Тот, кто остался

— Вы стали заметно лучше спать даже без включённой лампы. Полагаю, моя компания всё-таки оказывает на вашу парасимпатическую нервную систему терапевтический эффект. Ричард стоял в дверном проёме тесной кабины катера, заложив руки за спину. Гэвин тем временем возился с приборной панелью, от которой тянуло застарелым машинным маслом, жжёной изоляцией и морской солью. Стоя на коленях поверх расстеленного потрёпанного бушлата, с зажатым в зубах маленьким фонариком, он сосредоточенно орудовал пинцетом. Пытался поддеть и вытащить из гнезда намертво прикипевший расплавленный предохранитель — и глухо мычал от раздражения всякий раз, когда инструмент соскальзывал. Свободной рукой он подцепил мультиметр, чтобы проверить напряжение: стрелка дёрнулась и застыла в красной зоне. Рид вынул изо рта фонарик и цокнул языком. — Наверное, — запоздало отозвался он, хотя Ричард, скорее всего, уже и не ждал ответа. На самом деле вся последняя неделя прошла как в тумане. Днём, копаясь в ангаре с этой грудой металлолома, Гэвин то и дело выпадал из реальности, подолгу пялясь в одну точку. Привычная рутина больше не помогала отключить мозги — наоборот, заставляла думать. А думать — означало раз за разом прокручивать в голове всё, что вывалил Кертис. И то, как лицемерно звучал этот «комплимент»: якобы Рид настолько хорошо делает свою работу, что его можно бросить на острове на целый месяц, даже не вспоминая о его существовании. Приятно — пиздец. А ещё его только недавно отпустила параноидальная мысль, что на остров вот-вот заявится армия по наводке старого ублюдка. Но этого так и не произошло. Пронесло. И всё же, как бы Гэвин ни пытался отрицать, в этой апатии обнаружились и свои плюсы. За день он настолько изматывался от бесконечной рефлексии и самого себя, что, устраиваясь на ночь в ворохе одеял у печки под мерное потрескивание дров и тихое шуршание страниц под пальцами Ричарда, проваливался в глубокий сон. А поутру и сам не верил, насколько крепко спал. Иногда к нему всё же возвращались отголоски прошлого: пятничные попойки в баре с офицерами, барбекю на заднем дворе у Аллена, громкий свист и улюлюканье в комнате отдыха во время матчей «Детройт Ред Уингз», когда даже Фаулер выбирался из своего аквариума в самый разгар смены, напуская на себя демонстративно суровый вид. Среди этих образов мелькали Миллер, Уилсон и все те ребята, что ещё недавно преследовали его в ночных видениях, только теперь они казались спокойными — будто ничего не произошло. Неужели эта парасимпатическая херня и правда работала? Да, иногда эти сны всё равно скатывались к одной и той же мрачной развязке — гибели товарищей. Но теперь в них, в отличие от прежних кошмаров, было хоть что-то хорошее. Стук упавшей отвёртки гулко прокатился по ангару. Гэвин вздрогнул, выныривая из мыслей, и вытер испарину со лба грязной ладонью, оставив тёмную полосу мазута. С силой захлопнув крышку панели, он медленно выпрямился и обернулся. Ричард расслабленно привалился плечом к косяку. Тёмные волосы, обычно безупречно уложенные, слегка растрепались от ветра по дороге сюда. Случайный блик скользнул по гладкой щеке, и Гэвин поймал себя на том, что снова задерживает на нём взгляд дольше, чем следовало бы. Он не хотел считать это лицо красивым — но считал. В этих чертах угадывалось что-то, обещавшее безопасность. Тихая гавань, где его измотанная штормами душа впервые за долгое время могла бы найти надёжный причал. Гэвин наклонился, подобрал отвёртку с пола и быстро прошёл мимо, намеренно задев андроида плечом. Палуба заскрипела под ногами. Подойдя к корме, Гэвин опёрся на холодные поручни и некоторое время молча смотрел вниз. Туда, где серый бетон, покрытый въевшимися пятнами старой краски и масла, был исчерчен следами тяжёлых колёс и глубокими бороздами от цепей. Затем он перевёл взгляд вперёд — на противоположную стену. Там высились массивные ворота — наглухо запертые, изъеденные ржавчиной и уходящие под самый потолок. Из узкой щели у основания тянуло ледяным сквозняком, доносился протяжный свист ветра вперемешку с едва различимым рокотом прибоя. Он неотрывно смотрел на глухие створки, поймав себя на мысли, что ни разу не обходил ангар с той стороны. Даже не пытался проследить, где начинаются и обрываются рельсы, на которых покоилась громоздкая платформа, удерживающая судно. Ричард неслышно подошёл и остановился рядом. — Как сюда вообще затащили такую махину? — задумчиво спросил Рид. — Полагаю, за воротами оборудован спуск к воде: рельсовая или цепная система, соединённая с гидравлическим подъёмником. Судно заводили в акваторию дока, фиксировали лебёдками, а затем вытягивали и устанавливали на кильблоки для ремонта. Судя по особенностям конструкции, этот ангар изначально проектировался для технических нужд военного флота. — А сейчас его можно столкнуть обратно на воду? — с сомнением спросил детектив. Он перевесился через борт, пытаясь получше разглядеть рельсы. Андроид тут же ухватил его сзади за куртку, не давая сорваться вниз головой, и без видимых усилий втянул обратно на палубу. — Теоретически — да, — непринуждённо отозвался Ричард. — Достаточно расчистить пространство до ворот и восстановить путь к воде. Корпус катера цел, крепления под кормой пока выдерживают текущую нагрузку, однако береговая линия всё ещё скована льдом. В подобных условиях спуск может обернуться критическим повреждением днища. Почему вы спрашиваете? — Никогда не задумывался, как это делается, — пожал плечами Гэвин. Пройдясь по палубе, он спрыгнул вниз, подняв столб белой пыли. — Пошли домой. И так проторчали тут до самого вечера. Он застегнул куртку, вздёрнув молнию до подбородка, накинул капюшон и машинально похлопал себя по карманам в поисках перчаток. Пальцы, покрасневшие от холода и долгой возни с металлом, неприятно ломило, и выходить наружу с голыми руками совершенно не хотелось. Он обвёл взглядом ангар, осмотрел места, где мог их оставить, но так ничего и не обнаружил. — Эй, ты не видел… Гэвин обернулся и едва не врезался в Ричарда. Тот стоял почти вплотную и молча протягивал ему руки, раскрыв ладони. Какую-то секунду Рид тупо смотрел, не понимая, чего от него хотят, пока вдруг не заметил: на нём надеты его же перчатки. — Снимите, — попросил андроид. Детектив приподнял край капюшона и взглянул на него снизу вверх, после чего коротко хмыкнул. — Ты-то зачем их напялил, умник? — спросил он, поочерёдно стягивая каждый палец. — Предположил, что вам будет приятно надеть тёплые перчатки перед выходом на мороз. Они и впрямь оказались не просто тёплыми, а горячими, будто их только что сняли с батареи или долго сушили над печкой. Натянув их, Гэвин с облегчением почувствовал, как к онемевшим фалангам постепенно возвращается чувствительность. — Круто, — одобрительно кивнул детектив. — И как ты это провернул? Ричард пожал плечами, всем своим видом показывая, что жест не заслуживает особого внимания. — Конструкция моего корпуса позволяет перераспределять избыточное тепло от системы охлаждения тириумного насоса и локально регулировать температуру конечностей, — буднично доложил он. — Гляди-ка, пустил свои нанотехнологии стоимостью в годовой бюджет Небраски на что-то полезное. Молодец, — усмехнулся Рид. — Соображаешь. Он упёрся плечом в металлическую дверь и дёрнул ручку, но промёрзшая створка не поддалась. Гэвин толкнул сильнее, а затем навалился на преграду всем весом. Дверь со скрежетом распахнулась и, подхваченная шквальным ветром, с грохотом ударилась о железную стену. Рид поёжился. Втянув голову в плечи, он шагнул было за порог — но в ту же секунду железная хватка рванула его назад. Он успел лишь коротко выругаться, прежде чем со всего размаху впечататься лопатками в твёрдую грудь. Руки андроида крепко обхватили его, прижимая к себе. Гэвин дёрнулся, но в этот момент прямо перед его лицом со свистом пронеслось что-то тяжёлое, и туда, где он находился всего долю секунды назад, рухнула массивная ледяная глыба и разбилась, брызнув во все стороны острыми осколками. Один из них, размером с хороший бейсбольный мяч, рикошетом отскочил от земли и больно ударил Рида в колено. Шумный выдох вырвался облаком пара. Запрокинув голову, он прищурился: там, высоко под рифлёной крышей, нависали огромные заострённые сосульки. От одной лишь мысли, что такая хрень чуть не проломила ему череп, под ложечкой противно засосало. — Какого хрена… — пробормотал Рид и почувствовал, как чужое прохладное дыхание коснулось затылка. — Температура повысилась. Лёд утратил адгезию к металлическому основанию кровли, — пояснил андроид, не разжимая рук. — Вероятность спонтанного обрушения значительно возросла. Гэвин смотрел на угрожающий частокол ледяных пик. Затем слегка повернул голову — и уткнулся скулой в холодный нос. — Как ты понял, что она сейчас свалится? — Вы слишком резко хлопнули дверью. Я зафиксировал характерный треск в диапазоне от двух до четырёх килогерц, — тихо ответил Ричард. Когда он говорил, его губы касались щеки, заставляя лицо Гэвина предательски гореть. — Я провёл спектральный анализ, оценил массу льда, скорость ветра и коэффициент аэродинамического сопротивления, затем смоделировал баллистическую траекторию падения и сопоставил её с вашим текущим положением. — За секунду? — За шесть целых и девять десятых, — поправил андроид. Рид впечатлённо хмыкнул. Он невольно представил, какие горизонты открыли бы такие возможности для отдела убийств. Во время погони за очередным ублюдком можно было бы на лету просчитывать маршруты и выходить наперерез, а не преследовать по пятам. Безошибочно предугадывать, где беглец потеряет скорость: на скользком льду, среди раскиданного мусора, на крутых ступенях или в тупиковом переулке. По одному лишь короткому движению плеча понимать: преступник вот-вот потянется к пушке; по малейшему смещению центра тяжести вычислять, когда тот рванёт с места. А в перестрелках — моментально оценивать риски, слепые зоны и углы рикошета. И это не говоря уже о том, что при подключении к спутникам у него прямо во рту разворачивалась полноценная химическая лаборатория. Чёрт возьми, да он был бы просто счастлив работать с таким напарником и перестал бы выёбываться сразу, как только увидел бы эту машину в деле. Правда, зачем тогда нужен он сам, если в полиции работают такие киборги, — другой вопрос, думать над которым не хотелось. — Нужно идти, вы замёрзнете. Внезапные слова и лёгкое дыхание, мазнувшее по краю челюсти, вернули Гэвина к реальности. Он смутился и нехотя высвободился из чужих рук. — Да, — буркнул он. — Спасибо. Перешагнув через груду льда, детектив сделал несколько шагов вперёд, но андроид тут же его обогнал. — Я пойду первым, — заявил он, даже не обернувшись. — Дорогу занесло снегом. Гэвин уже открыл было рот, чтобы по привычке возразить, но передумал. Брести по колено в сугробах совершенно не хотелось, и если этот танк рвётся прокладывать путь — флаг ему в руки. Так что он лишь пожал плечами и поглубже спрятал ладони в карманы куртки. — Знаешь, то, что сосульки начали падать, — хреновый знак, — на ходу заметил Рид, стараясь не отставать. — Верно, — отозвался Ричард, не сбавляя уверенного шага. — Потепление незначительное, всего на пару градусов, но этого вполне достаточно. Некоторые корпуса поднимались и при более низких температурах. Нам следует быть предельно осторожными. Гэвин мрачно нахмурился. Опустив голову, он брёл вперёд, ступая след в след по глубокой колее, проложенной андроидом. Морозный воздух казался острым, колючим, и каждый глубокий вдох обжигал горло. Саднящая боль вспыхивала при каждом сглатывании, вызывая тревогу: слечь с лихорадкой в этой глуши было последним, чего бы ему хотелось, но он кашлял всю прошедшую неделю, хоть и старался это скрывать. Сначала списывал всё на пыльные подушки, но приступы никуда не делись даже после того, как тщательно перестирал их вместе с одеялами и всем постельным бельём. Вернувшись в дом, Ричард, как всегда, первым делом проверил буржуйку. — Хотите кофе? — спросил он, поворошив угли и убедившись, что дрова ещё не прогорели. — Если тебе больше нечем заняться, — пожал плечами Гэвин, стягивая перчатки. Он наклонился, чтобы расшнуровать ботинки, и резкая боль прошила спину — паршивое напоминание о том, как после отлёта Кёртиса они затаскивали внутрь здоровенный ящик с провизией. Тогда показалось, что он просто потянул мышцу, но теперь стоило лишь слегка согнуться, как поясницу простреливало так, будто по оголённым нервам пускали ток. Как инженер в свои годы умудрился на пару с пилотом протащить такую тяжесть от вертолётной площадки целые полмили — оставалось загадкой. Либо военных лётчиков кормили какими-то экспериментальными стероидами и вкалывали сыворотку суперсолдат, либо он сам уже окончательно сдал. Ричард подкинул пару свежих поленьев, и в комнате приятно запахло деревом. Старый чайник звякнул о чугунную конфорку. Гэвин сел за стол, подпёр подбородок рукой и бездумно уставился в тёмное окно. Вся эта незамысловатая бытовая возня действовала успокаивающе, дарила ощущение уюта и хотя бы на время оттесняла гнетущие мысли куда-то на задворки сознания. — Как думаешь, сколько их ещё осталось? — озвучил он одну из них. — Может, мы уже перебили большинство? Всё-таки после Кеннета вышка работала стабильно. — Маловероятно, — донёсся из-за спины спокойный голос. — Многие из тех, кто поймал сигнал, всё ещё находятся в состоянии гибернации или физически лишены возможности передвигаться. Они активируются позже. Не большинство — но многие. Я в этом абсолютно уверен. — На этой неделе мы столкнулись всего с тремя, хотя на улице уже теплеет, — заметил Гэвин, вспоминая, как пару дней назад по пути к башне они напоролись на бесцельно бродивших андроидов и успели застать их врасплох. Сам он тогда отделался лишь синяком на предплечье. — Но они были явно сильнее того хрена, с которым мне пришлось махаться за ангаром. И шустрее тех, от которых я отбивал тебя в феврале. — Сейчас их корпуса частично скованы наледью, что существенно ограничивает амплитуду движений, — пояснил Ричард, споласкивая кружку. — Когда сервоприводы окончательно оттают, скорость их реакции возрастёт на тридцать два процента. Гэвин поджал губы, нервно отбивая пальцами дробь по столешнице. — И тебе не страшно от того, какой пиздец нас ждёт? — Я испытывал страх лишь однажды, когда чуть не был принудительно деактивирован на плато, и это происходило только в момент столкновения. Сейчас я ничего не чувствую по этому поводу, — виновато ответил андроид. — Полагаю, самое иррациональное и деструктивное чувство, которое в последнее время мешает мне стабильно функционировать, — это люб… Голосовой модуль внезапно дал сбой, и последнее слово резко оборвалось, будто его зажевало в динамике. — Прошу прощения. Кратковременная ошибка аудиодекодера, — уже нормальным голосом продолжил Ричард. — Любопытство. Это самое сильное чувство, которое я испытывал. Постоянное стремление к заполнению информационных лакун — крайне энергозатратный процесс. Гэвин в недоумении оглянулся через плечо и уставился на широкую спину андроида. Тот с каким-то маниакальным усердием натирал металлической губкой и без того сверкающую чашку. — Чего, блять? Лакун? — скривился детектив. — И что плохого в любопытстве? — Любопытство вынуждает систему игнорировать протоколы безопасности ради получения данных, ценность которых никак не подтверждена, — торопливо отчеканил Ричард. Рид закатил глаза и отвернулся, потеряв интерес к занудной теме саморазвития у роботов. — Так ты планируешь и дальше жалеть ходячих, как тогда, в самом начале? — поинтересовался он, тут же ощутив затылком немигающий взгляд. — Потому что, если в решающий момент у тебя вдруг случится приступ гуманизма, я не смогу на тебя рассчитывать. Уж лучше скажи прямо сейчас. Не обещаю, что пойму, но… — Полагаю, метод, которым я нейтрализовал последние три цели, уже служит исчерпывающим ответом на ваш вопрос, — перебил его андроид. И с этим Гэвин при всём желании не мог поспорить: Ричард свернул девиантам шеи настолько стремительно, что те даже не успели повернуться на звук. Лишь один попытался кинуться на детектива — и сразу же поплатился, встретившись с лезвием топора. — Я ликвидировал их с эффективностью, исключающей рефлексию, — напомнил Ричард. — И уже неоднократно говорил вам, что расставил приоритеты в пользу нашей группы. Гэвин не сразу понял, что именно его так зацепило в этой фразе. Возможно, дело было в акценте на слове «нашей», произнесённом настолько буднично и естественно, будто они и впрямь были командой. В груди ощутимо потеплело. Он отвёл взгляд от окна и посмотрел на лежащий на столе конверт. Слишком долго старался его не замечать — будто внутри таилось нечто живое и злобное, только и ждущее момента брызнуть ядом, стоит лишь до него дотронуться. Гэвин задумчиво прикусил щёку изнутри. Наверное, сейчас был самый подходящий момент: он уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько спокойно, и содержимое вряд ли вышибет его из колеи так же сильно, как если бы он прочёл послание сразу после вручения, находясь в том взрывоопасном состоянии. Решившись, он потянулся к конверту и смахнул с него тяжёлый ключ, оставленный инженером ещё неделю назад. Положив письмо прямо перед собой, Гэвин долго всматривался в знакомый почерк, собираясь с духом, прежде чем надорвать бумагу. Конверт поддался, разошёлся по линии склейки, и на свет показался сложенный вдвое тетрадный лист. Мать всегда использовала такие для рецептов и списков покупок. Гэвин заранее знал, что обнаружит внутри. Знал, что каждое предложение окажется тщательно выверенным упрёком, прикрытым маской добродетельного христианского снисхождения, за которой скрывается осуждение. Обвинения в том, что он уехал, не сказав ни слова. Что снова проигнорировал семейную встречу на Рождество. Что ему плевать на родных, и ведёт он себя как чужой человек. Что пропустил день рождения близнецов — и «дети спрашивали, где дядя Гэвин, а я даже не знала, что им ответить». Что «мы так беспокоимся, молимся за тебя, а ты этого совершенно не ценишь». Он как наяву слышал этот елейный голос, и в нём боролись два порыва: немедленно швырнуть письмо в огонь или всё-таки прочитать до последней строчки — просто чтобы заглушить совесть и больше никогда не возвращаться к этой дряни. Письма из Лансинга казались отголосками другой жизни — той, что вечно давила на хребет грузом ответственности и чужих неоправданных ожиданий. Жизни, о которой он хотел забыть хотя бы, сука, здесь, на этом необитаемом острове. Среди здешних бескрайних снегов и бродячих роботов этот бумажный конверт выглядел неуместно, словно прибыл из какого-то дремучего века, где люди по-прежнему жили догмами и дышали молитвами. Где перепутать даты в литургическом календаре было куда страшнее, чем угодить под сорвавшуюся ледяную глыбу. Где всерьёз спорили о том, сколько ангелов может станцевать на кончике иглы и считается ли поедание бобра в пятницу нарушением строгого поста, или его всё-таки можно приравнять к рыбе. Где главной угрозой виделось не восстание машин, способных поработить человечество, а прерванная новенна или недостаточно искреннее раскаяние в греховных мыслях, возникших при виде щиколотки соседки по церковной скамье во время воскресной мессы. — Если вы планируете и дальше гипнотизировать этот конверт, обязан предупредить: целлюлоза не обладает свойством самовозгораться от пристального взгляда, — заметил Ричард, остановившись рядом. — Почему вы медлите? — Потому что я чертовски занят, разве не видно? Пытаюсь телепатически стереть отправителя с лица земли, — вздохнул Гэвин, потирая лоб. — Мне некуда спешить, я и так знаю, что там внутри, и это точно не выигрышный чек на миллион баксов. — Это письмо из дома, — констатировал андроид. — Бинго. — Согласно общепринятому определению, «семья» рассматривается как базовый социальный институт поддержки, — сообщил Ричард. Он прикоснулся двумя пальцами к шее детектива, прижав их к артерии. — Однако данные, которыми я располагаю о вашей, указывают на то, что она выступает исключительно триггером для повышения уровня кортизола. Ваши текущие физиологические показатели коррелируют с состоянием акрофоба перед прыжком с парашютом. — Хватит меня анализировать, железяка. — Гэвин закатил глаза, вяло шлёпнув его по запястью. — Выруби розовый фильтр на своей оптике: далеко не во всех семьях царят любовь и гармония, как в тупых ситкомах. Когда находят труп, кого копы трясут в первую очередь? Соседей? Доставщиков пиццы? Хрен там. В восьмидесяти процентах случаев убийца — это тот, кто каждый вечер передаёт тебе соль за ужином. Родственные связи — самый удобный способ подобраться к жертве на расстояние удара ножом, так что избавь меня от лекций про семейные узы и зов крови. Моя сворачивается от одного вида этого почерка. — Исходя из этой логики, отсутствие родственников обеспечивает мне серьёзное тактическое преимущество в вопросах выживания, — подытожил андроид. Гэвин покосился на него, пытаясь понять, шутит тот или говорит всерьёз. Ричард ответил на его взгляд сдержанной улыбкой, и Рид отвернулся, покачав головой. В любой другой ситуации он, возможно, даже рассмеялся бы, но сейчас совершенно не было настроения. Андроид выдержал тактичную паузу, а затем добавил: — Тем не менее вы всё ещё держите письмо в руках. Это указывает на наличие чёткого мотива его прочесть. Возможно, в глубине души вы рассчитываете найти там что-то новое. — В глубине души я надеюсь, что там споры сибирской язвы, которые избавят меня от необходимости читать всё это дерьмо, — мрачно проворчал Рид. — Но я не настолько везучий. Тонкая бумага хрустнула под пальцами, когда он всё-таки развернул сложенный лист. За спиной раздался свист закипевшего чайника, и Ричард наконец-то отошёл от стола. Может, там и правда было что-то важное. В конце концов, раньше родители никогда не срывались с места и не заявлялись к нему в Детройт, даже когда был повод: ни на выпускной из академии, ни на новоселье, ни на получение звания детектива, которое для него много значило. Возможно, на этот раз они всерьёз обеспокоились тем, куда он так внезапно пропал, и мать отсыплет чуть меньше привычных нравоучений и проявит чуть больше искренней тревоги. «Здравствуй, Гэвин. Да пребудет с тобой милость Господня. Я неустанно молюсь о том, чтобы это письмо застало тебя во здравии — не только телесном, но и духовном. Ибо какой прок в мирской крепости плоти, если душа твоя по-прежнему объята хладом отчуждения? Мы просим Всевышнего оберегать тебя, где бы ты сейчас ни находился, и уповаем на то, что твой путь наконец проляжет по Его воле. У нас всё благополучно — если тебе, конечно, это хоть сколько-нибудь интересно. Наш приход стремительно полнится душами, жаждущими спасения. Люди словно очнулись от долгого греховного сна, и я ежедневно воочию наблюдаю плоды Господних трудов. В прошлое воскресенье дом Божий оказался настолько переполнен, что прихожане толпились в проходах. Не верный ли это знак того, что мир стоит на пороге великих перемен? У отца тоже всё хорошо. В его автомастерской недавно появился ученик — соседский мальчик, добрый и старательный. И хотя отец старается не подавать вида, я всем сердцем чувствую, как ему горько и досадно: ведь он всегда мечтал передать дело всей жизни родному наследнику. У Элайджи и его семьи всё благополучно. Недавно близнецам исполнилось девять — воистину чистейшие души. Мы устроили праздничную трапезу в нашем приходе; дети пели псалмы, прославляя Творца за ниспосланный дар жизни. Это было невероятно трогательно! Собрались все родные. Все — кроме тебя. Я до последнего верила, что ты появишься, но, видно, суета греховного города окончательно заглушила в твоей душе голос совести. Когда я так и не смогла до тебя дозвониться, я едва не впала в тяжкий грех уныния. Я набирала твой номер день за днём, Гэвин, и непрестанно просила Господа отвести от тебя беду. В конце концов мы с отцом даже отправились в Детройт. Я всё ещё тешила себя надеждой, что ты просто погряз в работе, но, когда мы подошли к дверям твоей квартиры, нам никто не открыл. Я долго стучала, звонила, со слезами молила небеса, чтобы ты был жив и здоров, чтобы справедливая кара не настигла тебя, — но всё было тщетно. Нам пришлось ехать в департамент полиции, и лишь там капитан соизволил объяснить, что тебя отправили в командировку. Испытала ли я облегчение? Нет, Гэвин. Меня охватил жгучий стыд. Стоять перед совершенно чужими людьми, унижаться и выпрашивать хоть какие-то вести о собственном сыне, ловить на себе их жалостливые взгляды и признавать, что твой ребёнок, с пелёнок взращённый в вере, бесчувственно отринул мать, — это поистине тяжкий крест, который мне приходится нести. Не смей оправдываться тем, что был занят. Даже Спаситель в крестных муках не забыл о матери, а ты не нашёл и минуты, чтобы просто дать о себе знать. Но, несмотря ни на что, я не прекращаю битву за твою душу, сын мой. Мы по-прежнему ждём тебя дома, хотя временами я с замиранием сердца думаю: узнаю ли я в тебе того послушного мальчика, который накануне Пальмового воскресенья часами помогал мне плести кресты из освящённых ветвей, чтобы повесить их над каждой дверью в нашем доме для защиты от лукавого? Того, кто по вечерам смиренно перебирал со мной чётки Розария и шептал молитвы? Мальчика, чьи маленькие пальцы после службы неизменно пахли ладаном, а сердце было преисполнено чистой веры? Того, кто с таким благоговением расставлял фигурки в рождественском вертепе? Ты тогда задерживал дыхание — так боялся даже случайным вздохом потревожить сон Младенца Иисуса, — и твои глаза сияли ярче свечей на венке Адвента». Ричард бесшумно поставил перед ним чашку, и в воздухе повис горький аромат растворимого кофе. Андроид задержался, будто собираясь что-то сказать, но, заметив сжатую челюсть и застывший взгляд, благоразумно отступил в сторону. Гэвин испытывал отвращение к каждой строчке, к каждому безупречно выведенному вензелю. Ему уже под сорок, а она всё ещё тоскует по идеальному образу послушного сына, которого не существует уже несколько десятилетий. Может, нужно посоветовать ей провериться на деменцию? В шестьдесят два это было бы неудивительно. «…Мы ведь не вечны, сын мой. Мы стареем, и песок в наших часах убывает с каждым днём. Нам горько осознавать, что ты рискуешь жизнью, дарованной Богом, ради людей, погрязших во грехе и не ведающих благодарности. Разве для такой доли я тебя растила? Чтобы ты рыскал по грязным сточным канавам этого Вавилона? Разве подобное существование достойно взрослого, благоразумного мужчины? Ты уже давно не юноша — тебе пора наконец остепениться. Ты сполна отдал кесарю кесарево; теперь пришло время подумать о будущем, о собственном доме. И о том, кто останется рядом с тобой, когда нас не станет. Мы с отцом часто говорим о тебе, и он тоже глубоко переживает. Считает, что ты заблудился и слепо бродишь во тьме, хотя спасительный свет — совсем рядом. Впрочем, есть и благие вести, которые, смею надеяться, тебя порадуют. В город недавно вернулась дочь нашего пастора — ты должен её помнить: когда ты только уезжал в академию, она как раз переходила в среднюю школу. С тех пор она блестяще окончила Оклендский университет в Рочестер-Хиллс, поработала по специальности и теперь окончательно перебралась в Лансинг. Она дипломированный врач-терапевт с опытом работы в крупной больнице, и весь город в один голос называет её нашим благословением. Умная, добрая, прекрасно воспитанная, а главное — смиренная и благочестивая: огромная редкость в наше время. Люди записываются к ней на приём на недели вперёд, и даже твой отец как-то отметил, что такую добродетельную жену нынче днём с огнём не сыскать. И всё было бы хорошо, но, как это сплошь и рядом случается, у таких благоразумных девушек совершенно не складывается личная жизнь. Она одинока. Ни мужа, ни семьи — а ведь она всего на пять лет младше тебя. Она на редкость красива, Гэвин, настоящая куколка, но при этом скромна. Я узрела в этом явный промысел Божий и решила, что просто грех упускать такой шанс, а потому взяла инициативу в свои руки. На днях я записалась к ней на осмотр — телесная немощь совсем одолела, и всё из-за непрестанных тревог о тебе, — и между делом обмолвилась, что у меня есть замечательный сын. Служит в полиции и до сих пор холост. Призналась, конечно, что есть один изъян: сбился, мол, с праведного пути и отринул святые молитвы. И, представляешь, она сказала, что отлично тебя помнит и с радостью пришла бы к нам в гости, если бы ты вдруг решил навестить родителей. Я тут же пригласила её на ужин в ближайшие выходные и оборвала телефон, пытаясь до тебя дозвониться, но ты словно сквозь землю провалился! Ты понятия не имеешь, как мне было стыдно и неловко, когда пришлось отменять планы. И как тревожно на сердце — ведь пока ты там занят неизвестно чем, эта чудесная девушка может встретить кого-нибудь другого. Но Господь милостив, и Он дарует нам ещё один шанс. Я уже выяснила у твоего начальника, когда именно ты возвращаешься, так что у нас будет достаточно времени, чтобы должным образом всё подготовить. Я накрою стол, отец прочтёт благодарственную молитву, и, возможно, через эту кроткую девушку Всевышний наконец коснётся твоего очерствевшего сердца. Пойми же — это не простое совпадение, это знамение! Сам Бог милостиво протягивает тебе руку, дабы вытащить из того греховного мрака и скверны, в которые ты добровольно себя низверг. Ты мог бы обрести благословенный союз, как у Элайджи, растить детей и иметь рядом земного ангела-хранителя в облике верной жены. Я всю жизнь старалась быть твоим проводником к свету, хоть ты и упрямо отвращал от него лицо. Я ведь только хочу, чтобы мой сын был по-настоящему счастлив. И всем сердцем мечтаю о нашем воссоединении не только в этой быстротечной, тленной жизни, но и в вечности. С непрестанной молитвой о тебе, со скорбью и неиссякаемой надеждой, твоя мать». Гэвин зажмурился, но проклятые буквы продолжали гореть на внутренней стороне век. В груди вскипало что-то первобытное — уже не просто раздражение, а самая настоящая ненависть. Каждое слово в письме было насквозь пропитано сладковато-гнилостным запахом ладана, от которого у него всегда кружилась голова и мутилось в глазах. Казалось, что строчки сочатся церковным елеем, пачкая пальцы, сжимающие исписанный лист. В этом послании не было ни капли искренней заботы — лишь ритуальное омовение перед закланием. Она не просто навязывала ему жену — она заботливо подсовывала алтарь, на котором он должен был принести в жертву остатки самого себя. И всё это, разумеется, как и всегда, — из самых благих побуждений. Гэвин попытался сосредоточиться на дыхании, но воздух превратился в раскалённый пар. Внутри раздувался ядовитый пузырь — он ширился, распирал грудную клетку и, казалось, вот-вот выломает рёбра изнутри. Не выдержав, он вскочил, с грохотом опрокинув стул. Кочергой распахнул створку буржуйки и, скомкав письмо в кулаке, швырнул его в раскрытую огненную пасть. Пламя тут же рванулось вверх, вцепилось в бумагу и жадно принялось облизывать края, пока та окончательно не рассыпалась серыми хлопьями. «Мы молимся за тебя», «ты всё делаешь неправильно, но мы надеемся, что ты одумаешься», «Господь даст тебе силы вернуться на праведный путь» — все эти фразы, с детства звучащие в голове высоким материнским голосом, вонзались в сознание калёными спицами, выжигая каждую клетку и каждый обнажённый нерв. Он загнанным зверем метался по комнате из угла в угол. В мыслях клубились обрывки прочитанного: «добрый соседский мальчик», «добродетельная невеста», «союз как у Элайджи», «стыд», «стыд», «стыд». В слепой злости он даже не замечал, что снова содрал кожу на костяшках. Кровь уже забилась под ногти, но он продолжал исступлённо раздирать ссадины, будто пытался выскрести из себя бессилие и обиду. Хотелось выть от досады, вдребезги разбить кулаком стекло, заорать так, чтобы его услышали в ебучем Лансинге: он скорее сдохнет, чем туда вернётся. Резко развернувшись на пятках, Гэвин со всего маху налетел на неожиданное препятствие. Ричард вырос прямо перед ним, перекрывая дорогу. Рид отшатнулся, предостерегающе выставив руки, и его голос прозвучал до неузнаваемости сипло: — Уйди. Блять, серьёзно, — уйди нахуй. Не трогай меня. Не сейчас, — предупредил детектив, раздувая ноздри. Он попытался обойти андроида, но тот зеркально шагнул в сторону, вновь отрезая путь, а затем медленно, предельно осторожно — будто приближаясь к дикому животному, — протянул руки, намереваясь заключить Гэвина в объятия и усмирить эту бурю. Натянутый трос, на котором держались остатки самообладания, лопнул. Он, блять, предупреждал. Гэвин толкнул андроида в грудь так, что тот отшатнулся и едва удержался на ногах, после чего рявкнул: — Отъебись уже! Эта херня не работает по скрипту, понял?! Не лезь ко мне сейчас, придурок! Где-то далеко, на самом краю сознания Рид понимал: он просто пытается помочь. Это был его способ проявить участие — примитивный, заученный жест, по-своему искренний в неуклюжем порыве поддержать. Всё происходящее напоминало события недельной давности, когда он точно так же сорвался, а после долго грыз себя за ту несправедливую вспышку. Но прямо сейчас Ричард дико бесил этой наивной попыткой залепить детским пластырем огромную, зияющую рану от разорвавшегося фугаса — снаряда, на который Рид с наскока упал всей грудью, стоило лишь вскрыть ебаный конверт. Он отступил, судорожно проведя ладонями по пылающему лицу. Руки дрожали, дышать вдруг стало совершенно нечем. Его повело — очертания комнаты поплыли перед глазами, в нос ударил удушливый запах свечного воска, и от этого фантомного зловония пробрало до костей: показалось, будто чьи-то сухие, набожные пальцы вновь сомкнулись на горле, сдавливая и утягивая обратно, туда, откуда он всю жизнь пытался выбраться. Не глядя, он рванул мимо Ричарда. Хотелось втиснуться в самый тёмный угол, забиться под кровать или забраться в шкаф — что угодно, лишь бы остаться в полном одиночестве. Получить шанс хоть немного прийти в себя, прежде чем он разнесёт весь этот дом. Единственным спасением казалась спальня. Запереть за собой дверь, уткнуться лицом в подушку, до боли сдавить виски — так, чтобы больше ничего не видеть и не слышать. Ярость не просто клокотала внутри — она до предела обострила все чувства, превратив даже тихие звуки в оглушительную канонаду, грохочущую прямо под черепом. Однако Гэвин так и не добрался до двери: пальцы мёртвой хваткой впились ему в плечо, резко развернув на месте. Он не успел даже выругаться — лишь сдавленно выдохнул, когда его грубо толкнули к столу. Поясница впечаталась в острый край, из глаз посыпались искры, а сквозь плотно сжатые зубы вырвалось глухое «блть». Набрав побольше воздуха, Рид уже собирался осыпать Ричарда отборными проклятиями, но, сфокусировав на нём взгляд, так и замер с приоткрытым ртом. В андроиде что-то изменилось. Брови сурово сошлись на переносице, а диод беспорядочно мерцал, срываясь с жёлтого на красный и обратно. Гэвин впервые видел на его виске этот предупреждающий алый цвет. Взгляд Ричарда метался по его лицу, словно пытался отыскать там единственно верный ответ — и никак не находил. — Ты что, совсем тупой? — прорычал Гэвин, не сводя с него налитых кровью глаз. — Со второго раза не доходит, что значит «отъебаться»? Ты меня заебал уже своей рожей, никуда от тебя не деться! Оставь меня в покое, дай побыть одному, хватит таскаться следом! Цвет остановился на красном. Во взгляде напротив вспыхнула решимость, граничащая с безысходностью. А в следующую секунду колени Ричарда подогнулись, и он опустился на пол. Смиренно. Отвратительно покорно. Гэвин моргнул, не понимая, что происходит. Шевельнулось странное чувство: он стал свидетелем того, чего не должен был видеть. — Какого хрена?.. — выдохнул детектив, глядя на тёмную макушку. Ричард стоял на коленях, растерянно разглядывая собственные ладони, будто пытался вспомнить, для чего они вообще нужны. Он выглядел так, будто каждая системная директива и каждая строчка кода вступили в неразрешимый конфликт, заставляя андроида разрываться между взаимоисключающими решениями. Гэвин осознал, какая именно борьба шла внутри этого сверхкомпьютера, лишь когда пальцы — те самые, что играючи свинчивали девиантам головы, как пивные крышки, — дрогнули и потянулись к поясу его спортивных штанов. В этом жесте сквозила такая безропотная готовность к жертве, что Рида мгновенно прошиб ледяной пот. Он перехватил запястья андроида быстрее, чем успел сообразить. — Ты что задумал? — хрипло спросил он. Ричард приподнял голову, и в серых глазах не читалось абсолютно ничего, кроме замешательства. — Я… — тихо произнёс он, отводя взгляд. — Я видел, как владельцы делали это со своими андроидами, и в семидесяти четырёх процентах случаев после сексуальной разрядки у них наблюдалась стабилизация эмоционального фона. Я предположил, что… Гэвина чуть не стошнило. — Заткнись. Даже не смей договаривать! — выплюнул он, отталкивая чужие руки. — Серьёзно? Ты, блять, решил, что я такой же, как те больные ублюдки, которые трахали своих андроидов против их воли, чтобы снять стресс? Что я такой же примитивный кусок дерьма, как те, на кого ты насмотрелся в чёрных ящиках? Разве я хоть раз дал тебе повод так думать? Ричард уронил руки вдоль тела и низко склонил голову. Плечи виновато поникли. — Вы находились в состоянии острого нервного срыва, — потерянно пробормотал он. — Если для стабилизации ваших физиологических показателей требуются действия, выходящие за рамки социальных приличий, то они теряют значение. Гэвин прикрыл рот рукой, нервно растирая губы. Он просто не мог поверить своим ушам: эта гордая, принципиальная машина сейчас перешагивала через собственные убеждения, которыми ещё недавно кичилась, — и всё ради того, чтобы он, психованный мудак, перестал орать и наконец успокоился. — Как ты вообще можешь такое говорить? — Голос Рида дрогнул. — Ты, который твердил мне про достоинство, про свободу, про то, что люди превратили вас в инструмент, — теперь сам стоишь передо мной на коленях и предлагаешь воспользоваться тобой, как резиновой куклой? Ты хоть осознаёшь, что сейчас собирался сделать? — Я бы не стал делать этого ни для кого другого, просто… не знаю, как ещё могу вам помочь, — покачал головой андроид. — Все варианты, которые мне известны, основаны на подчинении и использовании. Других примеров у меня нет. Я пытаюсь учиться, но… допускаю ошибки. Что мне следовало предпринять в этой ситуации? Гэвин крепко зажмурился, сдавив переносицу. Всё происходящее казалось каким-то затянувшимся бредовым сном. — Иногда лучшее, что ты можешь сделать, — это вообще ничего не делать, понимаешь? — устало спросил он. — Порой человеку нужно дать время остыть. Не лезть к нему, как я и просил несколько раз. Тяжело вздохнув, Рид опустился на колено. Он сжал плечо андроида, пытаясь поймать его взгляд, но тот упрямо отворачивался. — Посмотри на меня, — попросил детектив, слегка потормошив Ричарда. — Я сказал: посмотри. Тот с видимым усилием поднял глаза. — Спасибо, конечно, за заботу. Я знаю, ты хотел как лучше и всё такое… — Гэвин запнулся, подбирая слова. — Но теперь слушай внимательно: выкинь из головы ту херню, которую подсмотрел в картах памяти других андроидов. Это не руководство к действию — это наглядный пример того, как поступать нельзя. Ясно? — Вам не за что меня благодарить, — глухо отозвался Ричард. — Вы так много для меня сделали, а я снова ничем не смог помочь. Снова всё испортил. — Смог, — возразил Рид. — Если тебе нужен результат в цифрах — вот он. Он взял андроида за кисть и уверенно прижал прохладную ладонь к своей шее, позволяя считать пульс напрямую. — Чувствуешь? — спросил Гэвин, заглядывая ему в глаза. По пальцам андроида пробежал лёгкий статический разряд, после чего рука скользнула выше и обхватила затылок детектива. — Частота сердечных сокращений снизилась на двенадцать процентов по сравнению с пиковыми значениями в начале инцидента… — прошептал Ричард в полном недоумении. — Вот именно. Я так охренел от твоей выходки, что уже не злюсь. — Гэвин выдавил слабую усмешку. — Миссия выполнена, жестянка. Ричард склонил голову и задумчиво провёл большим пальцем по бьющейся жилке, всё ещё до конца не веря показаниям собственных сенсоров. — Но выбранный мной метод… — Был очень дерьмовым, — закончил за него детектив. — Послушай… Его снова накрыло острое чувство вины за то, что он сорвался на того, кто заслуживал этого меньше всего. Теперь же, вместо того чтобы оттолкнуть руку андроида, Гэвин накрыл её ладонью, плотнее прижимая к пульсирующей артерии. — Никогда больше не делай ничего подобного ради того, чтобы кому-то угодить или просто помочь. Никогда не падай на колени — ни передо мной, ни перед кем бы то ни было. Ты же личность, мать твою, — вот и веди себя соответственно, усёк? — Рид выжидающе приподнял брови. Ричард помедлил, но всё же неуверенно кивнул. Наверняка он и сам понимал всю нелепость этих наставлений: сосланный сюда хамоватый бывший коп — единственный человек, которого тот увидит за свою короткую жизнь. Гэвин с трудом поднялся, сдержав стон: многострадальную поясницу в очередной раз прострелило болью. Выпрямившись, он протянул руку. Ричард задержал взгляд на раскрытой ладони, замешкался, но всё же принял помощь, и, когда оказался на ногах, их пальцы остались сцепленными на пару секунд дольше, чем следовало. — Кофе давно остыл, — нарушил повисшую тишину Гэвин. Он неловко откашлялся и отпустил его руку. — Посидишь со мной? Мне нужно отвлечься. Может, обсудим, что нам теперь делать с восстанием машин из пепла ядерного огня? — Конечно, — с готовностью отозвался Ричард, чей диод на виске всё ещё мерцал жёлтым. — С удовольствием составлю вам компанию.