Total darkness

      Проходит ещё неделя. Праздник цветения вот-вот начнётся. Сакура впервые в жизни пропустит Ханами. Она впервые не увидит цветение сакуры. Стало даже как-то обидно. Не видеть фильмы или картины, не читать книги и газеты, не видеть лица друзей и родных. Всё это словно ударило по ней слабее, чем невозможность увидеть розовые лепестки.       Говорят, цветение лепестков сакуры символизирует надежду на светлое будущее. Теперь для Сакуры Харуно оно символизирует лишь безнадёгу.       Сакуре захотелось прогуляться. Впервые за долгое время захотелось самой выйти на улицу и услышать аромат весны. Девушка не отказывает себе в удовольствии. И спустившись в небольшой парк на территории больницы, она усаживается на лавочку. В принципе, думает Харуно, она вполне способна со временем адаптироваться. Только Цунаде всё никак не примет, что шансов снова начать видеть у неё почти нет. Она сама давно уже это приняла.       Первые птички уже вовсю поют, ознаменовывая тем самым настоящее начало весны, деревья мелодично шелестят, вокруг бегают детишки. У всей этой обстановки свой особый шарм, который пленяет Сакуру и заставляет её расслабиться. Так спокойно ей давно не было.       Одна из девочек вдруг подбегает к её скамейке и просит Сакуру сплести ей венок. Сакура печально улыбается и говорит, что постарается, хотя ничего не обещает. Страх, как не хочется отказывать ребёнку. Ещё больше не хочется её разочаровать. Харуно осторожно забирает из протянутой руки девочки несколько цветков. Она представляет их, словно действительно видит, хотя очертания всё ещё смазаны. По запаху Сакура понимает, что это крокусы. Она помнит, что это красивые цветы. Пальцы её нежно пригибают стебли, оборачивая вокруг друг друга.       Закончив, Харуно подвязывает венок, чтобы тот не распустился, и отдаёт его девочке.       — Спасибо вам, тётя! — радуется девочка. Сакура нежно улыбается и идёт к себе в палату: краем уха она услышала, что другие дети тоже хотят себе такие венки. Новую подобную пытку она не выдержит.       Проходить по территории госпиталя очень неудобно. Несмотря на то, что она знает его вдоль и поперёк, дети бегающие в ногах и люди с носилками и не вспомнят о том, что она ничего не видит. Снесут и всё. А потом это грузное молчание и извинения. Иногда Сакуре кажется, лучше бы её винили в том, что она ослепла.       — Цветы уже такие яркие! Просто загляденье.       — Ага. Мы с Нао пойдём сегодня на свидание в парк. Только я, он и лепестки сакуры.       — Да он у тебя романтик. — Девушка лишь победоносно хмыкнула.       Так значит лепестки уже зацвели. Может и её день рождения скоро? Харуно никогда не поверила бы, что друзья и родители забыли про её праздник. Значит, двадцатые числа марта. Рановато…       Тёплая погода, в принципе, сопутствовала раннему Ханами. Значит скоро фестиваль. Сакуре захотелось завыть. Это ведь её любимый праздник в году. Может Какаши или родители и отведут её туда, но главное — зрелище нежных розовых лепестков, что, отрываемые даже лёгким ветерком, летят со своих веток, — она пропустит. И смысла в таком походе маловато.       Поднявшись к себе в палату Сакура открыла окно нараспашку. Лёгкий, но всё ещё промозглый весенний ветерок нежно «поцеловал» её и приподнял пряди отросших розовых волос. Они не доставали до лопаток, но уже опустились чуть ниже плеч.       Сакура подошла к кровати и взяла стул для посетителей. Сама она обычно сидела на кровати. Девушка переставила его прямо к окну. Она примерно понимала, что уже вечер. Солнце должно было заходить, а значит небо окрасилось в красные, розовые или лиловые тона. Легко было признать, что она скучает по таким простым, казалось бы, вещам. Возможно, она их и не увидит больше никогда. Обида и боль не прорвались сквозь едва заметное разочарование. Обижаться было не на кого. Она сама была повинна во всех своих проблемах.       Сама виновата. Нужно было обдумывать всё детальнее.       Сакура села на стул. И повернула голову в сторону улицы. Ветер продолжал колыхать её волосы, как вдруг резкий порыв донёс до неё вихрь лепестков. Несколько из них касаются её лица. Только так она могла их опознать. Сакура подставила лицо порывам ветра. Девушка наслаждалась прохладной вечера. Хоть чем-то…       Вдруг послышался скрип дверных петель. Какаши заходит легко и непринуждённо, Наруто вступает очень тяжело, словно груз его придуманной вины не позволяет ему ходить мягче. Ино всегда сопровождает топот каблучков, Сай обычно приходит через окно, а Шикамару стучится прежде чем войти. Сакура не может определить, кто это. Невесомые шаги, да и запах. Словно песок, ветер и немного дождя. Странное, но терпкое и по-своему прекрасное сочетание.       Сакура спрашивает, кто это, и ждёт ответа. Розоволосая не отворачивается от окна. Ей нет смысла крутить головой, словно так она что-то увидит. А вот нежданный гость всё не спешил представляться. Это молчание начало раздражать Сакуру. Что за игры?!       Она разворачивается к человеку в дверях, желая призвать его к ответу. Но прежде, чем она начинает говорить, тишину разрывает мужской голос:       — С-Сакура?.. — Это Саске. Почему его голос такой… сломленный?

***

      Сакура не хочет верить своему слуху. Она не может поверить. Слишком уж это неожиданно. И всё же сердце ёкает, когда его низкий бархатный голос разрывает тишину комнаты. Она… Она никогда не хотела сделать его смыслом своей жизни. Только кульминацией. Финалом, который заканчивался бы волшебным «… И жили они долго и счастливо». Но, чёрт, как же ей на самом деле хотелось, чтобы он пришёл, обнял и сказал ей, что никогда-никогда не оставит! Как же хотелось…       Она ненавидела себя за слабость, за то, насколько ранимой была рядом с ним. Ками ей свидетель, она не молилась даже о том, чтобы он пришёл. Но как же она хотела… услышать его. Это всё, что ей теперь доступно. Она услышала его снова, спустя больше, чем год. И ей хватило бы, если бы он сразу ушёл. Наверное, так было бы лучше.       — Уйди… — срывается с её языка быстрее, чем она успевает обдумать свои мысли как следует. Хватит. Она же не… не расплачется перед ним. Не тогда, когда она даже не может видеть его лица. Она ведь и не поймёт, когда ему станет противно от её слёз. Да и вообще! Как хотелось показать ему и себе самой, что она выросла, изменилась, что достойна. Ками! Как хотелось своей уверенностью сказать, смотри, какая я! Я ведь подхожу тебе, да?       Дура…       Это давно не имеет смысла. Как минимум, те два месяца, что она не видит даже собственное отражение.       И всё-таки ей очень плохо. Только сейчас она начинает ощущать это колющее ощущение в районе сердца в полной мере. Отвратительный привкус горечи на языке. Как же противно. Хочется сплюнуть. И разрыдаться…       Харуно чувствует, как по щекам стекают слёзы. Она опускает голову, чтобы он не заметил их.       Жалкая…       В следующий миг она чувствует сильную хватку на своём колене. Она резко вскидывает голову и физически ощущает его взгляд, хотя не понимает, что он выражает. Слабость резко накатывает на неё, и она безвольной куклой скатывается со стула и падает к нему в объятья.       Саске удивлён не меньше, чем она и с запозданием мягко кладёт руку на её спину. Он знает, что такое потерять зрение. Это страшно. Он хочет выразить свои эмоции, но ему кажется, что слова не стоят столько, сколько он хочет донести. Она в доверительном жесте утыкается в его шею. А тихие слёзы продолжают скатывается по её щекам, изредка попадая ему за шиворот.       Что-то щекочет её щёку. Возможно, это его волосы, но Сакура не может увидеть, чтобы проверить. По цвету она бы убедилась, но может только строить догадки, ведь она не помнит, какие его волосы на ощупь. То, что касается её щеки, похоже на волосы Какаши. Вроде жёсткие, но всё ещё способные щекотать как-то нежно и невесомо. Что-то начинает колоть. Ощущение напоминает о Хатаке, который забежал к ней, а не домой. Трёхдневная щетина. Но откуда такая у Саске? У Саске Учиха, которого она помнит, не было щетины. А вдруг он начал отращивать бороду?!       Подобное предположение сильно её шокирует. Она не может представить Саске с бородой. Выходит лишь с щегольскими усиками-завитушками, и это заставляет её смеяться. Громко так, надрывно. Словно не смеётся, а рыдает или воет. Воет, словно побитая собака, которую судьба не пощадила.       Он лишь обнимает её крепче. Хотя о каких объятьях идёт речь, когда она ощущает, как дрожат кости. Ещё немного и он сотрёт её в порошок в самом буквальном смысле. Но она, на самом деле, и рада.       Невыносимо.       Боль физическая меркнет перед болью душевной. Сакура не плачет больше — слёзы ему не нужны, как и ей самой. Сакура смеётся, да так, что услышь её Сай, сказал бы, что она достигла новой вершины самообмана. Но Харуно ничего бы не изменила, как было и с улыбкой. Ей так проще. Проще не провалиться в беспросветную темноту. Хотя, это, похоже, тоже самообман.       Саске молчит — Сакура смеётся. Она не вырывается — но он держит её всё крепче. Ей плохо — ему едва ли лучше. Он смотрит в её бесцветные глаза и видит накатывающее безумие — она не видит ничего. Его свет гаснет — она теряется во тьме.

***

      Она, наконец, уснула. Розовые волосы взмокли и теперь некрасиво раскинулись на белой наволочке больничной подушки. Руки безвольно раскинулись в стороны. Вся зажатая, но при этом похожая на тряпичную куклу, Сакура лежала в том же положении, в котором он уложил её с таким огромным трудом. Одна рука не доставляла столько дискомфорта до этого. О том, что можно было использовать Сусанно, Саске додумался только когда возвращался с кувшином воды от дежурной медсестры.       Сакура была бледна. Дышала часто и порывисто. Саске пришлось отставить кувшин и быстро сбегать за тазом с водой и тряпкой. Почувствовав прохладу, она немного расслабилась. Морщинка между бровей разгладилась, а лицо стало удивительно безмятежным. Она напоминала ему о тех временах, когда они были генинами. Словно команда номер семь опять на длительной миссии. Вокруг лишь лес, ночь и ещё двое, кроме них, где-то рядом.       В детстве, он никогда ей в этом не признается, он, если просыпался среди ночи по той или иной причине, то, наблюдая, как она тихонько сопит, и сам быстрее засыпал. На душе становилось спокойнее, и он проваливался в глубокий сон.       Сейчас её спокойствие казалось очень зыбким. Всё, что угодно, могло его прервать. А было ли у неё это спокойствие, вообще?             Сомнительно.       Он видел, в каком Сакура была состоянии. Разбитая, подавленная, уже не надеющаяся на свой хэппи энд. В этом он ощущал свою вину. Он ведь знал, что они были на сложной миссии, но, привыкший за время войны и своего нахождения в госпитале к тому, что она не нуждается в присмотре, не подумал, что она ждёт хотя бы простого «привет». И он мог его отправить, и даже хотел, но игнорировал странное сосущее под ложечкой чувство. Ему казалось, что Наруто напишет ему случись что хорошее или плохое.       И ведь написал, только с непозволительным опозданием. Два месяца — значительный срок в её ситуации.       Какаши в резиденции посмотрел на него как-то нечитаемо, а сказал только:       — Иди к ней.       Странный взгляд бывшего учителя теперь стал понятен Саске. Ей плохо, она проваливается в темноту. Пока он искал точку опоры в новом для себя мире, она рассыпалась на песчинки здесь, в том месте, которое называла домом. И он не был виновен, если смотреть объективно. Её и его не связывало ничто, кроме прошлого в одной команде и общего друга. Ничто, и всё сразу.       Её состояние пугало его. Куноичи не должна быть настолько лёгкой. Не должна, просто услышав голос бывшего сокомандника, сойти с ума. По крайней мере, та куноичи, которую он успел узнать в Сакуре. Она должна была быть сильной, уверенной и твёрдой в решимости нести жизнь людям вокруг себя. Теперь же она не могла унести и своей жизни, о других не следовало и вспоминать.       Лепестки цветущей вишни, что долетали до всё ещё распахнутого настежь окна, в свете единственного фонаря и едва-едва заметной луны выглядели таинствено, но так печально, что сердце против воли болезненно ускоряло темп. Один из красавцев, подгоняемых ветром, залетел в палату и почти долетел до кровати, располагавшейся рядом с окошком. Вдруг он начал падать, и Саске инстинктивно подхватил его. Лепесток в ночном свете был не совсем розовым.                  Оттенок был странным, но до невозможного живым, словно эмоции переплетались в прекрасном танце.       Сакура Харуно подходила своему имени больше, чем люди думали. Не только цвет волос. Он составлял наименьшую часть их схожести. Сакура была весной во плоти. Яркой, весёлой и энергичной. Иногда грустной и прямой, словно дождливый апрельский день. А иногда и агрессивной и злой, как поздняя майская гроза. Она была переменчива и от того ещё более человечна.       Саске злился и думал, думал и злился. Ходил туда-сюда, время от времени кидаясь к часто задышавшей девушке. Снова и снова смачивал тряпку и укладывал на её лоб. Совсем редко невесомо проводил пальцами по её холодным щекам. Наконец закрыл окно.       Солнце занималось над Конохагакуре. Яркие красные и оранжевые лучи пробирались так далеко, как могли. Темнота постепенно отступала. Саске неистово пожалел, что Сакура не может увидеть что-то столь прекрасное. Даже ему, не привыкшему искать красоту во всём, что нипопадя, захотелось запомнить этот момент, чтобы потом вспоминать и наслаждаться им в серые рутинные дни.       В коридоре застучали каблуки. Уверенная твёрдая походка, характерная для куноичи. Раннее утро. Учиха не нужно было задействовать все свои умственные резервы, чтобы понять, кто это.       Эффектная блондинка появилась в дверном проёме парой секунд позже. Под глазами бывшей Хокаге залегли синяки, словно она не спала должным образом последние месяцы. Искала шанс — Учиха неплохо читал между строк, когда в дело не входили эмоции. Полутона флирта он не различал, а вот понять по взгляду самое сильное желание — вот это он практиковал.       Сенджу глубоко вздохнула и произнесла тихо, чтобы не потревожить покой ученицы:       — Мне доложили, что да как. Спасибо, что присмотрел за ней.       Саске лишь кивнул. Он сам хотел этого, его не за что благодарить. И всё-таки одна навязчивая мысль поселилась в его голове и не давала отдохнуть ни секунды. Он успел обдумать всё. И принял решение.       — Я хочу кое-о-чём Вас попросить, — начал парень, глядя на Сакуру, а не на собеседницу: девушка снова часто задышала. Он вновь смочил тряпку и положил ей на лоб, а затем продолжил: — Можете сделать мне протез как у Наруто?       — Тебе зачем? — спокойно спросила Цунаде, но в её взгляде сквозила непрекрытая угроза. Она была готова оторвать ему последнюю целую руку, наплевав на клятву ирьёнина и его помилование, если ответ её не устроит.       — Хочу осесть в Конохе, — медленно начал он. Ему не хотелось злись Пятую, но Сакуре, кажется, в который раз за ночь снился кошмар. — С двумя руками домашние дела быстрее идут.       Цунаде уловила скрытый подтекст и мысленно помолилась, чтобы Сакура самолично не устроила себе ещё больше проблем. А пока ей, Цунаде Сенджу, оставалось только искать способ помочь своей ученице.       — Будет готова в течение месяца.