Один на миллион

Целая неделя молчания, тягучего и звенящего, отдающего в грудь щемящей недосказанностью. С того странного вечера о JDH ни слуху ни духу. Телеканалы, обычно жаждущие сенсаций, молчали, будто затаив дыхание перед чем-то грандиозным. Лололошка мог бы списать все на дурной сон, если бы не шершавая визитка, затерявшаяся среди прочих бумажек на тумбочке. Маленький, помятый кусочек картона, неопровержимое доказательство реальности кошмара… или мечты.       С грохотом, от которого дрогнула старая кровать, Лололошка плюхнулся на покрывало, выпуская из легких тяжелый, пропитанный гневом воздух. Сегодняшняя клиентка — язвительная фурия с вечно недовольной гримасой — вымотала его до предела. То макияж казался ей «бледной тенью», то — «кричащей пародией». И ни единого внятного объяснения. Только: «Вы что, слепые? Блестки, словно мертвые звезды в тумане! А я говорила, что нужен эффект сверкающей хрустали!» Все это было еще терпимо. Однако лишь этим она не обошлась и последней каплей для Лололошки стало ее шипение, тонкое и ядовитое: «Ты красишь, как студент на практикуме — неряшливо и без души». Сдержать ярость после этого было выше его сил. Новую кисточку пришлось покупать за свой счет — старая, болезненно хрустнув в тяжелой руке визажиста, разлетелась на две половинки. А хотелось, чтобы та же участь постигла и ее напудренное лицо.       Он вжался лицом в прохладную подушку, глуша в ее мягкости остатки кипящего негатива, как вдруг — резкий, назойливый трель уведомления. Визажист недовольно стонет, но за телефон хватается и смотрит в экран. «Суббота. 22:00. Le Ciel Étoilé. Не опаздывай», — и адрес. Информативно, ничего не скажешь. Лололошка берется за визитку на тумбочке и сверяет номер. Совпадает. И как Джон только номер его достал? В любом случае вечер намечался впечатляющий.       Страх, острый и холодный, смешался с липким предвкушением, создавая ядерный коктейль где-то под ребрами. Волна жара разлилась по телу, заставляя сердце колотиться чаще, а пальцы ног неметь от внезапного холода. Он же не девочка-подросток, чтобы так трястись по быдловатому парню, тогда почему так жутко от, казалось бы, обычных символов на телефоне, но одновременно — невыносимо любопытно?       Гример шумно выдохнул, отбросил телефон и укутался посильнее в одеяло. Умеет же этот гад переманить фокус на себя — заносчивая дама быстро вылетела из головы.

***

Огни мегаполиса сливались в огненную реку, отражаясь на мокром асфальте тысячами дрожащих бликов. Небоскребы, словно черные исполины, пронзали небо, а их окна — мириады пикселей — переливались золотом, кровавым алым и ледяной синевой. Где-то высоко, на уровне верхних этажей, горели билборды: то изысканный флакон парфюма, обвитый белоснежным перышком; то неестественно гибкие позы моделей в нарядах, цена которых превышала годовую аренду его квартиры.       Машина скользила по широкому проспекту, обгоняя вереницы таких же черных, лакированных, безликих авто. Мимо мелькали запертые на ночь бутики, подсвеченные как музейные витрины с недоступными сокровищами. Вдруг справа вспыхнул неон: огромная вывеска клуба, под которой уже толпились люди. Поддатые девушки в коротких платьях, смеясь, затягивали сигареты; парни, от которых несло дешевой бравадой, с яростным оскалом на лице перекрикивали друг друга. Дверь клуба приоткрылась — на мгновение вырвался рев басов, глухой, мощный, неожиданно сильно бьющий по легким, — и тут же захлопнулась, оставив после себя лишь едкий шлейф паленого алкоголя и приторных, удушающих духов.       Дальше — узкие переулки, где фонари горели через один, отбрасывая рваные пятна света на места отколотых кусков поребрика. Здесь копошилась иная ночная жизнь: парочки, торопливо скрывающиеся в глухих подворотнях; бездомный кот, крадущийся к переполненному мусорному контейнеру; таксисты, лениво курящие у своих машин. Где-то вдалеке, за поворотом, мигал синий маячок полицейской машины — немой страж, только и ждущий свою очередную хмельную жертву.       За окном фонарные столбы проносились мимо один за другим, как размытые светлячки, пока Лололошка вжимался в сиденье такси, нервно барабаня пальцами по колену. На этот раз он не стал экономить на транспорте — мероприятие того стоило. Хотя бы потому, что отказывать JDH было себе дороже.       Но Джон был не единственной причиной его страха. Ресторан-то дорогой, элитный, из тех, где счет может вогнать в долговую яму на годы. Оставалось надеяться только на строгие правила этикета: кто пригласил, тот и платит.       Костюм — темно-синий, простой, без изысков — сидел на Лололошке неплохо, но на фоне места, куда он ехал, выглядел провинциально просто. На шее — обычный галстук, завязанный после долгой битвы с туториалом в 144p, лишь подчеркивал его отделенность от общества, в котором ему предстоит очутиться.       Лололошка даже к барберу сходил, чтобы снять недельную усталость с лица, и, конечно, забежал в аптеку — надеяться только на Харриса было бы наивно. Бабка-фармацевт смотрела на него сквозь толстые линзы очков так проницательно, будто читала его мысли и даже завидовала той красотке, с которой он проведет вечер. О, как же она ошибалась.       Суббота очень удачно была помечена в его календаре выходным днем, поэтому отпрашиваться у начальства из-за внезапных «очень срочных дел» или, что страшнее, отказывать Харрису не пришлось. Оставался вопрос: Джон так удачно с датой угадал или знал? Загадка. Автомобиль плавно подкатил к подножию небоскреба — монолита из хромированного стекла и стали, вздымающемуся в черное небо, будто кристаллический клинок. Башня, геометрически безупречная, пугающая своей идеальностью, излучала ледяное, бездушное величие. Фасад — сплошное зеркало, в котором отражается весь ночной город: неоновые огни, проплывающие облака, его собственное искаженное отражение в нижних этажах, когда Лололошка неуклюже вылез из машины, расплачиваясь с водителем. Воздух пах деньгами, холодным металлом и бесконечным превосходством. Было страшно переступать порог этого храма роскоши — все здесь пропитано откровенным презрением к тем, кто «не из их круга».       Немного замявшись у дверей, где ледяное дыхание кондиционеров ощущалось даже снаружи, визажист все же входит. Пространство вестибюля давило немыслимой высотой потолков, мраморным холодом пола, отполированного до зеркального блеска, и безмолвным богатством. Еле слышная, успокаивающая музыка лилась из невидимых колонок, заполняя пространство неестественно стерильным уютом. К растерянному юноше, словно из тени, материализовался портье в безупречном фраке.       — Вам помочь, месье? — Голос был вежлив, отточен, пропитан липкой любезностью, но в глазах читалась слабая надежда, что господин просто заплутал.       — Д-да. Как я могу добраться до ресторана? — неуверенно спросил гость, ощущая на себе оценивающие взгляды других посетителей.       — Вы про «Le Ciel Étoilé»? — Название скользнуло с его языка с непринужденной легкостью, будто он произносил его сто раз на дню.       — Э-э… да. Именно.       — Налево, до лифтовых кабин, — портье сделал легкий, почти незаметный жест безупречно белой перчаткой, — и на семьдесят второй этаж. Дальше вас встретят. Приятного вечера.       Лололошка кинул быстрое и неряшливое: «Спасибо», и поспешил к лифту, чувствуя на спине колющий взгляд этого же портье, выедающий последние крохи уверенности.       Он чувствовал себя не просто чужим — он чувствовал себя обнаженным. Вестибюль с его натянутыми улыбками и бесшумными шагами казался хищным. Но отступать было поздно. Лифт, отделанный полированным темным деревом и с чуть затертым полом, добавляя некой винтажности пространству, уже ждал. В нем стоял лифтер — немолодой мужчина с витиеватыми усами и непроницаемым лицом.       — Вам какой этаж, сэр? — вежливо осведомился он.       — Семьдесят второй, пожалуйста.       Мужчина нажал кнопку с выгравированной цифрой. Двери закрылись с тихим грохотом, кабина медленно начала ползти наверх. В воздухе повисло долгое, гнетущее молчание, такое густое, что аж провалиться сквозь пол хочется, прямо в лифтовую шахту и ниже. Только звук трения металла и тросов. Жутко. Неловкость сжимала горло тисками. Сказать что-нибудь? О погоде, которую не видно за этими стенами? О том, как быстро едет лифт? Абсурд. Он стиснул зубы, глядя на цифры, сменяющиеся на табло: 46… 47… 48… Почему молчание с незнакомцами всегда такое мучительное?       Победный, негромкий звонок возвестил конец этому мини-кошмару. Лололошка пулей вылетает из кабины, оставляя позади все того же невозмутимого лифтера, но тут же натыкается на швейцара — молодую девушку с теплой, словно первый луч утра, улыбкой на лице. Казалось, лишь она излучала что-то настоящее, человеческое в этом холодном совершенстве.       — Добрый вечер. — Ее голос звучал искренне, без налета искусственности. — На чье имя у вас забронирован столик?       — Джон, полагаю, — выдохнул Лололошка, удивленный, как быстро напряжение начало отступать перед ее простотой.       — О, тогда вас уже ждут! Прошу, следуете за мной. — Она даже не взглянула на лист с бронями, просто развернулась и пошла через зал.       Девушка скользила между рядами банкетных столиков, заставленных хрусталем, тончайшим фарфором и серебром, которое ловило и множило блики от свечей и скрытых светильников. На скатертях цвета слоновой кости стояли аккуратные таблички с каллиграфической надписью «Забронировано». Тихая, невесомая, нежная музыка, вытекающая из фортепиано на сцене, витала в воздухе, смешиваясь с приглушенным шепотом и мелодичным звоном бокалов. Воздух был пропитан ароматами дорогих духов, изысканной еды и… денег. Огромных денег. Неужели только он чувствовал себя, будто добровольно идет в пасть к хищнику, нарядившись в овечью шкуру?       Чем глубже, тем свет становился все приглушеннее, настраивая на совсем другую ноту: личную, неслышимую, но ощущаемую кожей. Мимо мелькали столики на двоих, заставленных розами и шампанским. За ними сидели красивые пары: мужчины в идеальных костюмах кокетничали с дамами в струящихся платьях, те показушно смущались, прикрывая рот ладонью с безупречным маникюром. Легкие смешки медленно стихали в унисон с угасающим светом.       Лололошку привели к тяжелым дубовым дверям, отделявшим приватные комнаты. У них и такое есть… Девушка открыла дверь и пригласила жестом войти. Странное чувство: обычно он открывал двери женщинам, а тут — наоборот… хотя и у него «пара» на этот вечер не совсем обычная.       Войдя, Лололошку тут же ошеломил интерьер. Комната дышала аристократичной, почти пуританской сдержанностью — будто ее перенесли сюда прямиком из эпохи, когда мужчины носили фраки с белоснежными жабо, а электричество еще было диковинкой. Никаких вычурных узоров, никакой кричащей позолоты — только благородная тяжесть темного дуба, матовая латунь дверных ручек и светильников, бархатная глубина бордовых драпировок и скатерти. Воздух был наполнен сложным букетом: легкие ноты старой кожи кресел, терпкость выдержанного красного вина и сладковатая пыль древних книг (хотя их не было видно). Запах не просто денег, запах старых денег, власти и традиций. Музыка из зала сюда почти не доносилась, летая на фоне далеким прошлым с проплаченными улыбками.       Две смежные стены представляли собой единое окно от потолка до пола, превращая пространство в воздушную площадку над бездной мегаполиса. Отсюда, с высоты птичьего полета, город казался живым, дышащим организмом: машины, словно заплутавшие светляки, выстраивались в извилистые огненные нити; неоновые баннеры мерцали, перетягивая внимание, как гипнотизеры; а люди… людей даже не было видно вовсе — лишь движущиеся точки в сердце этого гигантского механизма. Зрелище завораживало и пугало одновременно.       В центре стоял массивный дубовый стол, покрытый скатертью цвета спелого граната. На нем — бутылка с причудливой, пожелтевшей от времени этикеткой, ценник которой наверняка состоял или даже переваливал за пятизначное число; два бокала невероятно тонкой работы; хрустальная ваза с темно-красными астрами, отливающая кровавыми бликами в свете ламп, стилизованных под старинные газовые рожки́. Стулья с высокими овальными спинками, обитые гладкой кожей цвета выдержанного коньяка, выглядели так, будто их привезли прямиком из королевской резиденции.       На одном таком, боком к двери, лицом обращенный к бездне ночного города, уже сидел Харрис. Одной рукой он подпирал подбородок, наблюдая за ночным городом. Его поза была расслабленной, почти меланхоличной. На тихий скрип двери и чужие шаги он неспешно обернулся.       На Джоне — элегантный белый костюм-тройка с шелковым галстуком пластрон в его фирменной раскраске. Из кармана пиджака выглядывает аккуратно сложенный платок. Манжеты сорочки скрепляли запонки с императорским топазом — очередной ненавязчивый знак статуса. И, конечно, неизменные темные очки, что давно стали неотъемлемой частью его образа, скрывающие взгляд даже здесь, в полумраке приватной комнаты.       На его губах расцвела улыбка — острая, хищная, безумно знакомая, — обещающая либо райское наслаждение, либо мучительную гибель. Воротник собственной рубашки Лололошки начал предательски натирать вспотевшую шею — от него подставы он ждал в последнюю очередь. А швейцар тем временем бесшумно растворился за тяжелой дверью, будто все здесь давно знали истинную причину этого уединения.       Харрис неспешно опустил руку, пальцы скользнули к манжете, аккуратно оттянули ее. Серебристый браслет механических часов холодно блеснул в тусклом свете ламп. Ровно десять. Ни минутой позже, ни раньше — идеально. Джон еле слышно усмехнулся. Его лисьи глаза скользнули по фигуре визажиста, пробегаясь по швам его синего костюма, по криво завязанному галстуку, но чужой вид комментировать не стал. Он вальяжно перекатился на спинку стула, рукой приглашая гостя присесть.       — Присаживайся. Не стой как на допросе.       Лололошка машинально потрогал галстук, проверяя, не развязался ли он за время этого мучительно долгого входа, направляясь к свободному месту.       Мягкая кожаная обивка прогнулась под его весом. Ощущение было такое, будто он попал в ловушку — слишком дорогую, слишком красивую, чтобы из нее сразу захотелось сбежать. Взгляд Джона, даже скрытый за стеклами очков, прожигал его насквозь. Лололошка смотрел прямо в лицо ученого, пытаясь не показаться испуганным, пока пальцы нервно перебирали край скатерти. От Харриса даже это не скрылось.       — Нервный, будто под прицелом. Может, вино тебя расслабит? — предложил он, лениво раскачивая бокал так, что рубиновые блики заплясали по скатерти.       — Просто… не каждый день меня приглашают в такие заведения без веского повода. Но да, от вина не откажусь.       Уголки губ Джона дрогнули в полуулыбке. Он ловко подхватил чуть отпитую бутылку, наклонился вперед, и тонкая струйка вина, будто густая, насыщенная кровь, заполнила бокал гримера. Аромат — терпкий, с нотками дуба и темных ягод — ударил в нос. Харрис откинулся в кресло, наблюдая, как тот робко пригубил напиток.       — Все же ты не прав. Повод все же есть и весьма серьезный. — Визажист удивленно перевел взгляд на ученого. — Через два месяца состоится свадьба моей сестры Александры. И я бы очень хотел взять тебя в качестве профессионала.       — Что? — Лололошка ожидал многое, но не это. Даже, блять, секс с этой несуразицей, но не работу от человека, чей голос весь город знает, если не страна и дальше.       Джон будто даже не заметил его шока.       — Саша… — продолжил Джон. Его голос, обычно острый как бритва, на миг смягчился, в глазах мелькнула неподдельная нежность, — солнечный лучик. Карие глаза, как шоколад, волосы… — он неожиданно прищурился, смотря на Лололошку, — твой оттенок шатена, но с мелированными кончиками. Энергии — на десятерых. Открытая, добрая, смеется так, что хочется верить во все хорошее. — Он посерьезничал, но в голосе все еще читалась нежность. — Ей нужен хороший визажист. Не тот, кто замажет ее под фарфоровую куклу, а тот, кто подчеркнет эту… живую красоту. Веснушки под глазами, легкий румянец, огонек в глазах. Сделает ее еще более ней, а не маской.       Лололошка замер. Этот циник, этот холодный, непробиваемый гений так говорит о сестре? С такой… любовью? Любопытно. И чертовски заманчиво. Свадьба мисс Харрис — уровень, о котором он не смел мечтать.       — Вау, это… неожиданное предложение.       — Чрезвычайно. — Харрис был абсолютно серьезен. — Саша — единственное, что для меня по-настоящему важно. Ее счастье в этот день — вне обсуждения. Я плачу за качество и за результат. Очень хорошо плачу. — Он назвал сумму, от которой у Лололошки перехватило дыхание. — Плюс все расходы на материалы, пробные сессии. Ты будешь работать только с ней, на всем протяжении подготовки и в «день икс». Мои ресурсы — к твоим услугам.       Наступила пауза. Лололошка взял бокал, сделал глоток. Вино уже не обжигало, а согревало. Мысли путались: огромный шанс… и этот невыносимый человек… и его сестра, которую он описал так… тепло.       — Почему я? — неожиданно решил задать вопрос Лололошка. — У тебя наверняка целая армия визажистов с мировыми именами на побегушках.       Джон глубоко вздохнул, готовясь объяснять очевидное.       — Потому что они видят ее фамилию «Харрис», а не саму Сашу, — отрезал он. Его голос снова стал жестким. — Они будут дрожать и лебезить. Или попытаются налепить на нее тонну косметики, чтобы она соответствовала последнему писку моды. Она — живая, импульсивная. Нужен кто-то… с характером. Кто не сломается под ее энергией и не попытается загнать ее в рамки. Мне нужно, чтобы она осталась собой. А ты… — его взгляд скользнул по Лололошке, по его сжатым в костюме плечам, по заинтересованным глазам, — ты не боишься. Даже меня. И в прошлый раз ты это доказал.       Воспоминания о прошлой спонтанной ситуации на миг выбили Лололошку из колеи. Похоже, забывать это он не собирается… Тогда будем действовать по его же тактике.       — Ты хочешь нанять меня, потому что я хороший визажист, — Лололошка неотрывно смотрел прямо в янтарные глаза. Его голос был спокоен, но в нем звучал вызов, — или потому что тебе понравилась моя методика?       — И то, и другое, красотка. — Его взгляд скользнул по губам Лололошки, по напряженной линии его челюсти. — Первое — профессиональная необходимость. Второе… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — личный интерес. Они не исключают друг друга, а… дополняют. Разве не так? И потом, — добавил он уже без ухмылки, с внезапной серьезностью, — Саше нужен человек, которому я могу доверять. На сто процентов. После того случая я знаю, что ты умеешь хранить секреты и действовать под давлением — ценные качества.       Лололошка почувствовал, как жар разливается по его телу снова. Не только от вызова, но и от этой смеси откровенности, лести и скрытой угрозы. Джон покупал не только его навыки, но и его молчание?       — Доверие… — Лололошка произнес слово медленно, скептически. — Это улица с двусторонним движением, Харрис. Ты знаешь о моей работе. Я ничего не знаю о твоей сестре. Кроме того, что она «солнечный зайчик». — Джон усмехнулся.       — Справедливо. Я дам ей твой номер, договоритесь о встрече. Обсудите детали, изучишь бриф, подпишешь договор. В общем, сделаете все то, где я уже не требуюсь. Ну так что, согласен?       Лололошка сделал глоток вина. Оно раскрылось — сложное, мощное. Как и предложение. И как человек напротив.       — Согласен ли я? — Он встретил взгляд Харриса. Азарт зашевелился в груди. — Только при условии. — Джон заинтересованно поднял бровь. — Полная творческая свобода. Я делаю макияж для Саши, а не для чьих-то представлений о невесте. И… — он позволил себе едкую улыбку, — никаких комментариев от брата в процессе, если только он сам не хочет стать моей тренировочной моделью.       Харрис снова рассмеялся, его глаза блеснули.       — Договорились. Творческая свобода — твоя. Вмешательство — только если увижу угрозу превращения сестры в нечто, усыпанное блестками под тонной штукатурки. Но с твоим вкусом, — он смерил Лололошку взглядом, — сомневаюсь. — Он отпил вина.       Лололошка смотрел на него. На ученого, который только что предложил ему работу мечты, ссылаясь на его «дерзость» и умение скрывать следы страсти. На человека, чей взгляд, несмотря на деловой тон, все еще излучал опасное, магнетическое тепло. Адреналин смешивался с возбуждением от вызова.       — Это, конечно, все очень приятно. На такую работу я еще не соглашался. Но… — он посмотрел прямо в янтарные глаза Харриса, — это единственная причина, по которой я здесь? Деловая встреча?       Уголки губ Джона дрогнули в той самой хищной полуулыбке, которую Лололошка запомнил так хорошо.       — Деловая? — с легкой иронией повторил Джон. — Не совсем. Скорее… совмещение приятного с полезным. Я ценю профессионализм, — его взгляд стал тяжелым, томным, — и ценю неожиданности. Ты оказался и тем, и другим. От твоих укусов… — он легонько провел пальцем по местам на шее, где раньше цвели багровые укусы, — до твоей способности вогнать меня в стол. Это… запоминается.       Он встал. Белый костюм подчеркивал его стать, делая его одновременно недосягаемым и невероятно близким в этой интимной камерности комнаты.       — Я хочу убедиться, что ты подходишь для работы с Сашей. И… — он медленно, не спеша начал подходить к Лололошке, его голос понизился до шепота, стал интимным, обволакивающим, — я хочу продолжить наш прошлый… разговор. В более комфортной обстановке. Без риска быть прерванным. Чтобы оценить все твои… таланты. — Джон, подойдя вплотную, так что Лололошка почувствовал тепло его тела и тонкий аромат дорогого одеколона, смешанный с терпким вином, наклонился к его уху. Губы едва коснулись мочки, дыхание обожгло кожу. — Полностью. — И обратно выпрямился, нависая зловещей тучей над визажистом.       Слова повисли в воздухе, густые и тяжелые, как недопитое вино в бокалах. Лололошка почувствовал, как сердце колотится где-то в горле, а все тело натянулось как тетива. Харрис был пугающе привлекательным, заставляя метаться между желанием убежать от него и неудержимым порывом прижаться — будто магнит, который еще с полярностью не определился. Его взгляд, обычно скрытый за темными стеклами, казалось, прожигал Лололошку насквозь. В груди смешались вызов, азарт от сделки и та самая, знакомая по гримерке, волна возбуждения, что смыла последние остатки осторожности.       Лололошка не думал. Он действовал. Его рука, лежавшая на столе рядом с бокалом, взметнулась вверх и вцепилась в шелковый галстук пластрон Харриса. Не для того, чтобы оттолкнуть, — чтобы притянуть.       Джон не сопротивлялся. Он упал вперед, подчиняясь рывку, его руки инстинктивно уперлись в подлокотники кресла Лололошки по обе стороны от его бедер, зажав его между собой и спинкой. Темные очки съехали на кончик носа, открыв на миг ослепительно-острый, дикий взгляд — и тут же их рты столкнулись. Губы Харриса оказались удивительно мягкими под напором, но ответили они мгновенно — с такой же яростной, неистовой жаждой. Никакой нежности — только голод, неделями копившееся напряжение, вырвавшееся на свободу.       Лололошка вцепился пальцами в идеальные волосы Харриса, сминая укладку, чувствуя под пальцами мягкость чужих волос. Вторая рука скользнула под безупречный белый пиджак, нащупав твердую линию талии, впиваясь в мышцы спины сквозь плотный жилет. Он хотел прижать его так близко, чтобы не осталось воздуха между ними, чтобы кости трещали. Харрис отвечал тем же: его руки сжали лицо Лололошки, большие пальцы провели по скулам, его язык властно вторгся в чужой рот, исследуя, завоевывая, требуя полной отдачи.       Джон втиснулся коленом между бедер Лололошки, надавливая на его пах. Лололошка застонал прямо в чужие губы, его руки скользнули вниз и схватились за ягодицы, прижимая его еще ближе, позволяя почувствовать ответную волну возбуждения в своем теле. Они дышали друг в друга, покусывали губы — наказание за неделю молчания, за эту игру, за все.       Харрис первым оторвался, но лишь на сантиметр. Его дыхание было прерывистым, губы влажными, опухшими от поцелуя. Темные очки криво висели на носу, открывая чужому взору глаза — куски янтаря, сквозь который пробивалось багровое зарево.       — Поехали ко мне, — бросил он отрывисто. Его голос звучал как приказ, но под ним дрожала нетерпеливая потребность.       — Я уж думал, не предложишь, — ответил визажист с внезапной откровенностью и притянул его, целуя так, будто хотел запомнить вкус навсегда.       Сидеть на коленях этого визажиста, чувствовать его силу, его требовательные руки — было опьяняюще. Его ласки, нежные и грубые одновременно, туманили разум. Вино? Адреналин? Неважно. Хотелось быть ближе. Залезть под рубашку, ощутить рельеф пресса, сжать грудь так, чтобы из чужих уст вырвался несдержанный стон.       Джон отстранился, слез с визажиста, быстрыми движениями разгладил мятый костюм, придавая себе вид относительной опрятности, и протянул руку Лололошке. Тот принял и поднялся со стула. Его тут же потащили на выход из комнаты.

***

Салон лимузина был воплощением сдержанного, дышащего властью великолепия. Никакой кричащей позолоты — только глубокие, благородные оттенки: матовый черный, приглушенный графит и тепло натуральной кожи. Просторные кресла обтянуты мягчайшей кожей с едва заметным тиснением. Их формы строги, почти архитектурны, но при этом они невероятно удобны — словно созданы для того, чтобы в них растворяться. Одна из стен отдана под мини-бар — лаконичный, с подсветкой, мягко освещая бутылки элитного виски и хрустальные тумблеры для них. Свет приглушен, льется из скрытых источников, подчеркивая текстуры и создавая камерную, почти интимную атмосферу. Воздух чист и свеж, с едва уловимыми нотами дорогого дерева и кожи. В этом пространстве хочется говорить шепотом или молчать, погрузившись в собственные мысли.       Джон сел на диван и игриво поманил к себе Лололошку. Лимузин мягко двинулся вглубь ночного города. Огни вывесок и фонарных столбов мелькали за тонированными стеклами, оставляя на лицах мужчин причудливые блики света города.       Ученый с дерзким взглядом налил виски, их стаканы звонко стукнулись. Лололошка нервно сжал стакан в пальцах, чувствуя, как тепло напитка разливается по горлу. Он все еще не мог поверить, что сейчас находится здесь, в этой машине, рядом с ним — человеком, чье имя гремело в научных кругах, а теперь, кажется, гремело и в его собственной голове. Джон непринужденно развалился на сиденье, его бедро намеренно прижато к Лололошке — слишком близко, чтобы считать это случайностью.       — Как тебе? — Джон слегка наклонил голову, указывая взглядом на виски.       — Крепковато, — Лололошка крякнул, но не отставил стакан, а сделал еще один глоток, будто пытаясь заглушить дрожь в кончиках пальцев.       Ученый усмехнулся, медленно провел пальцем по краю своего стакана.       — Привыкнешь.       Тишина снова сгустилась, но теперь она была плотной, обволакивающей. Лололошка украдкой наблюдал, как свет фар прорезает тени на лице Джона — острые скулы, четкий подбородок, губы, только что целовавшие его так жадно. Не выдержав, он робко положил ладонь Джону на бедро. Тот не отстранился. Наоборот — расслабленно откинулся назад, будто давая понять: можно больше.       Лололошка осмелел. Его пальцы скользнули вверх по брюкам, ощущая плотную ткань костюма, теплоту тела под ней, напряжение мышц. Джон сделал последний глоток виски, поставил стакан на стол бара, приподнялся и устроился между бедер Лололошки, спиной к нему. Тот оторопел, но руки уже потянулись к ученому, ладони будто сами легли на торс, ощущая разгоряченность кожи под одеждой. А ученый только откинулся назад, позволяя визажисту ощутить весь его вес, всю его податливость.       Визажист скользнул ладонями к его плечам. Он медленно стянул пиджак, чувствуя, как плотная ткань движется вслед за пальцами. Джон слегка приподнялся, позволяя освободить свои руки от рукавов, и тут же снова облокотился на чужое тело, когда одежда соскользнула с него, обнажив идеально сидящий жилет, который теперь так соблазнительно обтягивал торс. Пиджак полетел на другой конец дивана, а ладони вернулись свои на места.       Дыхание Джона стало чуть глубже, когда пальцы визажиста начали осторожно исследовать его тело — скользили по жилету, задерживаясь на пуговицах, будто спрашивая разрешения.       — Можно? — прошептал Лололошка, уже поддевая верхнюю пуговицу.       Джон лишь хрипло рассмеялся, откинув голову ему на плечо:       — Ты же уже начал.       Лололошка прикусил губу, расстегивая жилет. Пуговицы поддавались одна за другой, открывая доступ к белой сорочке, под которой проглядывались очертания возбужденных сосков и нервно вздымающейся грудной клетки. Он не стал снимать жилет полностью, лишь развел полы в стороны, оставив его висеть на плечах как роскошный аксессуар. Его ладонь медленно проскользила от груди к животу по теплой ткани, ощущая каждый изгиб тела, чувствуя учащенное биение чужого сердца. Джона пробрала мелкая дрожь — ледяная маска медленно таяла под распутными руками визажиста.       Пальцы, уже разогретые алкоголем и близостью, робко проникли под ткань сорочки. Кожа ученого оказалась горячее, чем он ожидал, — гладкая, почти обжигающая, с легкой влагой от возбуждения. Пресс напрягся под нетерпеливыми движениями, ребра проступили четче, когда Лололошка провел кончиками пальцев вверх, к груди. Затем ладони опустились ниже, скользнули по поясу брюк, едва касаясь, будто проверяя границы дозволенного. Джон слегка раздвинул ноги — немой ответ, достаточный, чтобы позволить себе нечто большее. Рука визажиста легла на выпуклость в паху, сначала робко, почти невесомо, но с каждым движением давила все увереннее. Он ощущал размер, твердость, и его собственное дыхание сбилось.       Джон не торопил, не подсказывал . Он наконец позволил контролировать другому, а себе — расслабиться, разрешая Лололошке исследовать его так, как тому хотелось. Но неожиданно, хотя закономерно, пальцы сжали его через ткань. Он вцепился в визажиста в попытке заземлиться и прикусил губу, подавив предательский стон. Глаза его закрылись, веки дрогнули, а бедра слегка подались вперед навстречу давлению.       Лололошка чувствовал, как под его ладонью тело Джона отзывается на каждое движение — учащенное дыхание, легкое напряжение мышц, почти незаметные толчки в такт прикосновениям. Он сжал сильнее, провел большим пальцем по всей длине, и в ответ услышал нервный выдох. Джон приоткрыл глаза, взгляд его был темным, полным того же нетерпения, что и перед поцелуем в ресторане.       Внезапно он перевел взгляд на визажиста, его движения были стремительными, почти резкими, будто он больше не мог терпеть эту медленную пытку. Одной рукой он вцепился в затылок Лололошки, притягивая его ближе, а другой грубо схватил его запястье, разгуливавшее на пахе. Их губы столкнулись в жадном, нетерпеливом поцелуе, в котором не осталось ни тени прежней сдержанности. Джон кусал, давил, заставляя Лололошку открыть рот шире, а его язык, горячий и влажный, тут же проник внутрь, заполняя собой все пространство.       Визажист застонал, его свободная рука вцепилась в сорочку Джона, сминая дорогую ткань. Их дыхание смешалось, стало общим, прерывистым. Джон слегка отстранился и в его в глазах горел огонь, обещающий, что это только начало. Волна мурашек тут же захлестнула раскрепощенного визажиста, заставляя возбужденно выдохнуть от столь развратного вида ученого.       Джон неожиданно сменил положение: сел на чужие бедра лицом к Лололошке. Губы кромсались под градом поцелуев, руки Джона собственнически притягивали чужую голову, а Лололошки — легли на талию, будто они и должны там находиться.       Вдруг машина остановилась — приехали. Джон, движимый инерцией и страстью, впечатал Лололошку в кресло, из-за чего они неприятно стукнулись зубами.       — Черт, — тихо выругался Харрис и начал экстренно искать свою брошенную одежду.       Он кое-как заправил сорочку обратно, застегнул пару пуговиц жилета — все труды насмарку — и повесил пиджак на предплечье, прикрывая очевидное возбуждение и упорно делая вид, что они просто непринужденно сидели, когда шофер открывает им дверь.       — Мистер Харрис, мы прибыли.       Ученый вздохнул. Как не вовремя! Впрочем, дома продолжить будет куда удобнее.       Он встает и лишь тогда снова вспоминает про своего спутника. Тот тоже попытался скрыть следы их уединения, но совсем забыл про взлохмаченные волосы. Сердитый взгляд от Харриса не заставил себя долго ждать, но все же он вышел из машины, за ним последовал и Лололошка.