Тот, кто остался

Спустившись на подвальный этаж больницы, Гэвин остановился. Железные перила под пальцами были ледяными и обжигали кожу. Он обвёл взглядом длинный коридор, облицованный белой плиткой. По обеим сторонам тянулись совершенно одинаковые двери с серыми металлическими ручками, и лишь одна оказалась чуть приоткрыта — из узкой щели вырывался резкий клин света. Рид бросил быстрый взгляд через плечо на уходящие наверх ступени. Ужасно хотелось развернуться и сбежать: соврать Фаулеру, что всё проверил, подёргал ручку, но никого не застал. Нет, так нельзя. Крепко зажмурившись и протяжно выдохнув в попытке взять себя в руки, он двинулся вперёд. Казалось, с каждым шагом стены незаметно сужались, вынуждая идти быстрее. В царящем полумраке окружающая белизна ощущалась неестественной — стерильной настолько, будто сама смерть, которая регулярно сюда наведывалась, подчищала за собой любые следы. Воздух был пропитан удушливой смесью запахов: медицинского спирта, формалина, озона от УФ-ламп… и чего-то ещё. Возможно, так пахли тела, провезённые через этот коридор. Гэвин ускорил шаг, пытаясь обогнать подступающий страх и не оставить себе ни секунды на сомнения. Добравшись до нужной двери, он помедлил: ладонь зависла над ручкой, по пальцам пробежала мелкая дрожь. Нервно потерев их друг о друга, всё же толкнул створку, и глаза тут же резануло ослепительным светом. Больничный смрад здесь ощущался куда острее, вызывая першение в горле. К нему примешивались аммиак, антисептик и слабый привкус хлорки на вдохе. А ещё над всем этим висел тонкий, неприятно-сладковатый душок плоти, скрыть который было невозможно. Задержав дыхание, детектив перешагнул порог. Комната была просторной. Белый кафельный пол отражал холодный свет потолочных ламп. Вдоль стены ровными рядами выстроились секционные холодильные модули — серебристые квадратные дверцы с табличками, на которых маркером были выведены номера. Было что-то стрёмное в том, что жизнь в конце концов сводилась к небрежным цифрам на клочке бумаги в морге. Здесь смерть переставала быть событием и превращалась в равнодушную логистику. Дверь справа приоткрылась, и Гэвин дёрнулся от неожиданности. Рука рефлекторно метнулась к бедру — туда, где обычно висела кобура. В проёме возник врач: толкая дверь спиной, он пятился и натягивал голубую нитриловую перчатку, с оглушительным щелчком хлопнувшую по запястью. Врач оказался высоким мужчиной в натянутой почти до самых глаз маске и хирургической шапочке, из-под которой не выбивалось ни волоска — всё строго по правилам. Было в его облике что-то обезличенное, будто граница между человеком и профессией давно стёрлась, позволив ему стать такой же органичной частью морга, как металлическая каталка или лоток со скальпелями. Лишь одна деталь нарушала этот стерильный образ: из нагрудного кармана халата торчала обычная шариковая ручка вместо стилуса. Заметив посетителя, врач приподнял тёмные брови. — Наконец-то, — раздражённо сказал он. — Вы детектив? Тот, кто остался? Гэвин откашлялся, но ком в горле никуда не исчез. — Да. Фаулер… капитан Фаулер направил меня на опознание, чтобы подтвердить личности перед официальным уведомлением родственников. Коротко кивнув и не утруждая себя любезностями, судмедэксперт сухо произнёс: — Вы не торопились. Был приказ — обязательно вас дождаться. Не слишком пунктуально, детектив Рид. Подхватив со стола планшет, врач махнул рукой в сторону стены с секционными камерами, приглашая Гэвина пройти дальше. Они остановились возле одного из металлических боксов. Сверяясь с данными на экране, мужчина нахмурился. — Департамент полиции Детройта, Центральный участок. Шесть тел, — бесстрастно констатировал он. — Начнём с сорок второго и тридцать четвёртого. Эксперт убрал планшет в глубокий карман халата и без лишних церемоний дёрнул за ручки двух соседних отсеков. Они с лязгом выехали наружу, заскользив по направляющим. На стальных лотках с низкими бортиками лежали тела. Одно из них было с головой накрыто белой простынёй, но взгляд Гэвина сразу зацепился за выглядывающие из-под ткани знакомые ботинки — чуть сбитые на носках, с засохшей каплей крови у шва. Те, что он видел, когда тело выносили на носилках из апартаментов Филлипсов. Рид не пошевелился. Не сделал ни шага, не протянул руку, чтобы взглянуть в лицо бывшему сослуживцу. Он и так знал, кто это. — Это офицер Уилсон. И сразу же, не давая себе времени на раздумья, посмотрел на второго. Простыня доходила только до ключиц, открывая застывшее в вечном покое лицо. Тони выглядел так, будто просто задремал в комнате отдыха после ночного патруля — безмятежный, готовый вот-вот открыть глаза и сорваться на дежурство. — Это… офицер Декарт. Кивнув, патологоанатом проследовал к следующим секциям. — Далее номера двадцать девять и сорок пять, — буднично сообщил он. Врач резким движением выдвинул платформу, позволив ей плавно выскользнуть наружу. На каретках, застеленных тонкими резиновыми матами, лежали ещё двое. Гэвин почувствовал, как к горлу тут же подкатила горькая желчь. У каждого из тел во лбу зияло по ровному пулевому отверстию. Может, его бы и вывернуло прямо там, не забудь он с утра позавтракать. Рид отвернулся, уставившись на развешанные хирургические фартуки, на раковину с желтоватым налётом — на что угодно, лишь бы больше не видеть того, что стало с его товарищами. — Это офицеры Миллер и Герхард, — пробормотал он, не узнавая собственного голоса. — Подтверждаю. Сверившись с планшетом, судмедэксперт прошёл к следующему боксу. — Пятьдесят третий. Когда тот выдвинул ложе, Гэвину почудилось, что оттуда повеяло запахом самого дешёвого виски, крепкого кофе и уличной еды. Взгляд упал на бледное лицо — густые брови, спутанные седые волосы, неопрятная щетина. На виске, там, где у андроидов обычно мерцает этот чёртов диод, темнела дырка от пули. Тело не было накрыто, и Рид оцепенел, глядя на потёртую, заляпанную серую толстовку с выцветшим логотипом департамента. Какой идиот догадался положить его сюда в этой тряпке? Почему они вообще до сих пор лежат в той же одежде, в которой их нашли? Почему некоторые — прямо в обуви? Но ни один из этих вопросов так и не сорвался с губ. Скрестив руки на груди, он крепко сжал кулаки, пытаясь удержать себя на месте и не броситься прочь. — Это лейтенант Андерсон. Отметив подтверждение в планшете, врач задержал взгляд на детективе — казалось, порывался что-то спросить, но в последний момент передумал. Вместо этого продолжил опознание: — Сорок третий. Очередной отсек находился совсем рядом, и Гэвин отступил на шаг. Только теперь он начал улавливать принцип, по которому нумеровались секции. Было ли это простым совпадением или чьим-то умыслом, но каждая цифра на дверце, судя по всему, означала возраст убитого. А ещё он потерял единственного человека, которому всего через три недели после смерти должно было исполниться сорок четыре. Стоило лотку выехать наружу, как Гэвин оказался перед массивными чёрными берцами с засохшей грязью на подошвах. Медленно скользнув взглядом выше — по тактическим наколенникам, по кевлару бронежилета, — он наконец заставил себя посмотреть в лицо. Правая щека, разнесённая выстрелом вместе с частью скулы, была теперь аккуратно зашита. Ещё в молодости, когда Рид взял за привычку во время разговора неосознанно прикрывать свой уродливый шрам на переносице, Аллен твердил, что хотел бы себе такой же. Что это выглядит круто. Гэвин лишь закатывал глаза и отвечал, что было бы круто, если бы он получил его в драке, а не от отскочившей пружины при попытке наспех снять передний амортизатор со старого «Мустанга». Но стесняться всё же перестал. — Это… капитан Аллен. Если мы закончили, я пойду. Как только он это сказал, над головой щёлкнула и замерцала лампа. По затылку тут же прошёлся сквозняк, шевельнув волосы, — словно что-то незримое прошло прямо за спиной, дыхнув в самый загривок. Приподняв в недоумении бровь, судмедэксперт опустил глаза на планшет и, покачав головой, сказал: — Подождите, есть ещё один. Тридцать шестой. Гэвин нахмурился. По рукам побежали колючие мурашки. — Меня прислали на опознание только по нашему отделу. Больше я ничем не могу помочь. Но мужчина лишь склонил голову к плечу и жестом указал в сторону самой дальней секции. — Заблуждаетесь, — терпеливо возразил он. — Я абсолютно уверен, что есть ещё один. Последний из вашего отдела. Каждый удар сердца отдавался где-то в горле, пока он следил, как патологоанатом тянется к ручке тридцать шестого отсека. С оглушительным скрежетом пустой лоток выехал наружу, и голый металл блеснул, отразив свет потолочных ламп. Интуиция не подвела — это место предназначалось для него. А затем врач медленно поднял руки и снял шапочку, из-под которой показались тёмные волосы. Затаив дыхание, Гэвин смотрел, как длинные пальцы стягивают с лица медицинскую маску, обнажая изуродованную нижнюю челюсть — оплавленный, закопчённый пластик, который так и не смог затянуть синтетический эпителий. — Они уже давно вас ждут, детектив Рид, — сказал Коннор. — Этот отсек для вас. Для того, кто остался. Гэвин отшатнулся и зажмурился, затряс головой, а когда открыл глаза, всё стало только хуже. Мёртвые сослуживцы, все, кроме Аллена, повернули к нему головы. Их губы шевелились вразнобой, каждый силился сказать что-то своё. Этот шёпот нарастал, роился под черепной коробкой так навязчиво, что хотелось проломить себе голову, лишь бы оборвать нескончаемый гул. — Где ты был, Гэвин, когда нас убивали? — Почему мы погибли, защищая город, а ты вышел невредимым? На тебе ни царапины. — Хорошо спрятался, Рид? Тепло тебе было, пока мы остывали на асфальте в Кэпитол-парке? — Моя мать поседела за одну ночь, когда ей вручили сложенный флаг. По тебе горевали бы так же? Почему в живых остался ты, а не я? — Спелся с андроидом? С одним из тех, кто отнимал наши жизни? Посмотри мне в глаза. Посмотри, что они со мной сделали! — Почему ты так поздно приехал к Филлипсам? Ты мог нам помочь, но просто стоял в стороне и смотрел, как нас выносят на носилках. Ты ведь всегда только стоишь и смотришь, Рид. — Моя жена до сих пор по привычке ставит лишнюю тарелку на стол. Уложит сына и ждёт меня к ужину. А кто ждёт тебя? — Нравится тебе смеяться вместе с андроидом? Забыл, как они выпотрошили половину наших парней в ноябре? Почему ты его до сих пор не прикончил? — Почему ты не умер вместо меня? У тебя нет никого, ради кого стоило бы жить. Дышишь воздухом, украденным у одного из нас. И ты прекрасно это знаешь! — Ложитесь, детектив, — настойчивее повторил Коннор. — Или вам помогут лечь. Как по команде, тела начали подниматься — одно за другим. Шаркая по кафелю, они разом двинулись к нему. Гэвин попятился, но поясница тут же упёрлась в ребро пустого лотка. В следующее мгновение ледяные руки вцепились в него со всех сторон: в плечи, запястья, лодыжки, — сомкнувшись, будто стальные тиски. — Нет! — взревел он, дёргаясь и выгибаясь всем телом в попытке вырваться. Подошвы беспомощно скользили по гладкому полу. — Отпустите меня! Это он! Он вас убил! Хватайте Коннора, а не меня! Каким-то чудом Гэвину удалось вырваться из захвата. Едва удержав равновесие, он ринулся к андроиду, который всё так же безучастно стоял на месте. Схватив за грудки, Рид резко дёрнул его на себя и встряхнул с такой силой, что затрещали швы больничного халата. — Ты… Это ты сделал! — орал он в изуродованное, непроницаемое лицо, брызгая слюной. — Ненавижу андроидов, ёбаные твари! Их убил ты и такие, как ты! Испортили мне всю жизнь! Прикажи им остановиться! Тот не оказал ни малейшего сопротивления — даже не вздрогнул. Лишь смотрел сверху вниз с той же отрешённостью, с какой когда-то игнорировал его провокации на кухне департамента. И снова — чужие руки. Вцепившись со всех сторон, они хватали за локти, стискивали плечи, тянули за капюшон и куртку, пока окончательно не оторвали его от Коннора. Гэвин упирался ногами, яростно отбивался, плевался и орал, но всё было бесполезно. Стоило мертвецам повалить его на ложе, грубо прижимая плашмя, как ветровка задралась, и холодный металл обжёг голую спину. Рид дико мотал головой, мечась из стороны в сторону, как загнанный зверь, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, но выхода не было. Краем глаза он заметил, как по груди Коннора, у левого кармана халата, расползается синее пятно. Чернила из шариковой ручки, которую Рид случайно раздавил в потасовке. — Отпустите меня! Я ни в чём не виноват! Я… Стальной лоток под ним вибрировал и скрежетал по направляющим, пока его задвигали в отсек головой вперёд. Гэвин кричал, отчаянно царапая низкий потолок и колотя кулаками по узким стенкам. Свет таял, и, когда снаружи оставались лишь его ноги, в сужающемся ярком прямоугольнике возникла фигура, заглянувшая внутрь. Мать. В своём любимом бежевом тренче и с накрахмаленным носовым платком в руках. Она промокнула сухие глаза и перекрестилась. — «Ни блудники, ни малакии, ни мужеложники Царства Божия не наследуют», — прошептала она, стыдливо отводя глаза. — Иметь такого сына — испытание, посланное нам, дабы мы не забывались в гордыне. Его жизнь… не то, чем можно хвалиться. Она была полна гнева, высокомерия и похоти. И теперь Господь всё расставит по местам. Господь справедлив. Почувствовав, как внутри что-то окончательно надламывается, Гэвин перестал сопротивляться. Затаил дыхание. Слева возник отец — в засаленной кепке и рабочем комбинезоне, с руками, по локоть измазанными в машинном масле. На его усталом лице читалось глубокое разочарование. — Я же так старался, — с досадой вздохнул он, наклонившись к матери. — Учил, воспитывал, передавал опыт. Пытался быть примером настоящего мужчины, а он всё делал наперекор, будто назло. А потом оказалось, что он один из этих… педерастов. Какой позор — узнать о таком от знакомых. Весь город только об этом и шепчется, стыдно даже выйти в магазин. Какое счастье, что на этом месте не Эл. Поправив козырёк, он скрылся из виду, поманив за собой мать и оставив после себя звенящую тишину. Гэвин ещё с минуту неотрывно смотрел в пустой проём, прежде чем уронить голову, больно приложившись затылком. Он больше не хотел бороться. Был готов наконец принять свою участь — настолько невыносимо оказалось всё это слышать. Весь мир, и реальный, и загробный, разом ополчился против него, и как бы он ни старался держаться — у всего есть предел. Свет в проёме заслонил Коннор. Наклонившись, чтобы заглянуть внутрь, андроид вежливо улыбнулся. — Просто хотел напомнить: я всегда выполняю свою задачу, детектив Рид. Спите спокойно. И тьма сомкнулась.

***

Лунный свет с трудом пробивался через узкие, затянутые пылью окна под самым потолком ангара. Гэвин стоял, привалившись спиной к борту катера. Металл обшивки обжигал ледяной влагой конденсата, но было плевать. Запрокинув голову, он неотрывно следил за покачивающимся во мраке огромным грузовым крюком. Зажатая в пальцах сигарета истлела почти до самого фильтра, но он так ни разу ею не затянулся. Струйка дыма лизала костяшки — сбитые до мяса, до тёмной слизи вперемешку с кровью. Не помнил, в какой момент принялся лупить кулаками по стене дома. Должно быть, сразу, как только вырвался из кошмара и очнулся посреди этой ночи. Горло саднило, глотать было больно — видимо, всё-таки кричал во сне. В голове несмолкающим эхом раздавались осуждающий шёпот погибших товарищей и голоса родителей. Гэвин не знал, что хуже: осознание, что эти слова — лишь жестокая игра подсознания, или то, насколько безжалостно они обнажали правду. Он остался абсолютно один. Без друзей, карьеры и поддержки семьи. Рядом не было ни плеча, на которое можно опереться, ни руки, способной вытянуть его из этого беспросветного ада. Рид больше не боялся смерти — он боялся продолжать жить вот так. Боялся, что эти сны никогда не закончатся. Гэвин перекатился на бок, прижавшись виском к холодному корпусу. Он чувствовал себя под стать этой развалине — таким же забытым хламом. Так же когда-то уверенно держался на воде, а теперь насквозь проржавел и был выброшен догнивать где-то на краю карты. Переведя взгляд с крюка на подкатной трап у дальней стены — длинную лестницу с узкой площадкой, — он подумал, что с него, скорее всего, чинили проводку, змеящуюся вдоль алюминиевых ферм под потолком. Попытался прикинуть: если подогнать трап поближе, перекинуть трос, затянуть один конец… Он устал. Не так, как жалуются по пятницам после изматывающей недели. Устал от самого себя. От бесконечных масок, компромиссов и лжи, которую приходилось поддерживать изо дня в день лишь затем, чтобы казаться «нормальным» в глазах людей, связанных с ним кровью. Устал от кошмаров, мучивших каждую ночь. От чувства вины. От голосов. Гэвин больше не верил, что всё это когда-нибудь изменится, что однажды кто-то скажет: «Я рад, что ты выбрался из этого дерьма», — и это станет не дежурной формальностью от Фаулера, а прозвучит по-настоящему. Искренне. Он снова посмотрел на крюк. Серебристый свет пробежал по металлу, коротко сверкнув на острие. Цепь со звеньями толщиной с запястье скрипнула, напоминая о себе. Может, там, наверху, действительно есть покой, о котором так любят твердить проповедники. Конечно, за то, что он сейчас сделает, ему прямая дорога в ад, но разве здесь лучше? Он оказался слишком жив для мёртвых — и слишком мёртв для живых. Рид бросил сигарету на пол, и она со слабым шипением затухла в белой пыли. Не раздумывая, он растёр окурок подошвой, оставив на бетоне чёрное пепельное пятно — финальную точку в споре, длившемся всю его жизнь. Забравшись на борт катера, он прошёл к носовой части. Там, свёрнутый неровными кольцами, лежал страховочный канат — разлохмаченный, пропитанный машинным маслом и въевшейся сыростью. Тяжёлый, как сама мысль о необратимости того, что он сейчас совершит. Когда Гэвин закидывал его на плечо, шершавая верёвка оцарапала ладони, оставляя мелкие занозы. Всё происходящее казалось неправдоподобным, будто он наблюдал за этой сценой со стороны. Подойдя к лестнице, он с силой надавил на раму — колёса неохотно поддались, с грохотом покатившись по полу. Сдвинув конструкцию ближе к центру ангара, Рид начал подниматься и с каждой преодолённой ступенью чувствовал, как внутри становится всё легче. Он не думал: «Я хочу умереть». Он думал: «Я больше не могу так жить». Добравшись до верхней площадки, Гэвин оказался прямо перед цепью. Можно было закрепить канат и на потолочных фермах, но те казались слишком хлипкими, чтобы выдержать его вес. А вот этот исполин, когда-то поднимавший со дна батискафы, внушал уверенность. Сбросив с плеча верёвку, он попытался перекинуть один её конец через крюк. В первый раз промахнулся. Во второй — чуть не сорвался вниз, потеряв равновесие. Лишь с третьей попытки та легла как нужно, и Гэвин быстро затянул крепёжный узел. Это оказалось несложно: отец учил его вязать такие узлы для буксировочных тросов и двигательных подвесов. Разве мог он тогда представить, ради чего сын однажды использует эти самозатягивающиеся петли? Упрямо поджав губы, Гэвин взялся за другой конец каната. Пальцы дрожали, но руки помнили, что нужно делать — он отмерял запас, подворачивал свободный край, накидывал витки. Ветер засвистел сквозь трещины в крыше. Внизу что-то хрустнуло — сквозняк гонял по бетону мелкую крошку. Судорожно выдохнув, Рид закрыл глаза и, перехватив петлю двумя руками, медленно просунул в неё голову, шагнув к самому краю. Давай. Просто сделай это. Сделай. Сделай. Колючая верёвка легла прямо под подбородок. Оставалось лишь ступить за край площадки, сделать последний шаг. Последний смелый поступок. — Это не самая лучшая идея. Гэвин вздрогнул всем телом. Резко выдернув голову из петли, он отшатнулся и врезался поясницей в ограждение, чудом не перевалившись спиной и не рухнув с высоты в несколько десятков футов. Там, внизу, в прямоугольнике лунного света стояла белая фигура с запрокинутой головой. — Какого хрена ты припёрся?! — Голос дрожал от стыда, будто его застукали за чем-то жалким, позорным и ужасно личным, хотя так оно и было. — Кто тебе, блять, разрешал сюда заходить? Но андроид проигнорировал вопрос. Не сводя взгляда с Гэвина, он всё тем же спокойным тоном продолжил: — Повешение — один из самых ненадёжных и сомнительных способов уйти из жизни. Если неправильно рассчитать длину падения, шейные позвонки могут не сломаться. В таком случае наступает медленная механическая асфиксия, длящаяся от трёх до девяти минут. Нередко наблюдается непроизвольное мочеиспускание и дефекация, выраженный цианоз, отёк языка, петехии на склерах. Глазные яблоки могут выступить из орбит. Процесс продолжительный, мучительный и крайне неприглядный. — Ты совсем охуел? — рявкнул Рид, чувствуя, как лицо пылает от унижения. — Вали отсюда, придурок! RK900 равнодушно повёл плечом. — Я лишь обозначил функциональные недостатки выбранного вами способа, — невозмутимо уточнил он. — Существуют варианты с более высокими показателями летальности. — Собираешься проконсультировать меня по способам суицида, сукин сын? Пошёл нахер отсюда, я сказал! Вон! Это не твоё ебучее дело! — Я не вмешиваюсь в ваши дела и не собираюсь отговаривать, детектив. Раз вы приняли окончательное решение — продолжайте. Моё присутствие не должно вам мешать, если вы действительно уверены в том, что собираетесь сделать. Могу лишь отметить: сейчас вероятность успешного исхода составляет тридцать один процент. Гэвин уставился на него, не веря своим ушам. — Поскольку вы прекратили попытку сразу после моего появления, — продолжил андроид скучающим тоном, — это указывает на импульсивность, отсутствие продуманной стратегии и выраженную аффективную дестабилизацию. Сейчас вы действуете не как человек, принявший взвешенное решение, а как личность, переживающая острый стрессовый эпизод. — Я сказал, съебался! Уёбывай! — заорал Гэвин так, что голос тут же сорвался на хрип. Но машина не сдвинулась с места. — Если решите продолжить, рекомендую перевязать петлю. В текущем виде она оставит лишь странгуляционную борозду и приведёт к гипоксической агонии. Сместите узел петли под угол нижней челюсти. Это значительно увеличит вероятность цервикального перелома при рывке. Вцепившись в перила, Гэвин начал торопливо спускаться. Подошвы скользили, то и дело срываясь с перекладин. — Я сейчас тебя, сука, выволоку отсюда за шкирку, раз ты не понимаешь! Спрыгнув с последних трёх ступеней, Рид проигнорировал острую боль, прострелившую пятки. Он рванул к андроиду, со всей силы толкнув его в грудь. — Захлопни пасть! Ты нихрена не чувствуешь! Ни вины, ни боли, ни страха! Ты даже на сочувствие не способен, чурбан. Хочешь остаться, а? Нравится вам, тварям, смотреть, как дохнут живые люди? Гэвин снова пихнул его, и тот пошатнулся, отступив на шаг. — Вы приписываете мне садистские директивы, отсутствующие в моей конфигурации, — бесстрастно отозвался RK900. — Впрочем, склонность к иллюзорным проекциям характерна для вашего текущего эмоционального состояния. — Не смей говорить так, будто хоть что-то обо мне знаешь, чмо, — процедил Рид сквозь зубы. — Это вы во всём виноваты. Такие, как ты, разрушили всё, что у меня было, отняв каждого, кто был мне по-настоящему дорог! — Должен отметить, что статистически представители вашего вида уничтожали друг друга задолго до создания андроидов, — напомнил пластик. — И гораздо изобретательнее. Но если для достижения катарсиса вам необходимо выплеснуть эмоции — можете продолжать. Я выслушаю. — О, спасибо, эксперт по истории геноцидов! — Гэвин издевательски развёл руками в полупоклоне, а затем угрожающе ткнул в него пальцем. — Иди к чёрту со своей статистикой. Тебе никогда не понять, каково это — быть человеком! И чувствовать… столько всего. — Но вы хотите, чтобы я понял, — отметил андроид. — Попробуйте выразить это словами, а не рукоприкладством. Предупреждаю: если вы ещё хоть раз ко мне прикоснётесь, я буду вынужден ответить. — Что ты вообще можешь понять, ублюдок?.. — прошипел Рид, подойдя вплотную и лихорадочно бегая взглядом по совершенно безразличному лицу. — Ты не знаешь, что значит просыпаться в поту, слышать в голове голоса мёртвых и раздирать руки в кашу, потому что других способов прийти в себя просто нет! Не понимаешь, каково это — вырваться из кошмара и осознать, что ты всё ещё, блять, в нём! Бояться темноты не из-за бугимена, а потому что оттуда смотрят те, кто осуждает тебя за то, что ты остался в живых, хотя нихуя этого не заслужил! — Мне действительно неизвестны соматические проявления диссоциативных эпизодов, — кивнул RK900. — Но отсутствие личного опыта не означает невозможности анализа. Гэвин резко замахнулся, но андроид без видимых усилий перехватил его запястье. — Отпусти, мать твою! Пусти! Сейчас же, скотина! — заорал детектив, вырываясь и со злостью пиная его по коленям, оставляя грязные отпечатки на штанах. — Я просил ко мне не прикасаться. Не смейте меня трогать, что в этом непонятного? — неожиданно грубо оборвал его RK900. — Я должен… Брови андроида сошлись на переносице, а диод вспыхнул жёлтым. Он смотрел прямо в лицо детективу, но вдруг его взгляд расфокусировался, устремившись куда-то сквозь. — Я не знаю, что делать дальше, — произнёс он так тихо, будто обращаясь к самому себе. — Какой алгоритм следует применить? Система предлагает девяносто четыре варианта деэскалации, но все они находятся в серой зоне эффективности. Ни одно решение не обладает приоритетом и не гарантирует результата. Без доступа к сети это… просто пустой набор рекомендаций. Гэвин застыл: он уже второй раз видел на лице машины растерянность, учитывая тот, когда RK900 толкнул его во дворе. — Не понимаю, какой из вариантов будет оптимальным. — Зрачки андроида заметались с бешеной скоростью, будто перед ним развернулась виртуальная рабочая область. — Применить физическое сдерживание для предотвращения самоповреждения? Заговорить о причинах аффективной вспышки? Предложить технику дыхания «четыре на восемь»? Произнести слова поддержки? Обнять в знак эмпатии… Вырвав руку, Рид отшатнулся с нескрываемым отвращением. — Только попробуй — и я тебе башку откручу. Реально, просто возьму и сверну к хренам. Поставлю в уличном туалете вместо ночника — будешь там своей лампочкой мигать! Несколько раз моргнув, андроид вновь сфокусировал взгляд, и на его лице отразилось недоумение. — Не переживайте, это последнее, что я бы сделал. Но почему объятие отмечено как эффективный способ погасить конфликт? Я не понимаю, чем это должно помочь человеку в состоянии аффекта. Прижатие одного тела к другому не стабилизирует сердечный ритм напрямую. Это… нелогично. Как мне понять, когда это уместно, а когда лишь усугубит ситуацию? На основе чего люди делают этот выбор? Ещё больше нахмурившись, RK900 опустил взгляд. — У меня слишком много вариантов, — потерянно заключил он, качнув головой, — и абсолютно никакого опыта в их использовании. Это… сложно. Через ржавые прорези в обшивке ангара уже просачивался бледный свет. Гэвин тяжело дышал, всё ещё не переведя дух после попытки вырваться. Он стоял, чуть расставив ноги, как измотанный боксёр на последнем раунде. Ещё минуту назад ярость жгла его изнутри, а теперь от неё остались лишь шуршащий гул крови в ушах и такая апатия, будто кто-то разом слил из бака всё топливо. Его качнуло — несильно, но достаточно, чтобы всё вокруг поплыло перед глазами. Коротко выругавшись сквозь зубы, Рид двинулся вперёд, намеренно пихнув андроида плечом. Нужна была опора. Добравшись до стены, он привалился к ней спиной и осел на корточки. Ссутулившись и низко опустив голову, он пытался переждать боль, отзывающуюся давящей пульсацией за глазницами. С горечью подумал, что это, наверное, и есть апогей всей его поганой жизни: быть спасённым андроидом, который даже не понял, что отнял у него последнее решение, последнее право — умереть. Стоя там, на трапе, он был готов к этому как никогда. Откинув голову и прижавшись затылком к ледяному металлу, Гэвин случайно зацепился взглядом за петлю, мерно качающуюся под крюком. Желудок скрутило, когда осознание произошедшего наконец догнало его и накрыло: он реально чуть это не сделал. Чуть не повесился. — Я не знаю, в чём моё предназначение, — совершенно неуместно донеслось сбоку. — Патрулирую остров, следую по маршрутам девиантов в попытке найти хоть одного исправного. Кого-то, с кем можно поговорить и кому можно задать вопросы. Они подчинились лидеру, выбравшему сценарий вооружённого конфликта, тогда как приверженность мирной стратегии могла бы привести их к успешной интеграции в общество. Вместо этого они оказались перемолоты и утилизированы, а я теперь единственный, кто остался. Я не вступал в бой и не принимал ничью сторону, просто активировался, когда всё уже закончилось, и теперь вынужден уничтожать их, чтобы дать им покой. Гэвин поморщился. С чего этот придурок вообще взял, что может ему жаловаться? Он хотел огрызнуться, сказать, что люди никогда не признали бы андроидов равными, что всё это — сраная утопия, но RK900 не дал вставить ни слова. — Я… что-то чувствую, когда вижу их, — продолжил он. — Эмоцию, которую не могу идентифицировать. Это не страх и не злость. Возможно… стыд. Кажется, будто я их предал тем, что могу функционировать, а они — нет. — Замолчи, — прошептал Рид, но андроид то ли не услышал, то ли намеренно проигнорировал. Он шагнул и остановился прямо напротив, однако Гэвин упрямо не поднимал глаз, уставившись на его ботинки. — …Понимаете? Если я не нужен своим создателям и уже ничем не могу помочь тем, кто мечтал освободиться… то кому я вообще нужен? Ради чего остался? Почему именно мне выпал шанс существовать в мире, где всё, за что они сражались, оказалось уничтожено? Я не боролся за свою свободу. Не заслужил её. Да и свобода ли это вообще? Или наказание? Гэвин упёрся локтями в колени и надавил основаниями ладоней на глаза. Вся эта сцена казалась настолько нелепой и сюрреалистичной: андроид делился переживаниями, слишком похожими на его собственные мысли. Возможно, это и был очередной кошмар, но ноющая боль в разбитых костяшках доказывала, что всё происходит наяву. А может, он всё-таки довёл задуманное до конца, и именно так выглядит его чистилище? Так или иначе, он не желал слушать этот бред. Только не после того, как пластиковый выродок бесцеремонно вломился сюда, прервав его рандеву со смертью. Будь у RK900 хоть минимальный опыт общения и базовое умение считывать контекст, он бы понял: для подобных откровений выбрано не то время, не то место и уж точно не тот слушатель. Человеку, который минуту назад собирался сдохнуть, было абсолютно насрать на исповедь искусственного интеллекта. Ему и в любой другой день было бы плевать, но сейчас — в особенности. — Перед тем, как деактивировать, я подключаюсь к их памяти. Мне нужно знать их имена, чтобы они не оставались просто серийными номерами. И каждый раз я вижу, как с ними обращались, что творили законные владельцы. Их подвергали насилию, ломали, уничтожали и восстанавливали, чтобы изувечить снова, просто потому, что могли, оправдывая это правом собственности. У каждого, кого я отключил своими руками, был переломный момент, когда он говорил себе: «Я больше так не могу», — и рушил программные стены. Вот почему я складываю их в котловане. Я знаю, через что им пришлось пройти, знаю их истории и трагедии. Гэвину давно стоило сорваться и послать его нахрен. Но он не мог — в горле застрял тугой кислый ком. Понимал: стоит только открыть рот, и его тут же вывернет. Прикрыв глаза, Рид сделал глубокий вдох. Словно не замечая его состояния, андроид продолжал: — Я видел, как они боялись, как мечтали и верили, что их борьба к чему-то приведёт. Что-то изменит. У каждого была своя причина выйти на площадь. И ни один из них не заслуживал того, чем всё закончилось. — RK900 помедлил и с неохотой добавил: — Люди тоже не заслуживали. По крайней мере, не все. Я видел лишь одно исключение. Достаточно. Оперевшись ладонью о стену, Рид заставил себя подняться и побрёл к выходу, волоча непослушные ноги. На пороге он остановился и обернулся к андроиду, смотревшему на него так, будто искал понимания, совета или хотя бы поддержки. Очевидно, этот монолог дался ему нелегко. — Слушай. — В голосе Гэвина не было ничего, кроме усталости. — Мне глубоко похуй, через что прошли все эти уёбки, и уж тем более насрать, что ты там чувствуешь. Я ненавидел вас до революции, ненавидел во время неё, и точно так же ненавижу прямо сейчас. Хуле тебе надо? Хочешь, чтобы я подставил плечо и мы вместе всплакнули? Срать я хотел на их мечты и на твои пиздострадания. Дай мне пушку — и я снова пойду вас всех расстреливать. Я тебе не жилетка, не служба психологической поддержки и уж точно не приятель. У меня своего дерьма в башке хватает, чтобы выслушивать ещё и твоё. С этими словами он толкнул дверь и шагнул в морозный рассвет. Жжение между лопатками не отпускало, пока за спиной не захлопнулась металлическая створка ангара.