Letum, часть первая - Artemísia

Первым возвращается слух. Криков больше нет, кто-то тихо плачет и причитает или молится, из-за шума в ушах не разобрать. Звуки обрастают плотью запахов: пепел и дым, железо и кровь, пот и жареное мясо — потрескивает и дымит костер, звякают сабли на поясах проходящих мимо людей, прямо над ухом зудит комар. Движение головой — отогнать жадную до крови тварь — выходит инстинктивное, смазанное. Следом за ним приходит боль. Боль все та же, и при этом совсем другая. Болят связанные, вывернутые за спину руки. Чертовски болит затекшая шея. В голову словно вбивают раскаленный гвоздь — для разнообразия в затылок. Голова вообще ощущается одновременно тяжелой, как гудящий церковный колокол, и изумительно легкой, пустой, как разбитый горшок. Ног она не чувствует, ну то есть понятно, что они где-то там есть, но шевельнуть ими не получается. — Глаза придется открыть, я же вижу, что ты уже очнулась. Голос напротив заставляет вздрогнуть. Кто бы это ни был, подошел он совершенно беззвучно или стоял тут давно. — Ну, — нетерпеливо подгоняют, — я жду. Раздражение выжигает остатки благоразумия вмиг, да как смеет он так с ней обращаться! Ее отец приказал бы его выпороть за такое неуважение! А вот правила поведения при захвате заложников говорят нам… Она по-прежнему не одинока не только во вселенной, но и внутри собственного «я». И это неодиночество рвет сознание на части. Из-за этих чертовых раздвоений в голове момент, когда голос напротив становится уж совсем нетерпеливым, как-то теряется. От холода из легких вышибает весь воздух. Собеседник, утомившись ждать ответа, плещет ей в лицо ледяной водой из стоящего рядом ведра. Она открывает глаза. Стоящий напротив мужчина высок, пожалуй даже выше, чем тот, что к ней с поцелуями лез, и отвратительно усат. Одежда на нем чуть лучше пошита, да откуда мне знать, как она...а кроме сабли на поясе у него висит короткий нож. Выражение лица у него... странное, словно, открыв сундук, он обнаружил там не сокровища, а кучу лошадиного навоза – брезгливо удивленное. И, пожалуй, предвкушающее. Это... нехорошо. — А ты смелая. Или глупая. По-чешски он говорит неплохо. Медленно и ударения ставит не там, но понять его можно, не то что остальных. — Мой человек мертв по твоей вине. Ты можешь гордиться: то, что не удалось вашим раскрашенным рыцарям, оказалось под силу полуголой девице на привязи. Ты должна мне одну жизнь, девочка. — По пятницам не подаю. Голос у нее хриплый и тонкий, совершенно незнакомый. Горло болит, как кипятком обваренное. Промолчать безопаснее и безболезнее. Говорит она на польском. Мужчина на мгновение замирает, удивленно сжимает кулак, смотрит оценивающе, затем смеется. — Моим ребятам ты не нравишься – считают ведьмой. Если я им позволю, костер разведут прямо вокруг тебя. А мне такие бешеные девки по нраву. Он усмехается как-то криво, одной стороной рта. Подходит ближе, почти вплотную. — Если ты хорошо попросишь, очень хорошо, — говорит он, — то я, пожалуй, оставлю тебя себе. Один это всяко лучше, чем шесть. Не отвечай сейчас, подумай, девочка, подумай до утра. Уходит он так же тихо, как подошел. Думать получается плохо и в одиночестве. Уже привычное деление мыслей на ее и ее почему-то пропадает. Дано: бандиты, в количестве семи штук. Девиц – четыре головы, считая ее собственную... Делим девиц на бандитов – получаем полную жопу. Нет, не так. Пойдем от противного – она соглашается, и верит на слово? Кому, этому траченому молью упырю? Херовая какая-то математика выходит. Как бы вот и бандитов вычесть из уравнения и девиц не поделить на ноль. Задачка... От костра приносит запах еды, в животе бурчит. Думать о чем-то, кроме кружки воды и куска хлеба, становится решительно невозможно. Мужчины, собравшиеся у костра, стучат ложками о котел, что-то гребут в миски, жуют и передают друг другу мешок, из которого хлебают что-то явно алкогольное. Пленников никто не кормит. Воды они тоже не получают. Логично — зачем тратить ресурсы на тех, кто не переживет ближайшие пару дней? Надежды, что их отвяжут хотя бы на ночь, она не питает. Ноги подкашиваются, но сползти по стволу дерева вниз не выходит. На шее тоже веревка, чуть дернешься — душит. Хочется выть и рыдать, но она молчит. Это будет очень долгая ночь.