Тот, кто остался

Тот случай с камнем, произошедший почти неделю назад, многое изменил. Если поначалу открытие, что на острове есть кто-то ещё, пугало — заставляло вздрагивать от собственных шагов, прислушиваться к любому скрипу и до рези в глазах всматриваться в белизну за окном, — то постепенно тревога сменилась новым чувством. Ожиданием. Гэвин не признавался в этом вслух. Он вообще почти не говорил. Несколько дней подряд с губ не срывалось ни звука — если не считать утреннего сдавленного кашля и мата, когда, возвращаясь с улицы, он пытался стянуть перчатки и бередил стёртые в труху костяшки. Он всё так же по расписанию поднимался к вышке, но теперь каждый раз со смесью страха и надежды высматривал хоть какой-то намёк на чужое присутствие: отпечаток ботинка на свежем снегу, мелькнувшую тень — что угодно. Неизвестность действовала на нервы, но, как бы Гэвин ни обращался к инстинктам, настоящей угрозы не чувствовал, а какая-никакая чуйка у него имелась. В конце концов, если бы чужак действительно желал ему смерти, то позволил бы сделать тот шаг: сорваться с утёса и сгинуть в пасти океана, напоровшись на скалистые зубцы. Так что, выходя наружу, детектив перестал шарахаться от невидимого прицела в спину. Напротив — он начал его ждать. Ждал с упрямым, нарастающим любопытством и невольно беспокоился, когда незримый наблюдатель исчезал. Если это бывшая военная база, то где-то наверняка должен быть бункер. Эта мысль напрашивалась сама собой и многое ставила на свои места — в частности, объясняла, как пацану удалось выжить вопреки уверенности Кёртиса в том, что на морозе не протянуть и дня. Может, он отыскал тайный лаз и теперь шныряет под землёй, как гук. Изоляция брала своё. К исходу третьей недели на острове Гэвин дошёл до такой ручки, что готов был болтать хоть с дохлой рыбой, как Тони Сопрано, — лишь бы она ему отвечала. Если этот умник действительно прячется где-то поблизости — пусть свихнувшийся, пусть с придурью, — это всяко лучше, чем ничего. Порой он заходил в бывшую спальню Кеннета. Для себя он ещё после первого визита решил, что никогда не останется здесь на ночь. Было в этой комнате что-то стрёмное. Особенно напрягал старинный шкаф с ростовым зеркалом на дверце. Всякий раз, проходя мимо, он отводил глаза — будто боялся увидеть в отражении не только собственный силуэт, но и какую-нибудь паранормальную срань. Укладываться спать напротив такой жути он не собирался, поэтому каждую ночь предпочитал коротать на скрипучем диване в соседней комнате. И всё-таки иногда Гэвин переступал этот порог. Усевшись за письменный стол, он подгребал к себе россыпь кассет без футляров и принимался неспешно их перебирать. Предыдущий владелец бережно пометил каждую аккуратным почерком на полосках шершавого пластыря. Сплошная поэзия, любовные романсы и радиоспектакли. Вытащив одну наугад, он с громким щелчком загонял её в магнитофон и нажимал на «плей». Плёнка начинала трещать, в воздух поднимался запах пыли и старого фенола, и, пока Рид скучающе слушал запись, опустив подбородок на сцепленные руки, он вынашивал план: как выйти с ним на контакт, завязать разговор и наконец выяснить, какого хрена тот устраивает эти прятки. Может, он решил, что Гэвин чокнутый похлеще него самого, и потому предпочитает держаться на расстоянии? В общем-то, его можно понять: если Кеннет следил за ним с самых первых дней, то наверняка видел и приступы ярости на отходняках, когда Рид срывал злость на разбитом корпусе, и тот запущенный вид, в котором он слонялся по территории до того, как с горем пополам побрился и привёл себя в относительно человеческое состояние. Так или иначе, он продолжал ходить в ангар как на работу — просто чтобы не выпадать из режима и занимать руки делом. Ковыряясь во внутренностях катера, он подтягивал ржавые болты и проверял топливные шланги. Иногда, в очередной раз скрючившись под приборной панелью, принимался вполголоса комментировать процесс и только спустя пару минут одёргивал себя, осознавая, что не просто бубнит в пустоту, а обращается к невидимому слушателю, которого мысленно уже окрестил Кеннетом. Он живо представлял, как пацан сидит на борту, свесив ноги, подаёт ему разводной ключ и с умным видом рассуждает о каком-нибудь Фолкнере или Прусте. Он ведь явно из тех, кто глотает заумные книжки и получает высший балл по литературе. Из тех ботаников, в которых сам Гэвин, отсиживаясь на задней парте, метко пулял скомканными бумажками из пустой ручки. Ставя чайник на буржуйку и дожидаясь свиста, Рид ловил себя на мысли, что было бы неплохо когда-нибудь налить вторую кружку. Просто… чтобы кто-то сидел напротив. А Гэвин бы травил свои ублюдские байки, которых за пятнадцать лет службы накопилось более чем достаточно — на любой вкус и степень мерзотности. Даже таскаться каждый вечер к башне было бы не так тоскливо, если представлять, что кто-то шагает рядом, плечом к плечу. Ему уже было плевать, почему Кеннет инсценировал собственную смерть. Он не собирался лезть человеку в душу или выпытывать подробности. Да и какое ему дело? Мало ли причин: может, задолжал кому-то бабок и теперь отсиживается на краю карты, может, и впрямь поехал крышей, а может, скрывается от чего-то похуже. В конце концов, придурков на свете хватает. Одни добровольно питаются с помоек, называя себя фриганами, а этот вот решил заделаться отшельником на заброшенном военном полигоне. Если пацан когда-нибудь всё-таки вылезет из своего укрытия, Рид не станет донимать его расспросами. Просто нальёт ту самую вторую кружку и, возможно, предложит закурить.

***

Лёд тронулся спустя несколько дней. Ранним утром Гэвин привычно вышел на крыльцо, зажав в зубах прикуренную сигарету. Спустившись по скрипучим ступеням с пустым ящиком в руках, он хрустнул затёкшей шеей и уже почти дошёл до сарая, как вдруг почувствовал: что-то не так. Будто одна нота в знакомой мелодии прозвучала фальшиво. Рид застыл перед поленницей, настороженно оглядываясь. Всё выглядело точно так же, как всегда. Всё — не считая этого внутреннего чувства, какое бывает, когда упускаешь важную улику. Нахмурившись, он нагрузил ящик дровами, докурил и вернулся в дом. Растопив печь, принялся заправлять диван, разглаживая складки… и внезапно замер. Мысленно прокрутил в голове последние полчаса. И понял. Развернувшись, Гэвин вышиб дверь плечом и вылетел на крыльцо, застыв на верхней ступеньке в чём был — в футболке, спортивных штанах и носках. Тёплый воздух из дома ещё грел спину, а ледяной ветер уже впивался в кожу, забирался за ворот и задувал под штанины. Рид уставился на нижнюю ступень, о которую спотыкался каждый божий день, неизменно матерясь в голос и клятвенно обещая выдрать чёртов гвоздь, но потом всякий раз забывал. Теперь же гвоздь был забит. Шляпка, утопленная в рассохшуюся доску до самого упора, ярко поблёскивала оцарапанным металлом под утренним небом. Дыхание перехватило от одной лишь мысли о том, насколько близко подобрался этот незнакомец. Ему стоило лишь протянуть руку, чтобы постучать в дверь. Что, если бы Гэвин вышел наружу именно в тот момент? Столкнулся бы нос к носу с чужаком, сидевшим на корточках у порога с молотком в руке? Спустившись ниже, Рид сел на холодные доски. Уперев локти в колени и спрятав подбородок в ладонях, он уставился на этот гвоздь как на единственную зацепку, ведущую к другому живому человеку. К тому, кто, возможно, тоже одурел от этого одиночества — и в конце концов решился подать знак. Повинуясь внезапному порыву, Гэвин наклонился и провёл большим пальцем по гладкой шляпке. Когда пацан успел это провернуть? Самым ранним утром? Или под покровом ночи, специально рассчитывая, что ветер быстро заметёт следы на снегу? В те часы, когда Рид лежал в наушниках с выкрученной на максимум громкостью, бездумно пялясь в потолок, так что стук бесследно растворился в басах и завываниях метели? Промелькнула совершенно дурацкая мысль: может, вколотить рядом ещё один гвоздь? Специально криво, чтобы неуловимый сталкер снова пришёл, а Рид мог бы выскочить и поймать его с поличным. Но Гэвин лишь почесал затылок и горько усмехнулся, выуживая из кармана пачку сигарет. До чего же он докатился. На следующее утро, прежде чем отправиться в свою импровизированную мастерскую, он спустился в подвал. Нужно было найти что-нибудь увесистое, чтобы сбить наледь с навесного замка на ангаре — за ночь мороз успевал сковать дужку. В темноте под лестницей пальцы нащупали пожарный топор — крепкий, с почерневшим от времени лезвием. Покрутив его в руках, Гэвин прикинул баланс и пару раз рассёк воздух на пробу. Чудом не пробив алюминиевый бойлер и не лишив себя водопровода, он всё-таки решил прихватить инструмент с собой. Стоило переступить порог, как ветер тут же хлестнул по лицу. Рид шагал, сутулясь и прижимая топор к бедру, а в голове уже привычной каруселью вертелись обрывки бытовых мыслей: проверить выхлоп генератора, чтобы ночью не вырубилось электричество; снять с бельевой верёвки постиранные вещи, уже звенящие от мороза; починить давно прохудившуюся лейку в душевой. Но, добравшись до дверей ангара, он застыл на месте. Навесной замок, который каждое утро встречал его ледяным панцирем и по которому приходилось колотить ребром ладони, сбивая наледь, был обмотан полоской серой ветоши. Тряпка была старой, но надёжно укрывала замочную скважину от налипающего снега. Гэвин оглянулся, но вокруг простиралась всё та же пустота. Лишь где-то вдалеке порывы ветра срывали снежную пыль с вершин хребтов, а над океаном клубился туман. Кто-то каждое утро наблюдал, как он матерится, воюя с этим замком, и решил помочь. Рид не знал, как отплатить за эту заботу. Некому было пожать руку, некому даже бросить короткое «спасибо». Единственная толковая задумка, пришедшая на ум, — вернуть магнитофон. Но где его оставить, чтобы технику не замело снегом, хрупкий пластик не лопнул от мороза, а кассетная плёнка не посыпалась? Он долго ломал голову, пытаясь придумать, как донести до невидимки, что не желает ему зла. Даже пробовал обращаться в никуда, срывая голос в тщетных попытках убедить призрака: он не опасен, с ним можно иметь дело. Но либо шквальный ветер уносил слова вместе со всеми благими намерениями, либо этот ушлёпок по-прежнему ему не доверял. Той же ночью Гэвин вышел на улицу, волоча увесистое ведро, в которое сгрёб из печи угли и золу. Поставив его на гравий у крыльца, он опустился на скрипнувшую нижнюю ступень и, нахохлившись, вытащил из кармана почти пустую пачку сигарет. Щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Над головой раскинулось небо — такое, какого он никогда не видел в Детройте: кристально чистое, усыпанное низкими пульсирующими звёздами. Это уже превращалось в нездоровую тенденцию, но он снова поймал себя на том, что не один. Будто Кеннет находился где-то совсем рядом — стоял неподалёку и делил с ним эту сигарету. Так же молчал, так же всматривался в звёздную россыпь и слушал, как потрескивает в ведре остывающая зола. Гэвин не пытался нарушить тишину, прекрасно зная, что ответа не последует и он в который раз выставит себя полным идиотом. Вместо тревоги его охватило спокойствие и редкое умиротворение. Единственное, что по-настоящему угрожало ему в этот момент, пряталось глубоко в подсознании, но, пока он бодрствовал, эта тварь сидела на цепи — спящий зверь, которого можно не кормить, если просто гнать от себя сон. Докурив до фильтра, он швырнул окурок в ведро. Понаблюдав, как тот медленно тонет в пепле, Гэвин тут же вытащил вторую. Снова щёлкнув зажигалкой и затянувшись, он вдруг ухмыльнулся: в голову пришла идиотская идея. Пододвинув к себе ведро, Рид пошарил в горячей трухе и нащупал подходящий кусок угля. Пальцы сразу же перемазались сажей, чёрная пыль забилась под ногти, но он не обратил на это внимания. Сдвинувшись чуть в сторону и перехватив сигарету зубами, Гэвин с предельной серьёзностью принялся выцарапывать что-то на деревянной ступеньке. Вскоре на досках уже красовался человечек — корявый, схематичный, с головой-луковицей и торчащими палками вместо рук. Задумчиво перекинув сигарету из одного угла рта в другой, Рид пририсовал фигурке оттопыренный средний палец и добавил над глазами угрюмые, сдвинутые к переносице брови. — Вот тебе привет, мудила, — пробурчал он себе под нос, довольно скалясь. А затем, немного помедлив, вывел рядом второго человечка — безликого, чтобы уж наверняка не возникло сомнений, кому именно адресован жест. С хрустом выгнув затёкшую спину, детектив затушил недокуренную сигарету о край ведра и, не оглядываясь, вернулся в дом, захлопнув за собой дверь. Вода в душе снова оказалась чуть тёплой. Если выкрутить подогрев бойлера на максимум, она становилась горячее, но напор был ничтожным. Так что Гэвин приноровился держать регулятор на середине и понемногу приучал себя к спартанским условиям, хотя зубы под конец всё равно выбивали мелкую дробь. Потом — привычный ритуал. Насухо вытеревшись, он нацепил всё самое тёплое и закутался в колючий плед, но согреться никак не удавалось: тело колотила крупная дрожь. Может, рано или поздно он подхватит пневмонию и благополучно сдохнет на этом проклятом острове. Как ни странно, перспектива уже не пугала. Наоборот, приносила какое-то нелепое облегчение — его труп хотя бы найдут. Жаль только, что он так и не успеет взглянуть в лицо своему неуловимому соседу. Под размеренный треск поленьев в печи Рид провалился в лихорадочное, беспокойное забытье. Всю ночь метался на узком диване: то с хрипом выныривал на поверхность, то захлёбывался и снова камнем шёл ко дну. Гэвин ворочался, стискивая челюсти до зубовного скрежета. Сжимал кулаки так, что ногти впивались в кожу на ладонях, — но вырваться из кошмара не получалось. Он хрипло стонал, выплёвывал проклятия, слепо шарил рукой в поисках несуществующего оружия и комкал край подушки до ломоты в суставах. И лишь когда за окном забрезжил первый серый свет, Гэвин резко распахнул глаза. Кое-как придя в себя, он поднялся, в один присест осушил с полбутылки воды и принялся натягивать куртку, наспех шнуруя ботинки. Голова раскалывалась от пересушенного печного жара — казалось, в доме начисто выгорел весь кислород, поэтому, стоило вывалиться за порог, пронизывающий ветер показался настоящим спасением. Согнувшись пополам и уперев ладони в колени, он жадно дышал. Мороз обжигал кожу, трепал мокрую от пота чёлку, забирался за шиворот, но Гэвину было плевать. Его взгляд упёрся в нижнюю ступеньку. Угольный человечек с выставленным средним пальцем по-прежнему гордо красовался на доске. А вот второй заметно изменился. Кто-то смазал первоначальный набросок и вывел фигурку заново. Теперь этот новый человечек был выше миниатюры Гэвина, а на его пустом лице появились две точки-глаза и ровная линия рта. Опустившись на корточки, Рид какое-то время разглядывал это совместное творчество, а затем покачал головой и поднял глаза на горизонт — ослепительно-белый, простирающийся до самого края света. Чужак снова приходил. Был совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. И теперь Гэвин знал наверняка: этот призрачный «Кеннет» как минимум на полголовы выше него. Половину дня детектив провёл в ангаре. Устроившись на краю огромного деревянного ящика, он возился с разобранным топливным фильтром, матерясь на въевшуюся ржавчину и убогую заводскую сборку. Но мысли упрямо возвращались к утренней находке. Рид раз за разом перебирал варианты, прикидывая, как ещё можно пересечься с этим стеснительным придурком — выманить, подловить или столкнуться якобы по чистой случайности. Вернулся в дом далеко за полдень, когда пустой желудок напомнил о пропущенном завтраке настойчивым, сосущим спазмом. Водрузив чайник на буржуйку, он устало рухнул на диван и, пытаясь хоть как-то отвлечься в ожидании, бездумно уставился на книжный шкаф. Полки покрывал приличный слой пыли, под которым покоилось унылое нагромождение инструкций по гидроприводам, схем электропитания и отсыревших справочников — самое то на растопку. Он уже собирался отвернуться, когда взгляд зацепился за самый тонкий корешок: в отличие от остальных, перед ним было чисто, будто книгу совсем недавно выдвигали и брали в руки. Прищурившись, Гэвин подошёл ближе и вытянул ветхий том. Покрутил, пролистал и сунул обратно. Он терпеть не мог читать, так что внезапный интерес испарился так же быстро, как и возник. Наскоро перекусив пресными галетами из пайка и запив их кофе, он вернулся к бытовым делам. Закончил возиться с генератором в подвале, поковырялся в грозящем протечкой бойлере — а ближе к вечеру всё-таки сдался. Запихав в рюкзак одеяло и прихватив с полки ту самую чёртову книгу, Гэвин вышел наружу, направляясь к вышке. Если эта жалкая попытка наладить контакт не сработает, больше он навязываться не станет. Заебало. Добравшись до башни, Рид бросил плед на ступени и уселся сверху, привалившись спиной к красной двери. Вытянув гудящие ноги, он перехватил книгу обеими руками и скептически уставился на обложку. Если Кеннет и правда книжный червь, как уверял Кёртис, а все эти сопливые романсы на кассетах и сдвинутый на полке том действительно его рук дело, то, может быть, он оценит этот жест. Примет как знак. Поймёт, что такой неотёсанный придурок, как Гэвин, не стал бы маяться всей этой хернёй от нечего делать. Шумно выдохнув, Рид ещё раз окинул взглядом серо-белый пейзаж за двухметровым решётчатым забором, оттягивая момент. Ничто вокруг не выдавало чужого присутствия. Чувствуя себя идиотом, Гэвин нехотя открыл первую страницу. Он терпеть не мог читать вслух: голос всегда звучал плоско и сухо, а интонации быстро скатывались в натужную декламацию, которая бесила его самого. Но он всё же начал. Читал монотонно, лениво, с нарочитым безразличием — и сам не понял, как втянулся, когда сюжет о людях среди снега, холода, дикого зверья и абсолютного безмолвия стал отзываться чем-то знакомым. История трёх человек, затерянных в белой пустоте, где смерть — лишь неминуемая, предсказуемая часть пути. Где мужчина умирает не героем, а просто — умирает. «Нелегко оставаться наедине с горестными мыслями среди Белого Безмолвия. Безмолвие мрака милосердно, оно как бы защищает человека, согревая его неуловимым сочувствием, а прозрачно-чистое и холодное Белое Безмолвие, раскинувшееся под стальным небом, безжалостно… И всё-таки ему хотелось жить. Было бы глупо умереть после всего, что он перенёс. Судьба требовала от него слишком много. Даже умирая, он не покорялся смерти. Возможно, это было чистое безумие, но и в когтях смерти он бросал ей вызов и боролся с ней». Время за чтением пролетело незаметно. Очнулся он лишь тогда, когда в затёкших ногах закололо, а пальцы начало сводить от холода. Осознал, что уже больше часа сидит в темноте, подсвечивая страницы фонариком. Дыхание вырывалось изо рта белым паром — как у героев, которых он только что вёл через снежную пустошь в «Белом безмолвии» Лондона. Взгляд на экран телефона подсказал, что пора подниматься на вышку. Гэвин торопливо свернул одеяло и запихнул его обратно в брезентовый рюкзак. Книга не помещалась, так что он оставил её прямо на пороге, решив, что заберёт на обратном пути. Затем уже на автомате одолел скрипучую лестницу и обновил купол. Возвращаясь к дому по тропинке и раздражённо впечатывая подошвы в сухой наст, Рид чувствовал, как внутри закипает досада. Как и ожидалось, за эти несколько долгих, унизительных часов Кеннет так и не соизволил появиться.

***

Гэвин окончательно потерял всякую охоту гоняться за призраком. Он больше не оглядывался через плечо на улице, не отрывался от шлифовки гелькоута из-за случайного шороха за воротами ангара и не дёргал штору при каждом подозрительном звуке во дворе. И главное — перестал надеяться. Терпение лопнуло, оставив лишь злость: на самого себя, на чёртов остров, зиму и осточертевшее одиночество. И на чужую трусость, гордость или что там ещё было у этого ушлёпка. Насрать. Он и бровью не повёл, когда следующим вечером, добравшись до вышки, обнаружил, что книги, которую он всё-таки забыл подобрать накануне, больше нет. Даже не сбавил шага. Не стал прочёсывать периметр, чтобы проверить, действительно ли её забрал Кеннет или же попросту сдуло ветром и унесло в океан. Рид больше не желал участвовать в этом дерьме. Не хотел никому подыгрывать. Даже найдя свою перчатку, потерянную несколько дней назад по пути к ангару, а теперь услужливо воткнутую прямо в дверную ручку, он никак не отреагировал. Просто выдернул и швырнул в угол прихожей. Он заебался. Устал от протянутых в пустоту рук, от попыток заслужить доверие. Больше не питал иллюзий, что из этой затеи что-то выйдет — все усилия пошли прахом. Теперь он ждал лишь одного человека, в существовании которого был уверен, — Кёртиса. И когда вертолёт действительно появился, не выбившись из расписания, — сначала тёмной точкой, затем нарастающим гулом, а после и оглушительным воем лопастей, — Гэвин почувствовал, как напряжение немного отпускает. Порыв ветра растрепал волосы. Снег взвился плотными вихрями, пока чёрное брюхо машины опускалось на посадочную площадку. Рид стоял, прикрывая лицо сгибом локтя, а свободной рукой придерживая капюшон. Ещё недавно он не сомневался, что после той паршивой ноты, на которой они попрощались, даже не выйдет за порог, чтобы встретить Кёртиса. Но две недели тотального одиночества решили иначе, и вот он прискакал сюда, как пёс, нетерпеливо виляющий хвостом. Инженер спрыгнул с подножки, приземлившись грузно, но устойчиво. Крепко удерживая в руках пластиковый контейнер, облепленный свежими штрихкодами, он сиял всё той же добродушной улыбкой сквозь пожелтевшую седую бороду. Гэвин смотрел на него в упор, пытаясь понять, изменилось ли отношение старика после того, как тот нарыл его историю болезни, или нет, но Кёртис держался как обычно. — А вот и наш снежный человек! — Опустив ящик к ногам, инженер как ни в чём не бывало протянул руку. — Ничего не отморозил? Уши, нос, яйца — всё при тебе? Гэвин ухмыльнулся и, стянув перчатку зубами, ответил на рукопожатие, стараясь не разворачивать кисть костяшками вверх. — Могу продемонстрировать, если так переживаешь. — Обойдусь, — рассмеялся инженер. — Ну, выкладывай. Как оно тут? Я всем на материке про тебя рассказываю. Говорю: думал, сожрёт его этот остров, а он, гляди-ка, с каждым разом всё здоровее выглядит, будто на курорт прилетел. Хоть в рекламный буклет отечественного туризма вставляй. — Почти сожрал, — пожал плечами Рид. — Но, видать, вкус у меня дерьмовый. Широко улыбнувшись, Кёртис покачал головой и кивнул на ящик: — Там всё, что просил. Обновил снеки, кофе, закинул блок сигарет. Термос тебе нашёл хороший. А, и ещё небольшой сюрприз от Санты! Добавил бутылочку вискаря — лично от себя. И официальный подарок от конторы — вино. В прошлый рейс совсем закрутился с делами и забыл, а ведь пару недель назад было Рождество. Гэвин хотел было сказать, что алкоголь ему противопоказан, но вовремя прикусил язык. Отговорки в духе «мне нельзя» или «я отхожу от препаратов» звучали бы жалко. К тому же он и сам запамятовал про Рождество, потеряв счёт времени: даже текущий месяц вспоминался с трудом, не говоря уже о точных датах. Выходит, на календаре почти середина января. Рид заметил, как лопасти вертолёта, не успев толком остановиться, вновь начали набирать обороты. — Что, даже на чай не останетесь? — спросил он как можно безразличнее. Улыбка сошла с лица Кёртиса. — Прости, приятель, остальные ждут, — виновато ответил инженер. — Кстати, насчёт гуманитарки… ничего нового в список не добавишь? У нас мужик на соседней станции постоянно заказывает наборы для глинтвейна. Уверяет, что это отлично согревает по пути до вышки, хотя дураку понятно, что он просто хлещет винище. Повисла неловкая пауза. Техник выглядел смущённым из-за поспешного отлёта, и Гэвин решил этим воспользоваться. — Слушай… — Рид замялся, достав из кармана пачку и вытянув зубами сигарету. — Чисто теоретически… у тебя там нигде не завалялся портативный сварочный аппарат? Кёртис щёлкнул колёсиком зажигалки и протянул огонёк, давая прикурить. — Типа ручного инвертора? — Да. В идеале какой-нибудь компактный, не на три фазы. Мне так, по мелочи. Люблю ковыряться в металлоломе. Чинить, укреплять, собирать всякое. Помогает навести порядок в голове. — Не знаю, друг, это тебе не пачка печенья. — Кёртис задумчиво почесал щёку. — У нас вся логистика под строгим контролем. Я могу хоть бетономешалку пообещать, но груз оформляется через управление по гуманитарной линии, каждый болт под роспись. Сварочник туда не впишешь — не по протоколу. — Понял. — Гэвин понуро опустил голову, поддев лёд носком ботинка. — Забей тогда, хрен с ним. Инженер потоптался на месте, пару раз оглянувшись на вертолёт. — Ладно, вот что, — он понизил голос до заговорщицкого полушёпота. — У меня в гараже, в Гранд-Рапидсе, валяется один. Древний, конечно — хоть в музей сдавай, — но надёжный. Так вот, если пообещаешь к следующему разу не свихнуться, попытаюсь его прихватить. Проведу как личный инструмент, скажу: нужно кое-что подлатать на станции. Контейнеры обслужки никто не досматривает, взвешивают только провизию. Гэвин медленно поднял голову: — Серьёзно? Усмехнувшись, Кёртис пожал плечами: — А что? Можно попробовать. Ты мой самый стабильный смотритель. Если тебя не занять — точно крыша потечёт, а так хоть при деле будешь. Я сам обожаю возиться с техникой, так что прекрасно тебя понимаю. Могу ночами пропадать в мастерской: перепаивать сервоприводы, зачищать окисленные разъёмы. Люблю это чувство, когда удаётся реанимировать какую-нибудь безнадёжную рухлядь, которой прямая дорога на свалку. Потом что-то уходит на eBay, а что-то… оставляю себе — пригодится. Он уже собрался уходить, но вдруг спохватился и принялся хлопать себя по карманам. Пробормотав короткое «А, чёрт, вот же…», инженер выудил помятый конверт. — Чуть не забыл. — Он протянул его Гэвину. — Весточка из цивилизации. Передал капитан из твоего департамента. Приняв письмо, Рид нахмурился: — Что это?.. — Фаулер сказал, что ты не предупредил семью об отъезде. Когда на Рождество до тебя не дозвонились, родные примчались в Детройт — разволновались не на шутку. Заявились в участок, подняли шум. Капитан наплёл им что-то про «секретное задание» и «отсутствие связи» — мол, всё под контролем. Но сам понимаешь, для близких такие байки — слабое утешение. А на следующий день принесли вот это. Кровь тут же отхлынула от лица. — Слушай, я, конечно, не эксперт по семейным узам, у меня кроме… — Кёртис осёкся, покосившись в сторону ждущего вертолёта, и почесал затылок. — В общем, никого из родни у меня на материке не осталось, но ты лучше ответь им. Успокой. Я прилечу, как обычно, через две недели и смогу доставить. Наверняка старик думал, что письмо поднимет ему настроение, но Рид продолжал мрачно сверлить взглядом имя, выведенное женским почерком. — Ладно, посмотрим, — пробурчал он и небрежно сунул конверт в карман куртки. — Спасибо. — Не за что. Береги себя, Рид, — с искренним участием произнёс инженер, увереннее отступая к вертушке. Гэвин порывался снова заговорить о Кеннете, убедить, что чувствует, будто он точно на острове не один, что где-то должна быть старая шахта или грёбаный бункер. Но, посмотрев на уставшего Кёртиса и вспомнив его обеспокоенный взгляд в их прошлую встречу, сдержался. Ограничившись взмахом руки на прощание, он оставил теории при себе. Подхватив ящик с припасами, Рид поплёлся к дому, с каждым шагом чувствуя, как к земле тянет вовсе не груз в руках, а спрятанное в кармане письмо. Гэвин не вскрыл его сразу. Стараясь вообще к нему не прикасаться, он бросил конверт на стол и придавил новой банкой кофе. Подальше от печки, потому что один лишь вид раскалённой заслонки будил слишком соблазнительное желание швырнуть туда эту сраную макулатуру и смотреть, как бумага вспыхивает, сворачиваясь в чёрную ракушку. Имя адресата было выведено материнским почерком — аккуратным и каллиграфическим. Она выписывала буквы с тем же педантичным усердием, с каким заполняла свой пухлый молитвенный дневник и подписывала открытки на День благодарения. Уставившись на мятый конверт, Гэвин ощущал, как в груди поднимается что-то тёмное — не столько боль, сколько старая обида, которую он годами приучал себя игнорировать. Он знал, что ждёт внутри: приторная патока под маской заботы, щедро приправленная разочарованием. Гэвин мог наизусть воспроизвести этот тон — показательно любящий, но всегда снисходительный; участливый, но непременно с двойным дном. «Ты всегда был упрямым, Гэвин, но мы молимся за тебя каждый день. Господь тебе поможет». Они никогда не говорили: «Мы тобой гордимся», зато слишком часто повторяли: «Мы за тебя волнуемся». Будто он не взрослый мужик, а всё тот же сбившийся с пути подросток, которого они пичкали бесконечными нравоучениями. Однажды отец, поддавшись редкому порыву красноречия, бросил как бы между делом: «Полиция — это, конечно, не то, чего мы для тебя хотели, но хоть форма приличная. Может, ещё одумаешься». С тех пор Гэвин ни разу не надевал униформу, появляясь в Департаменте исключительно в гражданском. Вспомнилось, как во время семейных праздников в Лансинге мать равнодушно пожимала плечами, не отрываясь от алмазной мозаики с Девой Марией, пока он распинался о работе, ночных сменах и успешно закрытых делах. В ответ прилетало лишь: «Может, тебе всё-таки пора найти что-то другое? Возвращайся домой. Раз уж так хочется быть полицейским, пристроим тебя к местному шерифу — у нас тут благодать, никакой преступности. Будешь сидеть в офисе, появится время на личную жизнь». Все его успехи, ради которых он рвал жилы, — повышения, выслуга лет, пойманные и брошенные за решётку опасные ублюдки — неизменно разбивались о вечное «да, но». Да, ты молодец, но всё это происходит в огромном городе, где люди убивают друг друга прямо на улицах, где проводят непотребные парады и принимают наркотики, а церковный звон тонет в вое сирен и клаксонов. Гэвин никак не мог забыть день, когда мать, прихлопывая тесто для воскресных булочек, тяжело вздохнула: «Какое было бы счастье, поступи ты в семинарию, как мы просили. В местном приходе как раз освободилось место пастора — ты бы идеально подошёл». Родители относились к его выбору как к затяжной непогоде — просто терпели с молитвой о том, чтобы поскорее прояснилось. Когда грянуло то дерьмо с революцией и улицы Детройта превратились в настоящую зону боевых действий, он ждал звонка. Хоть одного. Никогда прежде Гэвин не испытывал такой острой нужды в поддержке, как в первые дни после подавленного восстания, раз за разом подставляя плечо под гробы погибших сослуживцев. Но всё, чего он дождался сразу после похорон Аллена, — это сообщение от матери в мессенджере: «Надеюсь, хоть теперь ты поймёшь, почему мы были против твоей работы! Господь с тобой». А следом, как ни в чём не бывало, прилетела открытка в честь начала Адвента — анимированная картинка с горящей свечой и пожеланием «мира в душе», начисто игнорирующая тот факт, что её сын только что потерял лучшего друга. Зачем они сорвались и примчались в Детройт? Из-за того, что он не поздравил их с Рождеством? Бред. Заставить отца прыгнуть в пикап и жечь бензин почти сто двадцать миль ради такого повода? Нет, за этим крылось что-то другое. Что-то, о чём Гэвин совершенно не желал знать. Он смотрел на письмо как на гноящуюся рану. От жара печки в комнате было невыносимо душно: лоб покрылся испариной, голова раскалывалась. Родительская «любовь» напоминала севший шерстяной свитер — он колет кожу, душит, жмёт в плечах, но приходится его носить, потому что «так принято». Небось, сидели в кабинете у Фаулера с такими лицами, будто им под нос поставили ведро дерьма. Мать наверняка рассыпалась в извинениях за беспокойство и за то, что её непутёвый сын доставил всем хлопот. А отец в этот момент угрюмо молчал, не зная, куда себя деть в этом аквариуме. — Чего вы от меня хотите?.. Без таблеток подавленные эмоции выплёскивались наружу слишком быстро и слишком громко. Отшатнувшись от стола, Гэвин со всей дури впечатал кулак в стену. Удар пришёлся прямо на стёсанные в мясо костяшки, но резкая боль лишь подстегнула ярость: он вдарил снова, а затем ещё раз, пока на пол не посыпалась штукатурка. Казалось, голова вот-вот расколется от давления. Резко крутнувшись, он с размаху пнул диван, сгрёб подушку и швырнул её куда-то в угол, сбив банку. Та грохнулась на пол — стекло брызнуло во все стороны, усеяв доски тёмной крошкой гранулированного кофе. — Хуле вам… от меня… блять… надо?! — Голос сорвался на крик. Гэвин метался по комнате, снося всё, что попадалось под руку. Кровь стекала по пальцам и капала на пол, впитываясь в половицы. Он понимал, что нужно остановиться, заставить себя сесть, сделать глубокий вдох, но не мог. Изо всех сил ударил по двери сначала кулаком, а затем раскрытой ладонью и прижался к ней лбом, стискивая челюсти. — Оставьте меня… нахер… в покое. Развернувшись на месте, Рид привалился лопатками к двери, медленно сполз вниз и запустил пальцы в волосы, сжимая пряди с такой силой, что готов был выдрать их вместе со скальпом. Откинув голову, больно приложился затылком и уставился на полуразобранный контейнер. Оттуда, как наживка, торчало горлышко янтарной бутылки. Психотерапевт повторяла снова и снова: абстиненция в сочетании с алкоголем — это не просто «нежелательно». Это прямой химический конфликт, грозящий не только новым витком психоделического ада, но и резким обострением суицидальных мыслей. Впрочем, все эти правила имели вес лишь там, в уютных кабинетах с мягкими креслами и мерным гудением увлажнителя воздуха. А здесь, на краю земли, любые предосторожности были такими же далёкими и абстрактными, как свод федеральных законов, на который всем глубоко поебать там, где не встретишь даже залётной птицы. Рид осознавал последствия. Знал, что именно так, сжимая в руке бутылку, дохрена копов выходили в окна или пускали себе пулю в лоб. Гэвин в сомнении прикусил щеку изнутри, но всё-таки потянулся за выпивкой и откупорил её так легко, будто делал это каждый вечер. Резкий запах обжёг ноздри. Запрокинув голову, он сделал несколько больших глотков, даже не поморщившись. Огонь прокатился по горлу и разлился теплом по груди. Съехав по двери ещё ниже, он осел на грязный порог, зажав наполовину пустую бутылку между колен. Сквозняк из щелей леденил поясницу, пока Рид стекленеющим взглядом смотрел, как по стенам танцуют длинные, подрагивающие тени, сливаясь в уродливые силуэты.

***

Гэвин нёсся сквозь темноту, выжимая из себя последние силы. Шквальный ветер хлестал по щекам и ледяной хваткой сдавливал неприкрытое шарфом горло, вырывая из груди надрывное дыхание, которое тут же таяло облаками пара. Колючий мороз резал носоглотку и выжигал лёгкие; снег летел в лицо, забивался под воротник и сёк кожу ледяной крупой. Стерев ладони в кровь, он уже сбился со счёта, сколько раз падал. Подсознание ехидно нашёптывало: ты не успеешь, ты опять всё просрал. Как всегда. Споткнувшись в очередной раз, Рид не просто упал, а влетел коленом в мёрзлый бугор. Мир перед глазами взорвался ослепляющей вспышкой боли. Кричал он или нет — не разобрать: звуки тонули в рёве метели. С трудом поднявшись и пошатнувшись, он рванул дальше. Плевать. Потом разберётся, что там — гематома или трещина в чашечке. На ходу вытаскивая телефон, Гэвин чудом его не выронил — окоченевшие пальцы почти не слушались. Сумев наконец разблокировать экран, чтобы посмотреть на часы, он застонал от отчаяния: четыре минуты. Всего четыре. А до вышки бежать минимум пять, и это без учёта подъёма по лестнице. Тем более в таком состоянии. — Твою мать… — хрипло выдохнул он, захлёбываясь воздухом. — Сука. Сука! Рид сам всё проебал. Сам полез в бутылку, сам нажрался, так и не сумев вынырнуть из лихорадочной бездны, где прошлое снова оживало, разрывая его на куски. Он подставил Кёртиса — человека, который пошёл ради него на риск, согласившись привезти не числящийся в ведомостях аппарат. Сделал исключение. Поверил. Завтра же ему придётся вернуться, и во взгляде инженера будет читаться уже не гордость, а горькое разочарование. Впереди замаячил забор из рабицы. Снег, казавшийся днём таким плотным, теперь коварно проседал под ногами. Стоило хоть на шаг сойти с протоптанной тропы, как ботинок по щиколотку уходил в рыхлую кашу. Не сбавляя скорости, Рид с разбегу врезался всем телом в красную дверь, распахнул её с такой силой, что та ударилась о стену и лязгнула петлями. Он тут же метнулся внутрь. Хлипкая лестница ходила ходуном, пока Гэвин нёсся вверх. Цепляясь за ледяные перила, он перемахивал через перекладины, совершенно не чувствуя ног. Влетев на верхнюю площадку, он вывалился наружу, едва не растянувшись прямо на панели управления. Потянулся к рычагу дрожащей, покрасневшей от холода рукой и замер, зацепившись взглядом за цифровое табло. 22:02. Но все индикаторы светились зелёным. Сердце бешено колотилось о рёбра. Во рту скопилась вязкая слюна, которую нестерпимо хотелось сплюнуть, а шумящая в ушах кровь заглушала всё, оставляя лишь звук собственного рваного дыхания. Мокрый от пота, осоловелый, Гэвин медленно выпрямился. Живой и мёртвый одновременно. Он помнил принцип работы пульта. Между девятью и десятью часами вечера загорался жёлтый свет — таймер обратного отсчёта, и только после ручного обновления купола он переключался на зелёный. Так происходило каждый день, без исключения. В памятке было прописано чётко: не успеешь обновить в заданный промежуток — лампочка вспыхнет красным. Но раз сам Рид ничего не нажимал, значит… на вышке побывал кто-то ещё. Нервно запустив пальцы в волосы и откинув влажную чёлку, Рид почувствовал знакомое покалывание в затылке и затаил дыхание. Он здесь. Прямо за спиной. Зажмурившись, Гэвин прокрутил в голове последние минуты — красную дверь, распахнутую на ходу, с наскока, — и понял, что навесного замка не было. Обычно он снимал его и обязательно вешал обратно, но не сегодня. Кто-то снял замок. Тот, кто только что спас ему задницу. Облизнув пересохшие губы и сглотнув, Рид почувствовал, как всё внутри сжимается от предвкушения. Он жаждал этого — долго, мучительно ждал, когда тот, чьё присутствие давно перестало казаться бредом воспалённого мозга, выйдет из тени. Докажет, что он не галлюцинация и не прогрессирующая шизофрения. Рано или поздно этот момент должен был наступить: нельзя вечно бегать друг от друга по необитаемому острову посреди океана. Гэвин так ждал этой встречи, а теперь обосрался настолько, что не мог даже пошевелиться, потому что стоит обернуться — и пути назад уже не будет. Исчезнет тайна, развеется интрига. Останется только он. Рид прочистил горло, но вопрос всё равно прозвучал хрипло: — Ты… вооружён? Он и сам не понял, зачем спросил это вслух, — после стольких попыток докричаться до пустоты, возвращавшей в ответ лишь эхо. Но спустя короткую паузу из-за спины раздалось: — Нет. Гэвин вздрогнул. Тембр оказался низким. Гораздо ниже, чем он себе представлял. Так точно не мог звучать какой-нибудь перепуганный мальчишка. Медленно, очень медленно Рид поднял перед собой ладони. — Я тоже. Он начал поворачиваться, глядя в пол. Сверля взглядом металлическую решётку настила, Рид выискивал на ней царапины, вмятины и шероховатости, лишь бы оттянуть неизбежный момент, когда придётся встретиться лицом к лицу. Сначала он увидел ботинки — лёгкие, неуместные в этом климате: не зимние, не армейские, даже не туристические. Выше — прямые штанины тёмных джинсов. Дальше — белый кевларовый пиджак с чёрной окантовкой по нижнему краю. На рукаве — синяя нашивка, мерцающая холодным неоном. На груди… треугольник. Проклятый, до дрожи знакомый треугольник, переливающийся голубым. Высоко поднятый воротник рубашки упирался под самую челюсть. Гэвин помедлил, собираясь с духом, прежде чем заставить себя пересечь последний рубеж и поднять взгляд. Посмотрел ему в лицо и увидел свой самый страшный кошмар. Тот стоял в полумраке у противоположной стены — неподвижный, точно памятник всем поставленным Риду диагнозам. Тусклой лампы резервного генератора не хватало, чтобы как следует разглядеть незнакомца. Падающая от надбровных дуг тень полностью скрывала глаза, и всё же черты угадывались безошибочно: впадины под скулами, характерная линия губ, упавшая на лоб тёмная прядь. Всё это, до мельчайших деталей, было выжжено на подкорке. Перед ним стоял Коннор. Без вариантов. Но это было просто невозможно. Коннор был уничтожен. Не просто отключился — его стёрли с лица земли: разорвали на куски, сожгли, утилизировали подчистую. Гэвин видел это собственными глазами, дежуря тогда в оцеплении на площади, а после — тысячи раз проживал в ночных кошмарах. И теперь эта тварь стояла напротив. Та, что хладнокровно расстреляла его товарищей на крыше, лишив единственного настоящего друга. Грудь сжалась, будто вокруг рёбер затянули ремни и резко дёрнули до упора. Напрашивался только один вывод: рассудок начал сдавать. Вырвавшись наружу, его демоны обрели плоть и форму. И он уже не понимал, кого теперь боится сильнее — застывшего перед ним порождения больного воображения или самого себя. Лишь когда картинка перед глазами окончательно поплыла, а вдоль позвоночника заструился холодный пот, Гэвин осознал, что всё это время не дышал. Сделав судорожный вдох, он отшатнулся, врезавшись поясницей в панель управления. Пальцы сами нащупали костяшки другой руки. Те и без того были разбиты в мясо, но Рид растирал их с таким остервенением, что от нестерпимой физической боли сердце замирало, пропуская удар за ударом. Перед ним стояло чудовище из ночных видений, но облачённое в другую одежду. Белоснежную — под стать всему на этом проклятом острове. Призрак андроида, превратившего его жизнь в ад. — Нет… — выдохнул Гэвин, мотая головой в тщетной попытке стряхнуть видение. — Нет, нет… ты сдох. Я сам видел, как ты горел! До сих пор помню вонь палёного пластика… Это невозможно. Это галлюцинации от виски с антидепрессантами… Меня же предупреждали… Всё это не может быть правдой… Согнувшись пополам, он опустился на корточки и уткнулся лбом в колени. Его мутило и трясло, а глотку жгло так, будто её до отказа набили стекловатой. Рид понятия не имел, сколько просидел в такой позе, но когда наконец заставил себя поднять голову, андроид — или уродливый плод сознания — уже бесследно растворился. Остался только он сам, вой ветра, врывающегося в утробу башни из раскрытой двери, и отчётливый стук собственного сердца.