Один на миллион

Джон, с кожей, пылающей от недавней близости в машине, и волосами, сбитыми в беспорядочный венец, властно шагал к порогу своего особняка, Лололошка — тенью по пятам. Глухой стук захлопнувшейся двери отсек шум мегаполиса и ночной холод. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Лучи света из высоких окон рисовали на стенах длинные, причудливые тени.       Первым делом, почти на автомате, их руки потянулись к обуви. Джон резким движением скинул дорогие оксфорды, оставив их у порога. Лололошка, чуть замешкавшись, последовал его примеру: стянул туфли и поставил их аккуратнее рядом. Вспотевшие ступни коснулись прохладного камня — странное ощущение неприкрытой уязвимости после роскоши машины.       Джон не дал передышки. Едва Лололошка выпрямился, как его прижали к ближайшей стене — холодной, гладкой. Поцелуй обрушился не как продолжение лимузинной неги, а как новый штурм. Голодный, требовательный, лишенный всякой прелюдии. Язык Джона вторгся властно, без спроса, вытесняя запах виски и ночного города. Его руки шастали под чужим пиджаком, сминая ткань рубашки, отыскивая доступ к коже.       Лололошка ответил с той же яростью. Нервы, скопившиеся в напряжении дня, выплеснулись в этом столкновении. Его руки впились в бедра Джона, притягивая его еще ближе, чувствуя под тканью костюма ответное возбуждение. Он кусал в ответ на укусы, его пальцы запутались в давно испорченной укладке Харриса. Его собственное дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. Под кожей бежали мурашки — смесь возбуждения и чего-то острого, почти тревожного, что заставляло мышцы спины непроизвольно напрягаться, а ладони становиться влажными. Он впивался в Джона сильнее, как будто пытаясь заглушить внутренний диссонанс этой физической близостью, его движения были резче, требовательнее, чем в машине — попытка сохранить иллюзию контроля через агрессию. Голова слегка кружилась от нахлынувших противоречивых сигналов мозга.       Джон с особой жадностью изучал чужое тело, теперь без риска быть прерванным какой-то ассистенткой или шофером. Торопливые пальцы опустились с боков на бедра, безжалостно сжимая кожу по пути. В чужом кармане что-то предательски зашуршало. Джон выудил из брюк пару упаковок кондомов.       — У-у-у, вижу, ты подготовился, — заигрывающе протянул Харрис, разглядывая фольгированные квадратики в скупом свете коридора. — Надеялся на продолжение банкета? Или это стандартный набор визажиста?       — Твой взгляд весьма… красноречив, — выдохнул Лололошка, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Еще и место… Было бы глупо не подготовиться.       В ответ лишь хищная усмешка. В глазах Джона, лишенных теперь темных очков, горел азарт. Его пальцы впились в рукав синего пиджака и потащили вглубь дома, мимо холодного мрамора и дорогих безделушек, не глядя по сторонам. Они ввалились в спальню. Здесь творил хаос мысли: горы бумаг, чертежи на полу, полупустые кружки с уже давно мертвым кофе — беспорядок гения, который тот просто не замечал.       Харрис без церемоний толкнул Лололошку к кровати. Тот попятился и сел на ее край. Джон тут же забрался сверху, запирая его бедра между своих. Жилет полетел в темный угол. А пальцы, ловкие и быстрые, принялись расправляться с пуговицами собственной сорочки.       — Шею больше не трогай, — отчеканил Джон, и в его голосе прозвучало не предупреждение, а приказ. — Сидеть в душном зале в шарфе — сомнительное удовольствие.       — Ограничиваешь? — Лололошка фыркнул, но руки уже лезли под сорочку ученого, снова ощущая знакомый рельеф торса. — А что мне вообще можно, о великий светоч науки? Составишь карту разрешенных зон?       — Можно перестать трепаться, — отсек Харрис, скидывая с плеч Лололошки пиджак и расстегивая пуговицы рубашки с такой же безжалостной эффективностью, с какой разбирал сложные формулы. Ткань под его пальцами постепенно расходилась, открывая вид на мощный торс. Маленькие капли пота на открывшейся коже отражали свет из окон. — Или я заткну твои зубки первым, что под руку попадется. Выбор за тобой, красотка.       Слова висели в воздухе — угроза и обещание одновременно. Полы рубашки бесшумно разошлись в стороны. Лололошка резко втянул воздух, когда вечно холодные пальцы Джона скользнули по его соску.       — Вау, а ты не такой пушистик, каким казался, — невольно выскользнуло у ученого. Его рука прошлась по самому длинному, бледному шраму, пересекавшему ребра. Шрам был старым, гладким под пальцами. — У кого-то тоже есть темное прошлое? Не ожидал. Откуда трофеи? Бои за первенство на конкурсе визажистов?       Лололошка на мгновение замер. Легкая тень пробежала по его лицу, быстро сменяясь дерзкой полуулыбкой. Он поймал руку Джона, уводя ее от шрама, но не отталкивая, а прижимая к своей груди, над сердцем, которое колотилось чаще обычного.       — О, знаешь ли, — его голос звучал ровно, с нарочитой небрежностью, — бывает, идешь по улице, любуешься архитектурой, а какой-нибудь неудачно расположенный угол дома вдруг решает с тобой познакомиться поближе. Очень навязчиво. Или, скажем, гравитация иногда проявляет нездоровый интерес к асфальту. В общем, банальности жизни.       Он посмотрел прямо в глаза Джону, выдерживая его оценивающий взгляд. В его глазах читался вызов, но где-то в глубине — осторожность, словно он балансировал на краю пропасти, за которой лежало нерассказанное прошлое. Джон усмехнулся, явно уловив этот баланс. Он не стал давить.       — Углы и гравитация, говоришь? — Он наклонился, его губы почти коснулись уха Лололошки. — Сомнительные собеседники. Я предпочитаю более… конструктивные взаимодействия.       Его ладонь надавила на грудь, заставляя упасть на кровать. Простыня отдала легким холодом в спину, остужая разгоряченную кожу. Тонкие пальцы, выскользнув из-под хватки визажиста, спустились по торсу к ремню. В следующее мгновение брюки Лололошки были стащены и отброшены, следом полетели носки. Взгляд Джона, острый и холодный, скользнул по обнаженному телу, затем по комнате.       — Погоди, лапуль, нужно кое-что взять для тебя.       Джон соскользнул с кровати и неожиданно быстро скрылся в дверях. Лололошка остался лежать, чувствуя странную смесь возбуждения и немого вопроса. Пока Джон, по звукам, рылся в шкафчиках, Ло отполз вглубь кровати — лежать со свисающими ногами в таком «наряде» — если оставленные боксеры да расстегнутую рубашку можно так назвать — не очень-то удобно. Секунды ожидания тянулись мучительно долго.       Безумие. Что он здесь делает? И, главное, с кем? Все это было так странно. Он провел ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть нарастающую нервозность. В любом случае уже поздно об этом думать.       Ученый вернулся через мгновение с тюбиком смазки. Кровать снова прогнулась под его весом. Боксеры Лололошки чудом сумели зацепиться за край кровати. Харрис выдавил щедрую порцию лубриканта себе на пальцы, поднес их к напряженному анальному отверстию визажиста. Ледяная влажность заставила Лошика вздрогнуть. Джон не спешил, растирая смазку круговыми, осторожными движениями. Его свободная рука легла на внутреннюю поверхность бедра Ло, чуть сжимая — жест скорее фиксирующий, чем успокаивающий.       — Расслабься. Напряжение только усилит дискомфорт. — Голос Джона звучал отстраненно, как на лекции. — Сфинктер — кольцевая мышца. Сокращается рефлекторно при угрозе. Твоя задача — убедить мозг, что угрозы нет. Иначе адреналин, кортизол… сплошной дискомфорт.       Сам факт того, что он лежит здесь, обнаженный ниже пояса, а пальцы Джона Дейви, мать его, Харриса скользят там, куда раньше никто не заходил, вызывал у Лололошки волну жара и мурашек. Стыд? Нет, скорее оглушающая странность происходящего. Он зажмурился, сосредоточившись на дыхании, как велел Джон. Вдох. Выдох. Его бедра все еще были скованы невидимыми тисками страха и ожидания. Это было слишком ново, слишком… странно.       Джон вставил первый палец, медленно, с постоянным давлением. Лололошка ахнул и вцепился в простыни. Пока не больно, но шоково. Непривычно. Очень тесно. Его ноги инстинктивно попытались сомкнуться, но тушка настойчивого ученого между его бедрами оказалась серьезным препятствием. Ощущение инородного тела внутри было навязчивым, вызывающим легкую панику. Он пытался сосредоточиться на потолке, где плясали лучи с улицы, чтобы отвлечься. Второй палец последовал за первым, входя с еще большим, но контролируемым давлением. Острая боль вспыхнула, смешавшись с интенсивным, глубоким ощущением растяжения и жжения.       — Блять… — его голос сорвался, а тело неосознанно напряглось.       — Терпи, — сухо ответил ученый, но его пальцы замедлили движение, давая время кольцевой мышце привыкнуть к объему. — Фокус на дыхании. Расслабь ягодицы. Напряжение только усиливает сопротивление тканей.       Джон методично двигал пальцами внутри, не спеша раздвигая стенки, растягивая мышечное кольцо. Аккуратно, с анатомической точностью, избегая резких движений. Через несколько напряженных секунд острота ощущений начала стихать, сменяясь странным, но уже не таким враждебным чувством наполненности. Появилось что-то еще… странное тепло, разливающееся по низу живота. Лололошка невольно расслабил таз, позволив пальцам войти глубже. Его дыхание стало чуть ровнее.       — Вот и адаптация, — констатировал Джон, наблюдая за изменением выражения его лица. Его пальцы раздвигались, осторожно увеличивая диаметр. — Стенки прямой кишки эластичны, простата… — он намеренно провел подушечкой пальца по особой внутренней точке, — вот она. Чувствуешь разницу?       Волна неожиданного, глубокого удовольствия прокатилась по телу Лололошки, вызвав у него сдавленный стон. Голова сама запрокинулась назад; глаза расширились от изумления; пальцы сжали ткань так, что еще чуть-чуть и она хрустнет. Боль, дискомфорт — все отступило на мгновение, уступая место чистому, обжигающему наслаждению.       — Боже… — случайно вырвалось у визажиста.       — Ну чего ты, красотка? — сладостно протянул ученый. — Для тебя я просто Джон.       Он повторил движение. Лололошка застонал громче, его тело слегка выгнулось. Дискомфорт от растяжения все еще был, но теперь он переплетался с этими вспышками невероятного удовольствия, создавая головокружительный коктейль ощущений. Джон добавил смазки и ввел третий палец. Растяжение стало интенсивнее. Намного. Но Лололошка уже знал, что ждет его дальше, и это знание смешивалось со смутным страхом и острым предвкушением. Он старался дышать глубже, следовать командам, но внутри все бушевало: стыд перед собственной реакцией, оглушающее возбуждение, страх перед масштабом этого нового, неизведанного опыта и это странное, все нарастающее желание больше.       Джон почувствовал, как мышцы расслабились, стали податливее. Он осторожно вынул пальцы. Ощущение внезапной пустоты было неожиданным, почти неприятным.       — Последний шанс сказать «стоп». Что чувствуешь? Готов? — Его вопрос был не проявлением сантиментов, а необходимой проверкой. Он не хотел травм.       — Готов. — Лололошка выдохнул, его взгляд был темным, полным вызова и ожидания. — Давай уже.       Взгляд Джона был пристальным, оценивающим состояние партнера: красное с легкой испариной лицо; руки, вцепившиеся в простыни; ноги, широко разведенные, но слегка дрожавшие от остаточного напряжения; быстро вздымающаяся грудная клетка — физиология выдавала куда больше, чем напускная уверенность. Что ж, кто платит, того и музыка, а хочется слышать стоны. Брюки, носки, боксеры — за мгновение все было сброшено. Джон взял с простынь, распаковал и надел презерватив; нанес обильное количество смазки на себя, что аж пара размашистых капель теперь красуется на ранее абсолютно белоснежной ткани; лениво вытер об нее свою ладонь в смазке — все равно уже грязная — и приблизился головкой к анальному отверстию, придерживая Ло за талию.       — Давление будет больше. Намного. Дискомфорт — субъективен, но он снизится быстрее, чем при дилатации пальцами, за счет гладкости поверхности и равномерности распределения вектора силы. Мышцы могут сжаться рефлекторно — это нормально. Контролируй дыхание, фокусируйся на расслаблении тазового дна. И будь готов к… интенсивной сенсорной обратной связи. Особенно при контакте с предстательной железой, — предупредил он, его голос был привычно звонким, но сосредоточенным.       Лололошка сильнее откинулся на кровать, закрывая глаза и шумно вздыхая. Джон начал постепенно надавливать на мышечное кольцо. Вхождение было медленным, но неумолимым. Острое чувство растяжения, наполнения вернулось с новой силой. Ло застонал, низко и глубоко, вцепившись в плечи Харриса. Было туго, невероятно тесно. Он зажмурился, стискивая зубы и чувствуя, как его тело на инстинктивном уровне пытается сопротивляться этому вторжению, этому всепоглощающему давлению. Дейви замер, введя лишь часть себя. Его руки крепко, но не грубо держали бедра визажиста.       — Дыши, — приказ прозвучал четко, без раздражения. Его собственное лицо было собрано, лишь легкое напряжение в челюсти выдавало то, как он сдерживает себя. — Глубокий вдох… выдох. Сквозь зубы. Сопротивление мышц только усилит микроразрывы. Сожми — расслабь. Это поможет.       Лололошка пытался следовать инструкции, сделать глубокий, дрожащий вдох. Воздух обжигал легкие. Выдох вышел прерывистым, со стоном. Он сознательно попытался расслабить тазовое дно, ощущая, как сопротивление ослабевает мучительно медленно. Острая волна дискомфорта действительно начала отступать, растворяясь в глубоком, давящем, но уже не режущем чувстве наполненности. Напряжение в мышцах таза постепенно ослабевало, уступая место странной тяжести и теплу. Джон был внутри него. Эта мысль, наконец осознанная, ударила с новой силой, вызвав новую волну мурашек и непроизвольное сжатие внутренних мышц вокруг вторгшегося члена, что вызвало у Джона почти неслышимый стон на выдохе.       — Л-ладно… — прошептал Лололошка, открывая глаза. Они блестели от легкой влаги, но боль уступила место растерянности, исследовательскому интересу. — Дальше. Медленно.       Джон не заставил себя ждать. Он двинулся глубже, плавно, с постоянным, выверенным давлением. Боль притупилась, уступив место нарастающему давлению и теплу, которое разливалось по низу живота тревожными волнами. Лололошка чувствовал каждое движение, каждый сдвиг внутри. Чувство открытости, уязвимости было оглушительным. Он старался дышать ровно, контролируя выдохи, подавляя стоны, превращая их в сдавленные кряхтения или просто в резкие выдохи через нос.       Джон вошел полностью. Остановился. Давление было колоссальным, всепоглощающим. Лололошка лежал с закрытыми глазами, сосредоточенный на дыхании, на этой невероятной, пугающей близости. Его пальцы все еще впивались в чужие плечи.       Прошло несколько томительных секунд взаимной адаптации. Жжение исчезло, растворившись в глубоком, странно приятном чувстве соединения. Давление оставалось, но теперь оно не резало, а обволакивало, согревало изнутри. Мышечное кольцо окончательно расслабилось, приняв форму.       — Ну? — спросил Джон, его голос был хриплым. — Готов к движению, красота? Или передумал?       Лололошка открыл глаза. Взгляд его был мутным от возбуждения, физического напряжения и остаточной растерянности. В нем читался вызов — и к Джону, и к самому себе, к этой ситуации. Голос прозвучал низко, с натянутой бравадой, скрывающей дрожь:       — Не тяни, черт возьми, — прошипел он. — Двигай.       Первое движение Джона было осторожным, выверенным. Вывод почти полностью — затем медленное, глубокое вхождение. Жжение вернулось, но уже как фоновый шум, перекрываемый нарастающим волнением. Второй заход был увереннее, но все такой же аккуратный.       Джон приподнял бедра Лошика выше, меняя угол. Следующий толчок был чуть выше, чуть в сторону. И Лололошка взвыл уже по-другому — высоко, протяжно. Волна чистейшего, обжигающего удовольствия прокатилась от копчика до затылка. Звезды взорвались перед глазами.       — Вот так… — выдавил Джон, наблюдая, как лицо под ним искажается в блаженстве. — Чувствуешь разницу? Давление на простату… приятная компенсация за первоначальный дискомфорт, да?       Он вытащил почти полностью и вошел снова. Глубже. Резче. Точно в то же место. Лололошка застонал — на этот раз в голосе было чистое потрясение от силы ощущений. Джон не стал ждать. Он начал двигаться. Ритм задал не быстрый, но мощный, глубокий, неумолимый. Каждое движение заставляло его тело выгибаться в немой мольбе. Стоны стали громче, прерывистее, теряя связь с реальностью, превращаясь в непрерывный гул наслаждения. Его ноги обвили бедра Джона, пятки уперлись в ягодицы, подталкивая глубже.       Боль окончательно отступила, растворившись в накатывающих волнах интенсивного, непривычного удовольствия. Его тело отвечало само — бедра приподнимались навстречу, внутренние мышцы ритмично сжимались вокруг входящего ствола, усиливая ощущения для них обоих. Его собственный член, не тронутый ни разу, дергался в такт фрикциям, выстреливая струйки предэякулята на живот.       Джон наклонился ниже, его дыхание смешалось с дыханием Лололошки. Темп стал чуть быстрее. Грубые толчки отдавались эхом по всему телу Лололошки, сотрясая кости, наполняя его чем-то сладким, тяжелым и опьяняющим. Ученый, абсолютно поглощенный процессом, рьяно вбивал визажиста в кровать, находя тот идеальный угол, который снова и снова заставлял Ло вздрагивать и стонать громче. Казалось, лишь сама кровать тихо протестовала под ними.       Джон прижался ближе, но из него не вышло ни звука, кроме тяжелого, хриплого дыхания. Головка каждый раз проезжалась по нежной точке внутри, не давая и шанса скрыть стоны. Опьяненный обстановкой Ло смог лишь сильнее вцепиться руками в чужую спину, ощущая под пальцами напряжение мышц. Член Лололошки неожиданно приятно терся об чужой торс, добавляя еще одну стимуляцию, от переизбытка которых сносило крышу. Он был на грани. Казалось, еще мгновение — и его разорвет изнутри.       Ученый чувствовал, как Лололошка приближается к краю, как его тело снова напряглось, но уже не от боли. Внезапно он вытащил почти полностью — до самой головки. Ло взвыл от потери, от пустоты. Но прежде чем он успел что-то выкрикнуть, рука Джона обхватила его член. Грубо, без прелюдий. Большой палец проехался по головке, размазывая предсемя.       Последние толчки самые грубые, от которых визажист по-больному хрипит — он давно сорвал голос; самые глубокие, от которых он же прогибается в спине; самые резкие, что аж Джон на миг забывает о физиологической потребности в кислороде, задыхаясь в ощущениях. Всего пара мощных, быстрых движений руки вверх-вниз, синхронизированных с толчком внутри, — и Лололошка не выдержал, тело выгнулось дугой, из него вырвалась горячая струя, забрызгавшая животы. Судорожные сокращения внутри были почти болезненными, сжимающие Джона с невероятной силой. Это свело его с ума. Его тело напряглось в последнем рывке, и он излился следом. Лицо ученого исказила гримаса почти боли — рот приоткрыт, глаза закрыты, шея напряжена до предела. Глухой стон застрял где-то в горле.       Тишину нарушало только тяжелое, прерывистое, хриплое дыхание. Воздух в комнате казался спертым, густым от запахов секса, пота, дорогого одеколона. Тела были липкими. Мутная пелена на глазах смазывала контуры предметов, мешая разглядеть чужое лицо. Глубокая, ноющая пустота и странная тяжесть внизу живота у Лололошки напоминали о только что пережитом потрясении. Поверх физической усталости горело изматывающее удовлетворение.       Джон медленно вышел, вызвав новый короткий стон. Он снял презерватив, завязал его с автоматизмом хирурга, швырнул в сторону мусорной корзины. Мешочек с белой жидкостью очень выделялся на фоне скомканных бумаг. Потом ученый просто рухнул на спину рядом с Лололошкой, уставившись в потолок. Силы покинули обоих.       Молчание затягивалось. Только хриплое дыхание и тиканье часов где-то вдалеке. Лололошка попытался пошевелиться. Мышцы ног, спины и особенно таза отозвались глухой болью, слабостью и странной, приятной разбитостью. Он застонал, прикрыв глаза рукой.       — Не дергайся, — глухо произнес Джон, не глядя на него. — Микротравмы неизбежны. Первый раз всегда так. Прими обезболивающее потом. И сиди в теплой ванне. — Он говорил как на лекции. Сухо. Фактично. — Риск инфекции минимален с презервативом, но гигиена — обязательно. И никакого алкоголя до заживления. Усиливает кровоток. Может кровить.       Лололошка кивнул, уткнувшись лицом в подушку. Стыд? Нет. Слишком устал даже для этого. И где-то глубоко, под слоем боли и опустошенности, теплилось странное, незнакомое чувство удовлетворения. Дикого, первобытного. Он чувствовал Джона еще долго после того, как тот вышел. Это было… необычно.       — Ты завтра работаешь? — наконец спросил Харрис, голос был глухим, лишенным привычной стальной нотки. — Вызвать такси или предпочтешь ночевку здесь?       Лололошка повернул голову, разглядывая профиль ученого в полумраке. Усталость валила с ног, каждая мышца ныла, особенно там, внизу. Но мысль уйти сейчас, в эту пустоту, после такой всепоглощающей близости казалась немыслимой. Одиночество в такси и своей постели пугало больше, чем остаться здесь. Тело требовало покоя, а не тряски в машине. И, возможно, подсознательно ему нужно было это молчаливое присутствие этого ночного бедствия.       — Работаю, — выдохнул он. Голос был хриплым, сорванным. — Но… останусь. Если не против. — Вопрос прозвучал неожиданно робко.       Джон не ответил. Просто перекатился на бок, спиной к Лололошке, и резко дернул одеяло на себя, оставив визажиста без покрывала. Немой жест. Разбирайся сам.       Лололошка фыркнул, но слишком устал спорить. Он подполз, неуклюже устроился рядом, спиной к спине Джона, отвоевав краешек одеяла. Запах пота, секса, дорогого одеколона. Его рубашка скомкалась под боком, но сил, чтобы расправить или снять ее, не было. Хрен с ней, не мешает.       Боль постепенно притуплялась, уступая место тяжелой, свинцовой усталости. Он закрыл глаза. Сквозь нарастающую дремоту он уловил ровное, уже спящее дыхание Джона. Никаких объятий. Никаких разговоров. Просто два уставших тела в одной постели, разделенные сантиметрами прохладной простыни. Пустота после близости была резкой, почти физической. Но сил думать об этом не было. Сон накрыл его черной, бездонной волной.