Один на миллион

Роскошный лимузин останавливается напротив здания. Резкие вспышки камер заставляют на миг зажмуриться и опустить голову вниз, пытаясь скрыться от настойчивого света, но стоит Джону полностью выйти из машины и выпрямиться, как на его лицо снова возвращается фирменная невозмутимость.       Харрис выглядит больно растрепанно для своего статуса: шарф устало лежит на плечах, да и рубашка с галстуком надеты как попало, — но, кажется, это не смущает ни его, ни фоторепортеров, яростно щелкающих затворами.       Уставшим взглядом Джон окинул толпу. Она гудит, как улей, но в ее шуме нет ни мысли, ни глубины — только праздное любопытство. Кто-то ждет зрелища, кто-то — повода для насмешки, а большинство просто убивает время, даже не осознавая, что стоят на пороге революции. Харрис вздохнул и поправил очки. Как всегда — аплодировать будут громче всех те, кто меньше всего понимает.       Вот тот старик в пиджаке на два размера больше — наверняка какая-нибудь академическая гиена, приползший покивать головой и потом рассказывать в кулуарах, что вот в его время наука была чище. Рядом девушка с неестественно блестящими губами — либо студентка, мечтающая о наставнике, либо журналистка, мечтающая о скандале. А вон тот тип в дорогих часах и дешевой ухмылке — спонсор, конечно. Тот самый, что считает, будто гранты дают ему право на истину в последней инстанции.       Репортеры вообще почти через ограждения перелазят, перекрикивая друг друга, лишь бы задать очередной вопрос: «Харрис, а как вы смотрите на?..», «Харрис, а что вы думаете о?..», «Вы бы не могли?..» А он даже голову в их сторону не поворачивает, лишь усмехается с охранников, которые с трудом оттесняют назойливых корреспондентов.       Ковровая дорожка, ведущая ко входу, казалась бесконечно длинной. Джон неспешно шагал по ней, из-под темных очков разглядывая двух громил у дверей. Те стояли как влитые — напряженные, но собранные. Неплохо.       Мероприятие, озаренное неестественно ярким светом софитов и наполненное фальшивым трепетом, организовано в честь нового изобретения великого ученого Джона Дейви Харриса. И вот он шествует по ковровой дорожке, медленно, до странности лениво, а вокруг вспышки камер и приглушенный шепот толпы. Скоро он взойдет на сцену, и тогда начнется привычный фарс: мудреные слова, падающие в пустоту, миллионы остекленевших взглядов, которые ничего не понимают, но будут благоговейно замирать при каждом его жесте. И зачем он вообще сюда приперся?       Вышибалы распахнули двери. Его проводят по закрытым ходам в личную гримерку с гордой надписью «Джон Харрис». Жаль, второе имя решили опустить, оно миленько звучит из уст молодых красавиц.       Охранники выходят, в гримерке остаются только два визажиста. Одна юная леди, чьи волосы завязаны в неопрятный пучок, в глазах виден страх — к такой звезде не подготовишься никогда. А второй — мужчина в очках с голубой оправой, первые пуговицы рубашки расстегнуты, ключицы чуть выглядывают, взгляд ровный, спокойный. Джинсы обтягивали мускулистые бедра, закатанные рукава обнажали сильные предплечья. С такими руками его впору не к кистям подпускать, а на ринг ставить.       Джон скептически оглядел их обоих, но на свое кресло сел, разрешая этим двоим действовать.       Мужчина даже не спрашивает, что предпочитает Джон, — знает, Харрис никогда не меняет ни свои принципы, ни желания в макияже, — сразу что-то жестами показывает девушке, а она кивает и торопливо подает нужный инструмент. Стажерка? Что ж, это объясняет ее пугливость.       Визажист наклоняется ближе к Дейви, начиная приводить старый макияж в порядок, хотя, казалось, его делали не так давно. Взгляд сосредоточен, каждое действие выверенное, мазки отработаны до идеала. Странно… Такой мощный, а пальцы как у ювелира.       Невольно взгляд Харриса падает на пухлые губы парня, но девушка, что в какой раз что-то роняет, перетягивает все внимание на себя. На это оборачивается и визажист, открывая вид на острую челюсть — Джона быстро перестал волновать источник звука, все его внимание снова на невероятном мужчине. Через пару секунд, оглядев бестолковую помощницу, гример возвращается к делу, беря в руки карандаш для ресниц, Дейви закрывает глаза, а мужчина начинает очерчивать их контур.       Девушка все маячила перед этими двоими, внимательно смотря за работой наставника, но своей назойливостью неосознанно мешая ему работать. Было видно, как гример с трудом сдерживает раздражение.       Один глаз готов, сейчас заканчивают со вторым, но тут на лице Харриса расползается опасная улыбка.       — Эй, красотка, а как тебя зовут? — спросил он, не открывая глаз. Кажется, Джон впервые сказал хоть что-то за время нахождения в этом здании.       Лицо мужчины осталось непоколебимым, а вот девушка испугалась и, заикаясь, начала:       — Л-луи…       — Да я спрашиваю не тебя, — резко оборвал Харрис.       От его лица отстали, ученый наконец смог взглянуть на визажиста, что с недоумением смотрел на ученого.       — Меня интересуешь, — начал Харрис, вынимая из чужой руки карандаш и тут же направляя его кончиком на собеседника, — ты.       Из Харриса так и сочился яд, но визажиста он не берет.       — Лололошка, — сухо ответил тот, отбирая карандаш обратно.       Тут в комнату врывается еще одна женщина, что деловито прижимала к себе доску-планшет.       — Харрис, вы должны быть на сцене через пять минут.       В принципе, макияж закончен. Лололошка начинает раскладывать инструменты по своим местам. Джон встает со своего кресла и поправляет чуть замявшиеся одеяния — скорее для вида, чем из-за реального беспокойства о наряде — и направляется к выходу.       — Приятно было познакомиться, симпампусик, но мне пора, — отсалютовал Харрис и закрывает дверь гримерки, следуя за девушкой.       Дама всучивает ему головной микрофон, кратко вводя в курс дела. По коридорам до кулис Джон идет довольный, по пути надевая гарнитуру.       Он намерен устроить шоу, что не забудут никогда, от которого глаза будут выкатываться из раза в раз, и лишь вживую можно будет понять, что это непростые спецэффекты и компьютерная графика.       — Все готово, можете выходить, — отчеканила девушка-организатор и быстро скрылась за новой дверью.       Нотки волнения и предвкушения оседают в животе. Хищная улыбка сама лезет на лицо, когда он отодвигает занавес и видит возбужденную публику. Выходит он неспешно, будто давая каждому рассмотреть себя. Рубашка чуть растрепана, волосы слегка всклокочены — как будто он только что оторвался от работы, слишком важной, чтобы отвлекаться.       — Приветствую вас, — его голос режет тишину, — ценители действительно достойных открытий! — Руки распахиваются в разные стороны, представляясь перед восхищенной толпой.       Зал взрывается грохотом аплодисментов, а охранники по периметру сцены едва сдерживают вздохи — опять этот чертов Харрис начинает с пафоса. Но публика уже на крючке: в первых рядах замерли академики с подозрительно прищуренными глазами, а с галерки несутся восторженные крики студентов.       Джон медленно опускает руки — и зал затихает, будто по мановению волшебной палочки, — а его голос, звонкий, сладкий, заполнил пространство:       — Все мы и так знаем, для чего здесь собрались, так что давайте не будем тратить время на лишние тирады. Лучше скажите мне, друзья… — он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе, начиная медленно наматывать круги по сцене, — что объединяет колесо, печатный станок и электрическую лампу?       Зал зашевелился. Кто-то крикнул: «Прогресс!» — но Харрис лишь покачал головой, ухмыляясь, будто ждал этого ответа.       — Ожидаемо… но нет! — Он резко поднял палец вверх, и зал снова затих. — Их объединяет то, что до их появления никто даже не понимал, насколько они изменят мир.       В толпе пробежал одобрительный гул. Люди переглядывались, кивали, будто все понимали. Джон резко остановился, поворачиваясь к зрителям всем телом.       — Вы спрашивали, когда наука подарит нам магию? — Он широко улыбается, видя смятение толпы. — Что ж… Сегодня — ваш счастливый день.       Автоматоны вносят приборы, стеклянные колбы звенят как хрусталь. Он щелкает пальцами — механизмы оживают, жидкости смешиваются, и вдруг… из горлышка начинает подниматься густой черный дым.       — Обычный пар? — Харрис притворно хмыкает. — Да бросьте.       Он резко надевает перчатку с блестящими узорами, делает взмах рукой — и дым вторит движению, извиваясь, как живой.       В зале — мертвая тишина, а потом…       — Боже правый… — кто-то крестится.       — Это же…       — Это же нарушение законов физики!       — Да он колдун! — кричит мальчик из партера.       Джон усмехается, ловя одну из реплик.       — Колдун? О, если бы. — Он делает еще несколько пассов, заставляя дым рисовать в воздухе спирали. — Но, увы, только наука. Хотя… признаю, иногда разница неочевидна.       Смешки, возгласы, кто-то в первом ряду тянет руку с вопросом.       — Тише, тише. Ну куда же вы? — Джон раздвигает предплечья, будто все очевидно. — Я же еще не закончил с главным.       Он сжимает пальцы — и черный газ сжимается в клубящийся шар, обвивает колбу и поднимает ее в воздух. Стекло парит, будто невесомое.       — Телекинез?! — выкрикивают срывающимся голосом.       — Нет. — Харрис резко опускает руку, и колба с глухим стуком встает на стол. — Хорошая химия и… контроль.       Зал не выдерживает. Крики, топот, кто-то рухнул в обморок — охранники уже тащат бедолагу к выходу, перешагивая через других зрителей, которые в экстазе рвутся к сцене.       — Как?!       — Объясните принцип!       — Харрис, вы продаете лицензии?!       Но Джон уже срывает перчатку, швыряет ее автоматонам и исчезает за кулисами, оставив зал в истерике. В прошлый раз он еще снизошел до ответов… но сегодня у него дела поважнее.       Шарф чуть ли не слетает с плеч ученого, пока он пробегает мимо дверей. Людей, что спокойно двигались по коридору, он чуть ли не сшибает с ног и не извиняется, лишь оставляет после себя вопрос: «Это только что был Джон Дейви Харрис?»       Он врывается в свою гримерку. В ней все еще прибирался тот мужчина. Девушки не видать. Оратор быстрыми и широкими настигает визажиста и впечатывает его в стену, из чужой руки достает и откидывает за спину какую-то кисть — она-то сейчас точно не нужна — и перекладывает свою руку на чужую шею, большим пальцем проходясь по выразительному контуру нижней челюсти. Смотрит хищно, даже опасно. Так точно не глазеют звезды на своего гримера. Визажист ошеломленно уставился на мужчину. Пара секунд и его лицо меняется. Он грубо перехватывает его руку, заставляя убрать ее с лица, и серьезно произносит:       — Вам что-то нужно? — Его взгляд стал суровым, даже угрожающим, а Джон даже и не думает останавливаться — перемещает руку на чужую талию, приближается к уху напротив, чтобы затем томно прошептать:       — Мне нужен ты, — на лице тут же расползлась новая волна дикой улыбки.       Горячее дыхание обожгло Лололошку, но он оставался спокойным, недоступным.       — В каком это смысле?       О-о-о, как же грозно тот выглядел! Этот взгляд, тело, интонация ну просто с ума сводят! Он прям как Великая Китайская стена — не иначе. Такой неприступный, но в то же время такой притягательный. В отличие от стены, ему хочется все деньги отдать, лишь бы был рядом. Его силу можно даже не обсуждать — и так все видно, сомневаться не приходится. Напролом пройдет сквозь Харриса и не заметит.       Визажист внезапно схватился за чужую челюсть. Такой наглости Джон не ожидал, поэтому удивленно втыкал в парня, пока тот без сопротивления вертел его лицо в разные стороны, задумчиво осматривая.       — С макияжем все хорошо, ничего не потекло. Прошу меня простить, но все же мне пора, — объяснил Лололошка и попытался вырваться из лап наглой звезды.       Спустя пару секунд пустого тупняка ученый очнулся. Такой дерзкий и рядом с Харрисом. Он-то сам понимает, какую ошибку совершил? Теперь так просто от него не отстанут.       За лицо работника неожиданно хватаются, отодвигая в сторону и открывая себе запретную область, а языком начинают оставлять мокрый след. Джон двигался по ключице, очерчивая контур выпирающей кости, прошелся по шее и закончил под мочкой уха. Влажную кожу неприятно холодил воздух, заставляя съежиться и невнятно промычать.       — Мистер Харрис, что вы делаете? — недоумевал сотрудник.       — А что видишь? — окончательно разрушал все рамки приличия ученый, рукой на талии пробираясь под взбитую рубашку визажиста.       Ответа не последовало. Такой разврат вслух не озвучишь. Вроде бы надо это остановить, это все неправильно, так быть не должно, но… что-то не давало отшвырнуть эту наглую звезду куда подальше. Может… удовольствие? или, скорее, упрямство? желание доказать, что он тоже может «рулить» ситуацией?       Подушечки пальцев нащупали твердые мышцы. Кажется, что их обладатель может гору сдвинуть, если ему не понравится ее расположение. Поэтому-то Харрису и нравится играть на его нервах. Как грубо он может его оттолкнуть? А прижать, что ручка двери будет неприятно вбиваться в поясницу? Эти руки и не на такое способны…       Ученый прильнул к чужим губам. Хоть это хоть ненадолго заставит недовольного гримера заткнуться. Он жадно мял кожу под своими руками и чужие губы, показывая свое явное превосходство, а Лололошка не выдерживает — его окончательно задалбывает Харрис. Он грубо прибивает «доминанта» к гримерному столу, который недавно занимал сам JDH; усаживает на него и нагло начинает лапать его бедра — не только же одному ученому можно трогать чужое тело, — чем поплатился укусом в нижнюю губу между поцелуями. Но, несмотря на такую спешность, которую не ожидал сам зачинщик всего этого кавардака, он притягивает Лололошку ближе, обвивая его шею руками.       В дверь постучали, она же тихо скрипнула. В комнату вошла визажистка, рассматривая в своей руке баночку моющего средства.       — Лололошка, я… — осеклась она, поднимая глаза с пульверизатора.       На даму искоса бросают грозный, испепеляющий взгляд, почти что прожигая им бестолковую леди, а сам Джон не отрывается от парня ни на секунду, наоборот, ладонями показательно прижимает ближе. Тот как будто и вовсе ничего не слышал, все так же оглаживая Харриса с закрытыми глазами и страстно отвечая на все его выходки.       Лицо девушки мгновенно рдеет, и под смущенный визг поспешно ретируется, оставляя их наедине. Только хлопнувшая дверь заставляет гримера смутиться и, отстранившись от чужих губ, повернуться на звук. Но Джон отвлекает, переводит свои руки с лица ниже, расстегивает пуговицы рубашки, переманивая внимание обратно на себя.       Странный звук все не выходит из головы мужчины. Это могла быть только его помощница. Он пытается отодвинуться, хочет догнать ассистентку и как-то оправдаться, придумать нелепое объяснение, сказать, что она неправильно все поняла, — хотя на самом деле-то правильно, — и повесить еще подобной лапши ей на уши. Но Джон не дает: резко хватается одной рукой за загривок, а второй — за талию, грубо притягивая обратно.       — Да не скажет она никому, успокойся, — прошипел Джон, смотря прямо в растерянные глаза напротив. — Постесняется.       Взгляд ученого опустился, туда же поползли и руки. Ученый быстро начал расстегивать массивный ремень чужих джинс. С пряжкой он справился — она осталась висеть на штанах мертвым грузом, — пуговица и застежка последовали той же участи. Харрис тут же полез глубже, касаясь возбужденной кожи через ткань боксеров и аккуратно проводя по ней подушечками пальцев. Над ухом послышался возбужденный выдох, его шею принялись покрывать болезненными укусами, на что Джон недовольно прошипел, но ничего против не сказал. Следы останутся — в этом сомнений нет, — но их можно замазать. С таким визажистом не страшны никакие отметины.       Новый поцелуй. На этот раз до нелепости животный. Джон жадно проходился языком по деснам, сплетался с чужим языком, пока рукой пробрался под резинку чужих трусов, начиная еле касаясь оглаживать полувставший прибор, а после и вовсе вытаскивая, уже полностью сжимая в ладони, медленно водя вверх-вниз по стволу, получая в ответ блаженное мычание.       Несколько мягкие черты лица, блестящие сарказмом глаза, воздушные волосы — кажется, Лололошка никогда не обращал внимания на такие детали, лишь сейчас, закрыв глаза, они не выходили из головы. Ученый прекрасно знает, как создать правильное впечатление, как заставить скучать и надеяться на скорую встречу.       Прижать, облапать, отдаться — для счастья большего и не нужно. Хотя отрицать, что эта самодовольная выскочила в виде Джона не бесила, нельзя, как и то, что она и безмерно заводила.       Оставшуюся нетронутой ширинку и пуговицу на брюках аккуратно расстегнули; без сомнения запустили одну руку под ткань трусов и начали гладить член, с новой силой впиваясь в губы напротив. От приятной стимуляции Джон промычал в поцелуй и прикрыл глаза в легком экстазе. Движения были медленными, тягучими, а хотелось больше, сильнее, грубее, до звездочек в глазах, до кровоточащих губ и избитых тел.       Дейви отпрянул от разгоряченного лица партнера, даже руку с чужого прибора убрал, чтобы затем пододвинуться ближе к краю стола, шире расставляя ноги по бокам от Лололошки, соприкоснуться и обхватить оба органа ладонью, пока Ло лишь удивленно взирал на его действия. Тяжелый выдох пришелся аккурат в ухо гримера, когда дохуя важная звезда продолжила ранее прерванные возвратно-поступательные действия. Ученый сильнее сжал ладонь, постепенно ускоряя темп и иногда проходясь по головке большим пальцем, размазывая предэякулят. Редкие полустоны выходили из рта Лололошки, пока Харрис облокотился лбом об его плечо и с нахмуренными бровями надрачивал им обоим.       Как же все задолбало. Эти журналисты, которым лишь бы обратить внимание ученого на себя; девушки, что только и пытаются подлизаться; персонал, который шляется где попало и вечно заходит не в нужный момент. Бесит! Столько уже всего накопилось, а глушить алкоголем — или чем-то поинтереснее — уже не интересно. Харрис сегодня и не ожидал найти нечто ценное. Ну что может привлечь внимание такого выдающегося человека, как он? Правильно, визажист. Да еще какой! Кажется, единственный в этом здании, кто действительно знает свою работу. И не только руками он шикарен. На это тело хочет не то что каждая женщина повеситься, да любой мужчина будет не прочь.       Лололошка гладит ладонями спину ученого: проходится по каждому позвонку, по контуру мышц. Оранжевый шарф постепенно сползал с плеч из-за быстрых движений рукой, Лошику пришлось его отложить, а Джон и слова не сказал, явно занятый другим. Визажист прошелся по трапециевидным мышцам, плечам, бокам, опускаясь все ниже и ниже, пока не уперся во что-то металлическое под одеждой на уровне чуть выше ягодиц.       — Не трогай, малец, — угрожающе-предупреждающе произнес Харрис в самое ухо, на время прекращая свои движения.       Неприятный холодок прошелся по испуганному телу, Лололошка вернул ладони обратно на лопатки — ягодицы сегодня не трогаем. Конечно, Джон достаточно популярная личность, чтобы у него были недоброжелатели, но как будто бы таскать с собой ствол — уже слишком.       Прерванное занятие продолжили, угнетающие мысли постепенно выветрились из головы Лололошки. К искусанным губам прижались чужие, утягивая в глубокий поцелуй, пока тело Джона продолжили ощупывать подушечками пальцев, больше не спускаясь. Не стоит думать о плохом дольше, чем следует, ведь правда?       В моменте визажист засмотрелся на его лицо и отметил, насколько же оно ухоженное. Шатену очень бы хотелось сделать с этим лицом всякие развратные вещи. Интересно, а Джону пошел бы смоки-айс?       Темп только увеличивался, а ладони начинали неприятно гореть. Оба были уже на грани. Чужая рука легла рядом с рукой Дейви, увеличивая такую необходимую сейчас площадь прикосновения.       Джон гениален — это бесспорно. Это и не отнять, миллионы открытий и заслуг принадлежат ему. Никакой другой великий человек не сможет сравниться с ним. Евклид? Ну подумаешь, открыл новую науку! А вот смог бы он создать целого человека из груды металла? Это вряд ли. Лобачевский и Бойяи тоже преуспели в геометрии, Евклид один не остался. А вот Харрис работал один, да и никто бы ему не помог, потому что никакой Тесла с ним не сравнится. Катушка? Да JDH сейчас такую молнию сделает, что на пол Земли будет красоваться кратер!       Но сколько бы он ни был умен и красив, сколько бы невероятных определений ни знал, понять, что вдруг на него нашло, не сможет никогда. Термина такого нет, который смог бы описать все его чувства, и не придумают. Мужчины его сроду не привлекали, хотя и к женщинам относился скептически. Кажется, только Лололошка действительно был хоть сколько-то интересен — не умом, конечно, своими качествами. Уверенное лицо мало кто сумеет долго держать при Харрисе — слишком важный, слишком много связей. Либо визажист вообще не знает, кто такой JDH — кто тогда вообще персонал набирал? — либо он слишком хорошо умеет сохранять спокойствие. В любом случае парень крайне интересный попался.       Еще чуть-чуть.       Джон опустил голову вниз, завершая все парой мощных движений и кончая под протяжный сдавленный стон вместе с горе-визажистом в вовремя подставленную ладонь.       Разнеженную кожу ученого обдал жар чужого дыхания, пока тот смаргивал туманящую пелену на глазах. Визажист приподнял его лицо и затянул в самый нежный, усталый и мокрый поцелуй, а после отстранился и нарыл в тумбе пачку салфеток, взял парочку себе, а остальное протянул Джону. Мягкое прикосновение забрало все слова Дейви, да и сказать особо было нечего, поэтому он молча принял их. Он еще толком не отошел от оргазма, мышцы слишком расслаблены, взгляд расфокусирован. Пару салфеток он-то вынул, да только пачка тут же выпадает из ослабевших рук на пол. Как же жалко.       — Черт… — почти одними губами ругается ученый.       Удачно оставшимися в руке он вытирает эякулят с рук, пока Лололошка приводит себя в порядок. Пару капель попало и на брюки, на что Джон раздраженно фыркает и застегивает ширинку. На удивление, салфеток хватает, коробка остается ненужной лежать на полу, к ней же летят и использованные — Дейви совсем о чужом труде не беспокоится. Он ощупывает свою шею, чуть надавливает на багровые укусы и неприятно жмурится.       — Лоло… Как?       — Лололошка, — нахмурившись, выдал шатен. — Неужели великий Джон Дейви Харрис не способен запомнить чужое имя?       Джон лениво закатил глаза, а позвоночник предательски стрельнул. От него можно было ожидать подставы в последнюю очередь. Но Дейви быстро вернул себе прежнюю невозмутимость, внутренне проклиная все на свете.       — Лололошка, разберись, пожалуйста, с этим, — с долей отвращения просит Харрис, указывая на ярко-красные отметины.       Визажист подошел ближе, взглянул на чужую шею и задумчиво пробубнил себе под нос: «Куда же я твой тональник отложил?..» — проходясь взглядом по поверхностям с косметикой.       Накаченные руки подхватывают и усаживают Джона в кресло, от чего он пребывает в легком недоумении. Не маленький, может и сам сесть, а с другой стороны… эти руки. Если они и на такое способны, то они смогут легко его задушить. От этого легкого страха ученого пробрала легкая волна не то страха, не то возбуждения. Он глубоко выдохнул, пытаясь смахнуть пошлые картинки перед глазами, пока Лололошка, отвернувшись, задумчиво начал рыскать в ящике. Не думать о сильных руках. Не думать о сильных руках. Не думать о сильных руках. О, то есть из их хватки еще и не вырвешься…       Лололошка сжал в пальцах пропитанный перекисью ватный диск, и в следующее мгновение на шее ученого вспыхнуло ледяное жжение — шипящие пузырьки вгрызались в свежие ранки, обрабатывая их и вымывая капли запекшейся крови. Легкая боль помогла привести доктора в чувство, заставляя его обратно упасть в реальность.       Только убедившись, что раны очищены, визажист приступил к маскировке. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе, двигались с почти хирургической точностью. Сначала кисточка, окунутая в зеленый корректор — густой, холодноватый, как болотная тина, — короткими, вкрадчивыми мазками нейтрализовала остатки красноты. Кожа под кистью бледнела, приобретая неестественный салатовый оттенок, но он уже хватал консилер — плотный, телесный, теплый, — и мягко разглаживал его, словно прося прощения у ученого.       Потом шел тональный крем — он наносил его сперва пальцами, ощущая под ними липковатую прохладу, а затем взял смоченный спонж и начинал вбивать покрытие в кожу легкими, почти невесомыми похлопываниями. Каждое движение — расчетливое, почти ритуальное, будто он не просто маскировал следы, а проводил какой-то странный обряд очищения. И наконец — пудра. Он набирал ее на пушистую кисть, проводил по шее, убирая подозрительный блеск.       Теперь следов не было видно. Визажист отстранился, оглядел проделанную работу и мягко улыбнулся.       — Принимай работу, красавица.       Джон приблизился к зеркалу, висевшему над столиком, и начал вертеть головой, выпрямляя шею.       — Красавицей меня еще никто не называл… — задумчиво произносит Харрис, оглядывая места прежних укусов.       Действительно, следов как не бывало. Только если приглядеться очень близко, можно было заметить, что кожа здесь чуть плотнее, чуть глаже, будто затянутая тончайшей пленкой. Но кто станет приглядываться? Лишь утро напомнит об этом грехопадении.       — Но справился неплохо, — наконец отстает от зеркала ученый.       Визажист тихо усмехается. Просто «неплохо»? Его инвентарь еще не каждый нарыть сможет, чтобы такое недоразумение скрыть! Плотные тональные крема, кисточки из дорогого ворса, зарубежные палетки (а в Иллии, знаете ли, все туго с таким импортом) и еще уйма других необходимых вещей — стоит не то что баснословных денег, да даже с ними просто нарыть это все почти что нереально! А этим всем еще надо уметь пользоваться. Все материалы легко испортить.       На плечи ученого мягко укладываются чужие руки, а мягкий голосок тихо раздается над ухом:       — Разрешите идти, Ваше превосходительство? Могу откланяться, если нужно.       Как язвит! Каков грубиян! Так еще и свалить пытается после такого беспредела!       — И хочешь оставить мою гримерку в таком состоянии?! — наигранно обижается Харрис. — Ай-яй-яй, нехорошо так, Лололошка.       Он встает с кресла и подходит к гримеру с ядовито-довольной ухмылкой. Почти вплотную, что его дыхание достает до открытой кожи на шее.       — Но если честно… — он тянется к самому уху, волна мурашек захлестывает чужое тело, — мне понравилась твоя методика, — заигрывающе проводит рукой от талии до конца бедра ученый. Его улыбка обжигает, хоть ее и не видно, а тон манит, пленит.       От парня тут же отстраняются и быстро ретируются из гримерки, попутно пытаясь придать себе человеческий вид.       Лололошка пару минут завороженно пялился в стену там же, где Джон его и оставил. Что-то все же до чертиков привлекало в этом ученом. Наглость? Харизма? Впрочем, неважно.       Постепенно он очнулся и побил по своим карманам ладонями, чтобы удостовериться, что не потерял ключи от гримерки. Но, на свое удивление, Лололошка почувствовал что-то острое, выглядывающее из джинс. Раньше ничего подобного там точно не было. Он вытащил странную картонку. На ней по центру воздушно раскинулась надпись «Джон Дейви Харрис», ниже, в правом углу — краткое описание сфер его деятельности, в левом — почта, сайт и номер телефона. «Методика» ему понравилась… Это не просто визитка, а его личная! Да за нее многие готовы головы поотрывать — лучше скрывать в секрете ее наличие.       Визажист тихо усмехается и кладет ее обратно. Вот сукин сын, умеет же красиво уйти.