшена для встречи посетителей. Даже тогда Гэвин продолжал зубоскалить вместе с офицерами в курилке: вроде ещё немного — и придётся проходить весь конфетно-букетный период, прежде чем вставить резиновой бабе. Однако под этой напускной бравадой уже зрела растущая неуверенность от того, как быстро меняется всё вокруг. Детройт начал распухать от денег — от бесконечных инвестиций и стеклянных небоскрёбов, выросших на месте старых фабрик. Вся кремниевая братия грызла друг другу глотки, пробиваясь к вершине технологического Олимпа. Каждый из них чуял, что близится грандиозное открытие, способное перевернуть мир, и жаждал добраться до него первым. И когда гонка разогрелась настолько, что воздух плавился от пафосных пресс-релизов и вылизанных презентаций, появился тот, кто лениво сел за руль грузовика и просто переехал весь этот муравейник с копошащимися IT-гигантами. Элайджа Камски создал «Тириум 310», в одночасье превратив многомиллиардные игрушки конкурентов в такие же пережитки прошлого, как стационарные телефоны, пейджеры или факсы. Гонка окончена, победитель объявлен, а остальные могут сходить подрочить на его прототипы. Город запестрел голографическими билбордами «Киберлайф». Вскоре даже в их департаменте в шутку заговорили о том, что неплохо бы заиметь такого напарника, который не спит, не ест, без лишних вопросов подменит на смене и заодно избавит от ночных патрулей. Сам Гэвин над этими шутками больше не смеялся. Всё чаще возникало ощущение, что он живёт в моменте, о котором когда-нибудь снимут фильмы, напишут книги и который непременно войдёт в учебники истории. Кто бы мог подумать, во что это выльется в итоге. Всё началось — и одновременно закончилось — в тот день, когда в их департамент прислали Коннора. Андерсон, с его хронической непереносимостью андроидов, внезапно оказался в паре с машиной. Гэвин думал, что наблюдать за этим будет пиздец как смешно, приготовившись от души позлорадствовать. Тогда он ещё понятия не имел, что страх может вонять пластиком. Не знал ровно до того момента, пока не оказался за зеркалом Гезелла в комнате наблюдения. Коннор вёл допрос девианта, прирезавшего своего хозяина-наркомана. Привалившись к стене, Рид наблюдал за процессом со скептической ухмылкой, ожидая, что тостер непременно облажается, но на каком-то этапе осознал, что сам сжимает кулаки до побелевших костяшек — с такой силой, что ногти до боли врезаются в ладони. Гэвин не понимал, откуда взялось это чувство, но оно холодным языком мазнуло по позвоночнику. Если Коннор сумел расколоть загнанного в угол девианта, которому уже нечего терять, значит, эта машина способна вывести на чистую воду кого угодно. Люди смотрят глазами: они замечают лишь то, что им позволяют увидеть. А RK800 не смотрел — он читал. Видел гораздо больше, чем положено. Больше, чем вообще возможно. А что, если он посмотрит на него? Не мимоходом, а в упор. Перехватит случайный, неосторожный взгляд, брошенный на симпатичного мужика, — и, каким бы равнодушно-похуистичным ни казалось лицо Гэвина окружающим, андроид всё поймёт. Безошибочно вычислит, на кого у Рида встаёт. Какие образы его заводят. Какие фантазии посещают. Как он швыряет грязные салфетки в мусорку и с отвращением гасит монитор, старательно избегая отражения в чёрном стекле. И даже если Гэвин вычистил историю браузера, даже если сидел исключительно в режиме инкогнито, даже если разыгрывал эти сюжеты только у себя в голове — пластиковый гондон всё узнает. По сокращению зрачков. По скачущим биоритмам. По сбившемуся дыханию. Без труда раскопает его пустые профили на Grindr и Scruff — пусть даже там нет ни личных данных, ни фотографий. И что потом? Поделится с кем-нибудь, чтобы поддержать разговор? Попытается манипулировать? Шантажировать? Или просто сохранит этот факт в своей башке как характеристику «детектива-пидораса»? А когда однажды ему вышибут мозги, кто-нибудь вскроет его чёрный ящик — и вытащит наружу всё, до последней грязной детали. С того самого дня, как эта паранойя впервые сомкнулась на его горле, Гэвин больше не расслаблялся ни на минуту. Он всё чаще напрашивался на работу в поле, лишь бы пореже отсвечивать в департаменте. Если же всё-таки приходилось возвращаться в управление, Рид прятался за терминалом: отвечал односложно, отмахивался от любых предложений выйти на перекур и старательно делал вид, будто по уши завален отчётами. Он никак не мог отделаться от ощущения, что Коннор постоянно где-то рядом. Что тот непрерывно следит за ним через камеры, считывая реакции, мимику и жесты — даже когда самого андроида вообще нет в здании. Полный абсурд, конечно. Они сталкивались лицом к лицу ровно один раз, там, в допросной. Машине должно быть абсолютно похуй на такого, как он. Головой понимал: это уже ненормально и смахивает на манию преследования. Пытался убедить себя, что всё это — лишь игра воображения. Самовнушение. Но вскоре Коннор зашёл на кухню, пока он трепался с Тиной. Просто завернул, будто по чистой случайности, и поздоровался. Не с Чэн. Не с ними обоими. А с ним. Какого хрена? Тело вмиг напряглось. Кровь застучала в висках, ладони тут же вспотели, а на лбу выступила испарина. С трудом оторвав взгляд от столешницы, Рид вскинул голову — и увидел, что Коннор смотрит. Внимательно. Слишком, блять, внимательно. Тут же окатило волной животного страха, будто за ворот ветровки сунули кусок льда. Ощетинившись на автомате, Гэвин пошёл в атаку первым. Провоцируя и огрызаясь, он цеплялся за любые слова, лишь бы заполнить тишину. Задавал откровенно идиотские вопросы, лихорадочно придумывая их на ходу. Поинтересовался, что за модель перед ним, хотя секундой ранее сам же в упор пялился на серийный номер, выбитый огромными белыми цифрами на сером пиджаке. Прикрываясь агрессией, пытался отвести внимание от своей паники, маскируя ее вспышкой аффекта. Ему позарез нужен был конфликт — любой повод пулей выскочить с кухни и сбежать, не показавшись при этом трусом. Но андроид не реагировал на нападки. В конце концов, когда робот невозмутимо заявил, что подчиняется исключительно Андерсону, у Гэвина сорвало стоп-кран. Смесь стыда, ярости, унижения и ужаса выплеснулась наружу. Прежде чем Рид успел осознать, что делает, он уже впечатал кулак машине под дых — рефлекторным, отработанным на курсах ближнего боя ударом. Он не ожидал, но Коннор согнулся пополам и упал на одно колено. Наклонившись, Рид предупредил: «Держись подальше. В другой раз я тебя жалеть не буду». И наконец сбежал. Моргнув, Гэвин очнулся и обнаружил себя перед воротами ангара. Не помнил, как сюда добрался: ноги принесли сами, пока мысли блуждали в бесконечном лабиринте навязчивых воспоминаний. Пошарив по карманам и нащупав связку ключей, детектив выбрал нужный и с усилием вогнал его в промёрзшую скважину. Раздался скрежет металла, затем — короткий щелчок. Гэвин потянул за ручку, однако створка не поддавалась, упёршись в заметённый снегом порог. Сжав зубы, он изо всех сил дёрнул за приваренную ручку, и та наконец поддалась. Стоило шагнуть внутрь, как дверь за его спиной с лязгом захлопнулась, и по ангару разнеслось гулкое эхо. Он неспешно двинулся вперёд, к укрытой брезентом громоздкой лодке, которая накануне пробудила в нём нечто, отдалённо похожее на любопытство. За долгие месяцы беспросветной фармацевтической апатии Рид почти разучился распознавать это редкое чувство. Подойдя вплотную, он принялся распутывать завязки чехла. Возня с тугими узлами оказалась на удивление медитативной. Как только последний из них поддался, Гэвин ухватился за край и рванул ткань на себя. Брезент с шорохом сполз на бетонный пол, подняв облако серой пыли, и Рид наконец увидел то, что скрывалось под ним. Старый, но всё ещё внушительный катер. Крепкий корпус с выцветшим армейским покрытием — когда-то, вероятно, серо-зелёным, а теперь исполосованным ржавыми потёками вдоль заклёпок и белёсыми пятнами высохшей соли. Гэвин провёл рукой по рёбрам обшивки: пальцы почти ласково скользнули по шероховатой, местами потрескавшейся краске. Неспешно обойдя судно ещё раз, он хлопнул ладонью по борту, пытаясь на слух определить, насколько глубоко коррозия успела погрызть металл. Однако ответный гул оказался воодушевляюще звонким. Не выдержав, он подтянулся на холодном поручне и перемахнул через борт. Корпус под ним скрипнул, выражая недовольство тем, что его тревожат после стольких лет забвения. На корме всё ещё торчал крепёж от пулемётной турели — пустой, искорёженный: оружие явно вырывали прямо с корнем в спешке. Сквозь мутные стёкла кабины детектив разглядел приборную доску: два заржавевших рычага, ряд тумблеров, старую радиостанцию с облупившимися кнопками и грязную наклейку PROPERTY OF U.S. NAVY. Задержавшись у рубки, Гэвин шагнул на корму и присел возле транца. Нащупав защитную крышку, он поддел её и сдвинул в сторону, чтобы осмотреть места крепления подвесных моторов. Взгляду открылись две проржавевшие, изъеденные коррозией площадки со сгнившими болтами. Одна оказалась выломана почти целиком, вместе с уплотнителем, а вторая держалась на честном слове. Он наклонился ещё ниже, щурясь в полумраке и нащупывая пазы креплений. Первая площадка зияла пустотой: мотор отсюда давно скрутили — возможно, ещё во время эвакуации базы, а то и раньше. Зато второй движок оставался на месте. Склонив голову, Гэвин протёр большим пальцем ржавую гравировку, чтобы подтвердить свою догадку: перед ним и впрямь был Mercury. Провода торчали кое-как, а топливный шланг потемнел и напрочь задубел от холода. Судя по всему, агрегат не заводили целую вечность, однако внешне он казался вполне исправным. В рубке Рид опустился на корточки и заглянул в отсек под рулевой консолью. Внутри царил мрак, но в луче телефонного фонарика быстро проступила всё та же картина: окисленные контакты, выдранный жгут проводов и треснувший от мороза аккумулятор, притянутый к лотку металлической скобой. Рассматривая эти потроха, он на какую-то долю секунды испытал почти детское возбуждение. Будто перед ним покоилась не груда ржавого хлама, а настоящая головоломка, которую хотелось разгадать. Выпрямившись, Гэвин провёл ладонью по штурвалу. Тот подался с лёгким сопротивлением — значит, рулевую колонку не заклинило, просто прихватило наледью. Пока пальцы задумчиво скользили по холодному металлическому ободу, мозг уже расставлял галочки: одного из двух движков нет, зато консоль цела; корпус не пробит; электрика подгнила, но не критично; топливные баки — если от них вообще что-то осталось — придётся проверять через горловину. Всё это напоминало те времена, когда он с энтузиазмом помогал отцу перебирать старые грузовики. Разбирал карбюратор на расстеленной тряпке, проворачивал ржавые гайки разводным ключом под строгим, оценивающим взглядом. Это были единственные моменты, когда он чувствовал, что старик им действительно доволен. И потому старался изо всех сил, лишь бы угодить. Лишь бы выцепить скупое «молодец», ради которого был готов стирать ладони до кровавых мозолей и крутить болты до глубокой ночи. — Я когда-то воскресил дизельный Duramax LML с убитой топливной рампой и глючащим датчиком давления, — доверительно сообщил он груде металлолома, вытирая измазанные окисью пальцы о штанину. — Твой Mercury здесь и близко не стоял. Может, что-нибудь и сможем придумать.

***

Послеобеденные часы в департаменте всегда тянулись сонно. Казалось, будто в воздухе плавает невидимая пыльца, от которой хотелось просто уронить голову на столешницу и отрубиться до самого конца смены. Стрелка издевательски медленно подползала к трём. Солнце било сквозь жалюзи, дробясь на золотые полосы. Закинув ботинки на край стола, Гэвин лениво клацал мышкой, пролистывая сводку поступивших дел. Офис жил своей привычной жизнью — настолько размеренной и будничной, что весь этот бардак казался по-своему уютным. Где-то щёлкал степлер, кто-то со скрипом отодвигал стул, а из-за дальнего стола вслед за звонко упавшей ручкой донёсся приглушённый мат. Гэвин потянулся за кружкой, сделал глоток давно остывшего кофе и скучающе обвёл взглядом отдел. Андерсон, по обыкновению проторчавший всю ночь в баре «У Джимми», вместо законного обеда дремал прямо за своим столом. Уткнувшись лицом в ладонь, лейтенант периодически всхрапывал. Перед ним светился монитор с недописанным отчётом, о котором нетерпеливо напоминал мигающий курсор. Крис, ссутулившись, тоскливо ковырял вилкой в пластиковом контейнере с чем-то отвратительно здоровым: брокколи, пресным рисом и варёной куриной грудкой. Супруга всерьёз занялась его правильным питанием. Из коридора вырулил Уилсон, придерживая согнутую в локте руку с зажатой под бинтом ватой. Майлз уже заделался почётным донором и таскался в Красный Крест как на вторую работу ради дополнительных отгулов. — Говорят, здоровое питание продлевает жизнь. Теперь понятно, почему ты выглядишь так, будто живёшь уже вторую, — хмыкнул он, падая на стул напротив Миллера. Крис одарил его мрачным взглядом. — Да шучу я, сделай лицо попроще. — Ты бы там поаккуратнее, — протянул Гэвин, неспешно опуская ноги обратно на пол, — а то сдашь случайно вместе с кровью ту единственную молекулу продуктивности, что в тебе ещё шевелится. — А у тебя-то самого есть что сдавать? — парировал Майлз, устраиваясь поудобнее и прижимая руку к груди. В отдел вернулся и Тони Декарт, бережно неся в ладони гофрированную картонную лодочку со здоровенным хот-догом. Сосиска в румяной поджаристой булке буквально утопала в расплавленном сыре и щедрой порции кетчупа с горчицей. — Изверг, — возмущённо простонал Миллер, отодвигая контейнер с постной курицей. — У тебя совесть вообще есть? — Извиняйте, парни, в закусочной сесть было негде, — пожал плечами Декарт. Он устроился за своим столом и выудил из шуршащего пакета ещё и луковые кольца. — Скажите спасибо, что я не взял крылышки. От них стоит такой запах, что вся улица захлёбывается слюной. Готов поспорить, у Джефферсона, нашего нового коронера, клиенты с прозекторских столов поднимутся и выстроятся в очередь, стоит им только унюхать всё это через подвальное окно. — Слышал? Скажи человеку спасибо, — рассмеялся Гэвин, с удовольствием наблюдая, как взгляд Криса сделался совсем уж грустным. — Ну ты прям святой, Тони. Только вместо нимба — луковое кольцо в панировке. Тот что-то невнятно пробурчал с набитым ртом, когда из комнаты отдыха показалась Тина. Она держала телефон перед собой, включив фронтальную камеру. Судя по непривычно мягкому выражению лица и тёплому тону, она разговаривала с матерью по видеосвязи. — Вот, смотри, — щебетала Чэн, переводя объектив на своё рабочее место. — Мне выдали новое кресло. Ты видишь? Видишь, говорю? Да, с ортопедической подушкой. То самое, о котором я тебе вчера рассказывала. — Господи, — пробормотал Гэвин, вскинув брови. Наблюдая, как она направляет камеру в сторону коллег, он тихо добавил: — Опять это ебучее реалити-шоу. Миллер приветливо улыбнулся и помахал. Тони, не выпуская свой хот-дог, торопливо кивнул, чуть не подавившись. А когда очередь дошла до Гэвина, тот просто прикрыл лицо ладонью и бросил короткое: «Отвали». Тина поболтала ещё пару минут, после чего попрощалась и сунула телефон в задний карман. — Мама просила показать, как проходят мои рабочие будни, — пояснила Чэн. — Я вела запись экрана, так что могу перекинуть — покажете себя потомкам. А то забудется, как мы тут героически сражались с бумагами и диареей от уличных тако. — Потомки… — насмешливо повторил Уилсон, переводя взгляд на Гэвина. — Надеюсь, ты, Рид, размножаться не планируешь. Я, знаешь ли, безмерно уважаю твой вклад в защиту нации: тридцать шесть лет — и ни одной капли твоей ДНК в общественном генофонде. Благородно и патриотично. Нисколько не смутившись, Гэвин продемонстрировал ему средний палец. — Рассуждать о потомках, когда нас могут грохнуть в первой же подворотне, — чересчур оптимистично даже для вас, наивных придурков. — Если вести себя, как ты, размахивая пушкой, как флагом на баррикадах, — улыбнулся Миллер, подцепляя вилкой кусок брокколи, — тогда да. Но адекватные люди предпочитают сначала думать, а уже потом лезть на рожон. Мы вот с Линдой планируем ещё двоих. Как минимум. — Это чтобы было кому передать по наследству твою коллекцию забракованных Фаулером отчётов? — хмыкнул Майлз. — Судя по результатам последней аттестации в тире, тебе придётся очень постараться, чтобы попасть целых два раза, — подхватил Рид с кривой ухмылкой. — Очень смешно, — поморщился Крис. — Спасибо, ребята. Приятно знать, что моя карьера и личная жизнь всё ещё остаются главным материалом для вашего дерьмового стендапа. Не дай бог кто-то из вас двоих вдруг проявит человечность — я тут же подам рапорт о подозрительном поведении. Или начну подыскивать бункер на случай апокалипсиса. Гэвин уже открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг услышал тонкий назойливый писк и метнул на Тони гневный взгляд. — Ну ты и козёл, Декарт. Притащил на себе сраного москита. Рид запрокинул голову, пытаясь высмотреть жужжащую тварь, но внимание зацепилось за другое: лампа под потолком коротко моргнула, вспыхнула чуть ярче — и погасла. Из щелей под плинтусом потянуло ползущим холодом. Всё вокруг разом выцвело, моментально потеряв краски. В недоумении опустив голову, Гэвин уставился на Декарта, который с деловитым равнодушием продолжал жевать. С противоположного края булки медленно сочился кетчуп, капля за каплей выдавливаясь наружу и падая Тони прямо на рубашку. — Вот чёрт, — растерянно пробормотал Декарт. Поднявшись, он посмотрел на испачканную форму и провёл по пятну мизинцем, размазывая красный след по ткани. А потом вскинул глаза на Гэвина — и что-то в его лице изменилось. Зрачки стали стеклянными, абсолютно пустыми, как у куклы. В следующую секунду ноги офицера подломились. Дёрнувшись всем телом, будто в эпилептическом припадке, Декарт рухнул на пол. На его груди, под сбившейся патрульной курткой, начала проступать настоящая кровь. Густая, почти чёрная, она медленно расползалась по плитке тёмной лужей. Гэвин вскочил так резко, что стул на колёсиках отлетел в сторону, с грохотом врезавшись в соседний стол. Рид в ужасе обвёл опенспейс взглядом, но вокруг царило спокойствие, словно ничего такого не случилось. — Эй! — заорал он… или, по крайней мере, попытался, но не издал ни звука. Оторвавшись от терминала, Уилсон всё же поднял на него взгляд. Офицер неторопливо отлепил от вены вату — и из прокола тут же хлынула кровь: вязкая и тёмная. Лицо Майлза вытянулось в недоумении. Он попытался прижать тампон обратно, зажать рану, но багровая жижа уже хлестала сквозь пальцы, заливая клавиатуру и ручьями стекая со столешницы. Покачнувшись, Уилсон завалился набок и слетел со стула. Он исчез за офисной перегородкой, и остолбеневшему Гэвину остались видны лишь его ботинки. Снова рванувшись вперёд, Рид приложил неимоверное усилие, но всё равно не смог сдвинуться с места — ноги будто застыли в бетоне. Паника накатила с новой силой, когда над ухом вновь раздался комариный писк. Он обернулся. Перед ним сидел невозмутимый Миллер, меланхолично жующий свои овощи. Перехватив чужой взгляд, Крис улыбнулся, и от этого стало только хуже: Рид знал, что произойдёт дальше. — Слушай, если серьёзно, то не слушай его, — произнёс Крис, глядя в контейнер с едой. — Дети — это счастье. Из тебя вышел бы отличный отец: руки растут откуда надо, да и человек ты неплохой. Мы же постоянно мотаемся вместе на вызовы, я вижу, как ты общаешься с потерпевшими. Вот мы с Линдой всё спорим, кого Дэмиан назовёт первым — маму или папу. Интересно, на кого он будет больше похож, а? Гэвин пытался заорать, грохнуть кулаком по столешнице, но не мог — язык будто прирос к нёбу. На щёку Миллеру опустился жирный комар. Скосив глаза, тот небрежно смахнул его. — Вот чёрт, и впрямь занесли кровососа. Сделав короткий виток, насекомое вернулось и уселось Крису прямо на лоб. Раздражённо поморщившись, тот с размаху прихлопнул тварь ладонью. Когда он отнял руку, во лбу зияла чёрная дыра. Пуля вошла так чисто, будто контур вывели циркулем. Кровь потекла медленно: огибая переносицу и стекая по подбородку, она закапала прямо в контейнер, быстро пропитывая белые зёрна риса. Удивлённо моргая, Миллер уставился на свой обед, не понимая, что с ним происходит. А затем плавно завалился вперёд, опустившись грудью на стол так, будто просто решил прилечь. Повисла оглушительная тишина. Гэвин оглянулся и понял, что, кроме них с Андерсоном, больше никого не осталось. Пустые офисные кресла сиротливо покачивались. Экраны терминалов продолжали мерцать. Сквозняк гонял по полу смятую, измазанную соусом картонку от хот-дога. Гэвин заметил, как поднимается и опускается спина Хэнка — медленно, размеренно, как если бы лейтенант всё ещё мирно дремал. Он направился к нему, с трудом переставляя налитые свинцом ноги. Каждый шаг вперёд давался с таким усилием, будто он брёл сквозь непролазную трясину. Добравшись до стола Андерсона, он потянулся вперёд в попытке растолкать его, позвать, сделать хоть что-нибудь, чтобы предотвратить неизбежное. Но снова опоздал. С края столешницы уже ползла вниз тягучая субстанция. Гэвин отшатнулся, запутался в ногах и чуть было не полетел на пол. Только в этот момент он разглядел, что в безвольно опущенной руке Хэнка зажат табельный пистолет. Из простреленного виска сочилась кровь, пропитывая седые спутанные волосы. На столе уже расплывалась широкая багровая лужа с ошмётками того, что Рид наотрез отказывался опознавать. Воздуха катастрофически не хватало. Казалось, этот летающий паразит высосал весь кислород. Детектив застонал — то ли ещё во сне, то ли уже наяву — и обхватил голову руками. Пытался заорать, но связки будто выдрали, а рот плотно заклеили скотчем. Гэвин вырвался из кошмара с хрипом — дёрнулся, выгнулся, вдохнул так резко, что обожгло лёгкие. Ко лбу прилипла влажная чёлка, кончики пальцев пульсировали в такт бешено колотящемуся сердцу. Сброшенный плед валялся на полу. Буржуйка постепенно остывала, и в комнате было не теплее, чем снаружи. Рид сжал запястьями виски, будто мог выдавить из черепа отвратительные образы — лужи крови, розовую кашу на столе. Во всех его кошмарах каждый умирал от тех же ран, что и в реальности, но сценарий постоянно менялся, и Гэвин никак не успевал вовремя понять, что спит. В наушниках продолжала играть музыка, но сейчас эта энергичная мелодия казалась издёвкой. Вырвав их из ушей, он отбросил от себя телефон, с трудом поднялся, пошатнулся и зашаркал к столу, где стояла пластиковая канистра. Вода оказалась тёплой, с мерзким привкусом пластика. Она стекала по подбородку, капала на футболку, но даже это пойло помогло хоть немного смочить пересохшее горло. Выдохнув, Гэвин утёр рот тыльной стороной ладони. Как и обещал себе, он побрился накануне вечером, но руки тряслись так сильно, что бритва то и дело соскакивала, и теперь кожу щипало от мелких порезов. Взгляд упал на настольную лампу, которую он притащил из спальни в качестве спасительного маяка. Только благодаря её свету тени перестали ползать по стенам, сгущаться в углах и шевелиться на периферии зрения. Шла вторая ночь без вечерней дозы. Второй круг ада. Гэвин хотел сдохнуть как никогда, но вовсе не потому, что реально хотел умереть, а потому, что больше не мог так жить.

***

Следующие две недели Гэвин почти не смыкал глаз: стоило векам опуститься, как сознание тут же утягивало в пучину кошмаров, из которой не было выхода. Каждую ночь его до дрожи тянуло к таблеткам — к возможности хотя бы на один вечер провалиться в нормальный сон. Но Рид держался. Знал, что стоит сорваться — и во второй раз вытерпеть ломку и череду жутких видений уже не хватит сил. Реальность оказалась куда хуже ожиданий. Руки тряслись, особенно по утрам: пытаясь наполнить кружку из канистры, он расплёскивал половину воды. Тело ломило, как при сильном гриппе, в висках постоянно пульсировало, а под кожей поселился непрекращающийся зуд, не оставляя в покое ни на минуту. Однажды он почти сдался: уже высыпал на ладонь капсулу, но вовремя себя одёрнул. Чтобы больше не было соблазна, по дороге к вышке он швырнул зип-пакет в море, для верности утяжелив его горстью камней. Каждое утро, с первыми лучами солнца, он натягивал куртку, прятал наушники в карман и шёл в ангар, где его дожидалась старая лодка. Там по-прежнему пахло маслом, ржавчиной и пылью. Эта смесь щекотала ноздри, напоминая об отцовской мастерской, и среди знакомых запахов Гэвин чувствовал себя немного лучше. Руки, вопреки тремору, помнили своё дело: бесконечно откручивая, разбирая и проверяя старые крепления, он полностью уходил в работу. А отыскав ветхий мануал и техпаспорт, он теперь точно знал, что перед ним — Boston Whaler Guardian, патрульный катер. Инструментов в ангаре оказалось куда больше, чем он ожидал. В ход шло абсолютно всё, а если нужного инвентаря не находилось — импровизировал. Но даже при полном погружении в работу симптомы напоминали о себе. Иногда, замерев над люком, он начисто забывал, зачем открыл крышку, и, тупо глядя на зажатую в руках отвёртку, не сразу понимал, что именно хотел сделать. К вечеру, когда за окном сгущались сумерки, он возвращался в дом. Закинув в буржуйку пару поленьев, чтобы комната успела прогреться к его приходу, он подолгу сидел на корточках: наблюдал, как древесина с треском осыпается в красные угли, и чувствовал, как медленно оттаивают онемевшие пальцы. Затем Гэвин отправлялся к вышке по всё той же тропинке, на которой теперь знал каждый штырь, камень и выпирающий кусок льда. Добравшись, он уже привычно одолевал шаткую лестницу, почти не касаясь перил и не опираясь на стену. Щёлкал на автомате рычагами и тумблерами, даже не бросая взгляда на памятку. А на обратном пути, когда уже ничего не было видно, неизменно проходил мимо вмёрзшего в лёд андроида — и каждый раз пинал его, чтобы тот не расслаблялся. Эта мразь бесила настолько, что Гэвин убил несколько часов, пытаясь высвободить корпус, чтобы оттащить его к котловану, но тот вмёрз намертво. Вернувшись домой, он садился к печке и ел консервы прямо из банки. Ужинал без аппетита, исключительно ради того, чтобы забить дыру в желудке. Затем включал настольную лампу и устраивался на диване с наушниками. Наступало самое дерьмовое время суток, когда тело устало, а разум — нет. Так его жизнь превратилась в бесконечный день сурка.

***

Бессонница, усугублённая абстиненцией, не прошла бесследно и привнесла новое мерзкое чувство — паранойю. Гэвин стоял у вертолётной площадки, докуривая уже четвёртую сигарету за час. Кёртис обещал появиться ровно через две недели в полдень, и этот день должен был наступить именно сегодня. Рид, который всё это время общался разве что с буржуйкой и старой лодкой, пришёл заранее. Не находя себе места, он нервно переминался с ноги на ногу, затягиваясь едким дымом. Он пытался отвлечься, но мысли становились всё навязчивее и тревожнее. А если не прилетят? А если передумали? А если с ними что-то случилось? Вдруг там, на материке, про него вообще забыли — и что тогда? Но куда сильнее Гэвина беспокоило другое. Взгляд. Впервые он ощутил его пару дней назад. Тем ранним утром Рид, следуя своему привычному расписанию, вышел из дома и направился к ангару. Задумчиво перекатывая в кармане гайки, он внезапно почувствовал отчётливое жжение между лопатками — как от лазерной указки или оптического прицела. Гэвин резко обернулся, подобравшись всем телом, но сколько ни озирался по сторонам, всматриваясь в ослепительный горизонт, так никого и не увидел. Прятаться тут было негде: остров лежал перед ним как на ладони — абсолютно плоский и продуваемый всеми ветрами. Инстинкты опытного копа вопили об опасности, но мозг упрямо отказывался понимать, откуда ей здесь взяться. Никого не было. Разумеется, никого. И быть не могло, он это прекрасно знал. Тогда он двинулся дальше, упрямо убеждая себя, что просто накрутил, что поплыл от бессонных ночей. Но чувство не отпускало, даже когда он начал немного отсыпаться днём. Пытаясь выкинуть эту дурь из башки, Гэвин всё равно ловил себя на том, что лишний раз прислушивается к вою ветра в трубе и шарахается от любого шороха — будь то скрип половиц или грохот сорвавшегося с крыши льда. Он боялся. По-настоящему, до усрачки. Ведь если он всё это выдумал — значит, окончательно сошёл с ума. А если нет — значит, на острове есть кто-то ещё. И он понятия не имел, что из этого хуже. В стенах дома это наваждение отступало, но стоило оказаться на улице — оживало вновь, заставляя останавливаться посреди тропы с замершим сердцем. Порой чужой взгляд становился настолько осязаемым, что казалось, будто кто-то стоит прямо за спиной и вот-вот коснётся пальцами шеи. В такие секунды Гэвина начинало колотить изнутри. Сжимая кулаки, он не смел даже немного повернуть голову, боясь того, что может там обнаружить. Он не хотел смотреть. Не хотел знать, кто прячется сзади, понимая: если всё-таки узнает — окончательно ёбнется. Он боялся того уродливого воплощения, которое могла породить его измученная психика. Боялся обернуться и встретиться взглядом с Алленом, вышедшим из его кошмара в реальный мир — увидеть его мертвенно-бледное лицо с простреленной скулой и застывшим в глазах осуждением. И вот теперь, стоя посреди бетонной площадки и наблюдая, как лёгкий ветер срывает пепел с сигареты, он снова почувствовал на себе этот взгляд — но крутить башкой уже не стал, лишь с усталым вздохом выпустил изо рта сизое облако дыма. Опустив глаза на истлевший до фильтра окурок, он уже собирался было его затушить, как где-то вдалеке наконец послышался низкий гул. Гэвин поднял голову, щурясь от яркого неба, и заметил медленно приближающуюся тёмную точку. Он отошёл от посадочной зоны подальше, натянул шарф до самой переносицы и неотрывно следил, как машина зависает в воздухе, а затем грузно оседает, скрежеща шасси по асфальту. Пока двигатель постепенно затихал, а лопасти всё ещё раздували порошу, боковая дверь плавно отъехала в сторону. На бетон спрыгнул Кёртис. В дутой куртке и низко надвинутой вязаной шапке, он двумя руками держал небольшой серый ящик с прорезиненными краями — судя по всему, герметичный контейнер с провизией. Он выглядел на удивление бодрым. Опустив ношу, протянул руку для крепкого пожатия и окинул Гэвина внимательным взглядом с ног до головы. — Смотри-ка, живой и здоровый. Ещё и побрился! — искренне впечатлился инженер. — Если честно, думал, что ты облажаешься. В первый день выглядел так, будто тебя только-только выдернули из комы. Я, между прочим, проспорил Гаррету двадцатку: ставил на то, что ты в тот же вечер перепутаешь частоты и сожжёшь транслятор к чертям… или вздёрнешься. Даже предлагал заночевать на соседнем острове, чтобы в случае чего не пришлось мотаться сюда издалека. А ты взял и справился. Заставил пересмотреть мнение. Выудив из кармана пятую сигарету, Гэвин покачал головой. — Извини, что разочаровал. Надо было заранее согласовать график моей кончины, раз уж у вас тут букмекерская контора. Кёртис усмехнулся и с кряхтением потёр поясницу поверх куртки. — Ладно тебе, это я так, для мотивации. Ну что, как прошли эти две недели? — Как в санатории, — пожал плечами Гэвин и, прикрыв пламя зажигалки ладонью, прикурил. — Свежий воздух, диета, детокс от думскроллинга, контрастный душ. Чего ещё желать? Постигаю дзен. Скоро научусь левитировать и свалю отсюда, вот увидишь. Инженер тихо рассмеялся, подталкивая контейнер носком ботинка. — Ну, раз уж ты всё ещё здесь, держи подношения, просветлённый. Как просил: помимо базового пайка, закинул кофе, сигареты, даже какие-то снеки прихватил. — Есть новости с Большой земли? — поинтересовался Гэвин с напускным безразличием, хотя изо всех сил цеплялся за малейший повод растянуть диалог — лишь бы подольше послушать живой человеческий голос. Они долго разговаривали: обсудили наладившуюся погоду, заболевшего внука Кёртиса, из-за чего инженер рисковал пропустить следующий рейс на остров, и прочие бытовые мелочи. Уже попрощались, когда Рид замялся и, поколебавшись, всё-таки окликнул его: — Эй, подожди… Чисто теоретически — тут может быть кто-то ещё? Кёртис обернулся, приподняв брови. — Разве что Бигфут. А, постой… вот же он! — инженер хохотнул, но, наткнувшись на серьёзный взгляд Гэвина, вздохнул. — Это Атту, приятель. До ближайшего порта — миль шестьсот. Добраться можно только по воздуху, и мы — единственные, кто сюда летает. Воздушное пространство мониторят так, что, если пролетающая мимо чайка пёрнет, наверху тут же составят протокол о подозрительной тепловой сигнатуре, соберут комиссию, а нас отправят на проверку. Без бумажки сюда ни одна живая душа не сунется. — А тело… ну, того пацана. Его кто-нибудь находил? — Нет, но он точно не на острове, это я тебе гарантирую, — уверенно заявил техник. — После его исчезновения я проторчал здесь целую неделю, пока дожидался тебя на замену, и никого не видел. Да и смысл ему прятаться? В доме он не объявлялся, а без тепла и еды тут и до вечера не дотянешь. Тем более такому субтильному, как Кеннет. Зуб даю — сиганул с утёса. Иначе мы с пилотом сразу наткнулись бы на труп, когда прочёсывали территорию. Уже собираясь шагнуть к вертолёту, Кёртис притормозил: что-то в поведении Гэвина не давало ему просто взять и уйти. — Слушай… а с чего вдруг такие вопросы? Ты что, видел кого-то? Отведя взгляд, Рид сбил пепел с сигареты. — Да нет. Просто было интересно. Инженер с недоверием прищурился, взвешивая, стоит ли этому верить. Немного поколебавшись, он вернулся и неловко опустил ладонь ему на плечо. — Ладно, слушай. Мне сказали, что ты не имеешь права запрашивать эвакуацию. Сначала я решил, что ты какой-то особо опасный маньяк-рецидивист. Знаешь… сбагрили отморозка на край света, чтобы глаза не мозолил. Но потом я подёргал за ниточки, кое-что разузнал. Чисто ради собственного спокойствия. И теперь в курсе: ты — коп. И вроде как страдаешь от… ну, не уверен, как это грамотно называется, но, в общем, у тебя проблемы. Гэвин напрягся. Только-только зародившаяся между ними лёгкость вмиг испарилась. Он уже через это проходил: замечал, как у новеньких офицеров в департаменте, ещё минуту назад смеявшихся вместе с ним и травивших байки, каменели лица, стоило ему за обедом вытащить банку с прозаком. Как только люди узнавали про таблетки, их отношение резко менялось. Одни начинали смотреть с настороженностью, у других во взгляде появлялась жалость. Здесь, в этой заднице, Гэвин надеялся хоть ненадолго сбросить с себя эти ебучие ярлыки, но Кёртис всё равно сунул нос туда, куда не просили. Все эти две недели он отсчитывал дни до прилёта снабжения, нуждаясь в общении и простом человеческом разговоре. А теперь единственным его желанием было поскорее уйти, захлопнуть за собой дверь и вновь остаться в одиночестве. — Я не хочу лезть не в свои дела, — поспешно добавил Кёртис, заметив, как Гэвин помрачнел. — Просто если у тебя правда началась… ну, мания преследования или что-то мерещится — ты можешь мне всё рассказать. Я буду молчать, но это важно, Рид. Если тебе вдруг почудится, что здесь есть кто-то ещё, — дай знать при первой же возможности, понял? Гэвин резко дёрнул плечом, сбрасывая чужую руку. — Я не псих. — Ладно, хорошо. — Мужчина отступил на шаг. Винты позади него начали медленно набирать скорость. — Я понимаю. Но всё-таки прошу: если вдруг заметишь что-то странное — сообщи. Это останется между нами. Береги себя, приятель. Махнув на прощание, инженер зашагал к вертолёту, пару раз оглянувшись на ходу. Гэвин сплюнул в снег и, подхватив контейнер, двинулся к дому по знакомой тропе. Больше не обращая внимания на то, как привычно печёт затылок, он лишь крепче сжал зубы и прибавил шаг.

***

Натянув шарф повыше, он вышел из дома заранее — на целый час раньше обычного. Добравшись до вышки, не стал сразу открывать красную дверь. Замедлив шаг, Гэвин обогнул башню с тыльной стороны — туда, где сразу за бетонным основанием обрывался утёс, открывая вид на бескрайние воды. Взбитые штормом волны пенились белыми гребнями. Порывы здесь оказались куда злее: они били в лицо, обжигали щёки и пробирались даже под перчатки. Взгляд почти сразу упал на то, что он искал. У самого края обрыва в плотно утрамбованный снег была воткнута лопата, на черенке которой трепыхался выцветший, покрытый инеем серо-синий шарф. Рид зябко поёжился, втянув голову в плечи. От этого места тянуло смертью. Но не той, что смердит гнилой плотью, а той, что пахнет непоправимым решением. Ему нередко доводилось выезжать на сообщения о суициде — по протоколу копы обязаны проверять любую внезапную смерть. Пока коронер не осмотрит тело и не подпишет заключение, ни одно «самоубийство» или «смерть по естественным причинам» официально не признаются таковыми. Каждый подобный инцидент автоматически трактуется как потенциальное убийство, поэтому, переступая жёлтую ленту, детектив первым делом берётся за тщательный осмотр. Оценивая обстановку, он обязан убедиться в отсутствии следов борьбы, взлома или постороннего вмешательства, чтобы с ходу исключить вероятность тщательно спланированной инсценировки. «Вскрылся в ванной», «нашли в петле», «шагнул с моста» — Гэвин насмотрелся всякого, и на местах реальных самоубийств всегда царила одна и та же атмосфера. Квартира, комната или парапет — казалось, само пространство вокруг впитывало в себя чужую безысходность, последнюю мысль человека и ту самую секунду, когда он понимал, что больше не выдержит. На кухне Хэнка ощущалось в точности то же самое. Стоя тогда у залитого кровью стола, Гэвин чувствовал, как тяжело было дышать. В самом центре бурой корки лежала фотография в деревянной рамке — но он так и не заставил себя её поднять. И от этого обрыва — с ободранной лопатой и болтающейся на пронизывающем ветру тряпкой — веяло тем же. Сделав неуверенный шаг, а затем ещё один, Гэвин подошёл к самому краю. Под ботинком хрустнуло: каменная крошка сорвалась с уступа и исчезла в туманной синеве под отвесной скалой. Внизу открывался вид, от которого всё внутри сжималось: из тёмной воды торчали острые каменные пики, и ледяные волны с плеском облизывали их, пробуя на вкус. Он давно понял, что мысль о смерти не приходит внезапно, не вспыхивает по щелчку, как лампочка. Она — запретная, пугающая, греховная — всегда кружит где-то поблизости. Ещё со времён средней школы, впервые осознав своё отклонение, Гэвин постоянно чувствовал её дыхание в затылок. И весь последний год он держался не потому, что хотел жить, а потому, что иначе было никак. Кто-то должен помнить тех, кого сожрала революция. Он жил ради этих имён — в буквальном смысле таскал их в кармане. Всякий раз, когда становилось особенно хуёво, открывал старый блокнот со списком погибших товарищей на последней странице, напоминая себе: выживший обязан нести память о тех, кто не вернулся. Ещё одной причиной служило вбитое воскресной школой представление о Боге, пристально следящем за каждым шагом и сурово карающем тех, кто по своей воле обрывает собственную жизнь. В голове раз за разом всплывала заученная догма: «Господь не оставит без наказания вмешивающегося в Его промысел», — и когда-то эти слова действительно наводили ужас. Но теперь страх перед Всевышним испарился. Память о павших перестала быть опорой, превратившись в непосильный груз, тащить который больше не оставалось сил. Гнев Господень виделся чем-то далёким и абстрактным. Ад, которым так усердно пугали в детстве, неожиданно предстал не такой уж скверной альтернативой — уж точно не хуже того, в чём он варился на протяжении всей жизни. Наверное, там собирается отличная компания — мужеложцы и прочие «греховные души». Целые толпы тех, кому не давали нормально жить, теперь отрываются — как на долгожданной вечеринке, которую бесконечно откладывали во имя морали и благопристойности. Чем не рай? Сколько раз, разбирая табельное для чистки, он думал о том, чтобы просто всё прекратить? Сколько раз эта мысль настигала его на крыше департамента, когда он курил, вглядываясь в пустые ночные улицы? Сколько раз по дороге домой после очередных суток он ловил себя на желании вывернуть руль на встречку? Всего один шаг — и всё бы закончилось. Никаких больше ночей в холодном поту, никакой жалкой дрожи в руках, фантомной боли, гложущей вины, тумана в голове и этой новой паранойи. Просто тишина. Гэвин переставил ногу. Пятка уже свисала над пропастью — устав от этого нескончаемого пиздеца, тело будто само знало, что делать. Рид вынул руки из карманов, собираясь раскинуть их в стороны, — и в ту же секунду у самого уха что-то со свистом рассекло воздух. В поле зрения мелькнул второй камень: со звонким щелчком он отскочил от промёрзшего края утёса и сорвался вниз. Из груди вырвался короткий, сдавленный выдох. Резко отшатнувшись и едва не налетев на лопату, Гэвин рывком обернулся. Он смотрел по сторонам, от одной стены башни к другой, пытаясь заметить хоть малейшее движение. Никого. Только бетонная кладка, бьющийся на ветру шарф и цепочка собственных следов на снегу. Ветер не мог принести камень — его совершенно точно кто-то швырнул. Сердце забилось где-то в горле — от страха, растерянности и недоумения. Пальцы принялись неистово скрести костяшки сквозь плотную ткань перчаток, но он не проснулся. Худшие опасения подтвердились. Он на острове не один.