Letum, часть первая - Artemísia

Ночь не просто долгая, она бесконечная. Идея обвиснуть на веревках и удавиться уже не кажется такой уж отвратительной. Самоубийство — смертный грех. Она то проваливается в зыбкое забытие, то выплывает из него. Начинается дождь, вначале мелкий, он усиливается и вскоре льет уже просто стеной. Задирая голову насколько возможно, она жадно ловит пересохшим ртом капли воды. Шок от того, в какой хаттов кошмар она попала, притупляется, тело напоминает о своих потребностях все настойчивее, и она позволяет себе расслабиться. Брезгливость сейчас непозволительная роскошь, по ногам текут теплые струйки, практически сразу смываемые дождем. Что-то внутри кричит и умирает от невозможности, нереальности ситуации, от того, что их низвели до состояния свиней на бойне. Веревки на руках, шее и под коленями разбухают от воды, она чувствует, как тяжелеют запястья, как сильнее давит на горло грубая тяжесть. Вот было бы славно, если бы молния жахнула прямо в дерево — все закончилось бы быстро. Грешно ли молиться о смерти? Да нет. Лагерь спит, не весь, конечно, несколько человек ходит дозором. Но мимо нее не проходит никто. Она дёргает руками, тянет, крутит, неловкими пальцами пытаясь нащупать слабину в веревках. Если она действительно такая мелкая, как ей кажется, у нее должны быть тонкие запястья. Выпутаться из веревок не может быть сложнее, чем выдернуть руку из наручников оков. Вопрос в том, что делать потом, что толку выбираться из пут, если нет сил даже сделать шаг? И уж тем более нет даже мыслей — куда этот шаг делать. Ориентироваться по деревьям, по солнцу, по мху? Чем ей поможет встающее на востоке светило, если она посреди блядского чертова нигде? Бежать просто ради побега? Я бегу потому что бегу? Она подпрыгивает на месте настолько, насколько ей позволяют веревки, притопывает в грязи, пытаясь размять ноги. Веревка на руках становится немного свободнее, или ей кажется? Дождь прекращается как-то сразу, одинокие капли воды ещё падают с листьев вниз, но поймать их ртом уже невозможно. Небо над верхушками деревьев сереет. Бесконечная ночь заканчивается слишком рано. Плана у нее по-прежнему нет. Лагерь просыпается медленно, шуршит тканью, стучит посудой, шелестит затачиваемым оружием. Ее тошнит от ужаса и ожидания. Думать о том, кого из них следующей привяжут к этим чёртовым колышкам, нет сил, но не думать невозможно. Когда одна из мужских фигур направляется в ее сторону, она остро жалеет об упущенной возможности, надо было повеситься на этой клятой верёвке ночью! — Доброго утра, вчера мы не были представлены друг другу, ты можешь звать меня Пеганом. Ее имени он не спрашивает, что, впрочем, только к лучшему, на месте имени по-прежнему звонкая пустота. — Я думаю, времени для принятия решения было достаточно. Сейчас тебя отвяжут, ты встанешь на колени и постараешься убедить меня в том, что ты более ценный товар, чем твои снулые приятельницы. Очень постараешься. Он делает знак кому-то за спиной. Мысль о том, что это будет единственный шанс на побег, заставляет руки трястись. Отвязать успевают только ноги. За время беседы, утомившиеся от куртуазности вожака, половцы выбирают новую жертву. Тянут от дерева к поляне, рвут платье. Девушка кричит, просит, плачет. Бешенство накатывает обжигающей волной, она рвется вперед, забывая о петле на шее, хрипит и задыхается, захлёбывается яростью. Та девушка важна, важнее других, она должна… Веревка на шее натягивается сильнее, похоже, развязать узел у половца не выходит, и тогда он перерубает ее. Затылок обжигает холодом, лёгкие судорожно заполняются воздухом. Она валится на колени, до хруста выворачивая руки в плечах. От боли перед глазами все плывет, в ушах звенит. Она по-прежнему слышит крики, ругань, рыдания. Ее рвет желчью, трясет, веревка на руках явственно слабеет. Что-то ломается у нее в голове, мир больше не плавное течение — рваные, резкие картины. Раз. Пеган я убью его, убью, выгрызу глотку, стоит к ней спиной и что-то яростно орет. Два. Девушку на поляне держат двое: один за голову, намотав ее волосы на сжатый кулак, другой — за бедра, разорвав тонкую ткань сорочки. Движения у них резкие, рваные. Три. Рядом с ней никого, она стоит на коленях, упираясь руками в землю перед собой, глаза разъедает солью. Четыре. Она бежит по лесу, задыхаясь от ужаса и ненависти к себе. От того, что, выбирая между собой и другими, выбрала себя. За спиной слышны крики, ее скоро найдут, и все кончится так же. Но сейчас она бежит и клянется себе, что это последний раз. Если она выживет, она больше никогда не будет убегать. Земля обрывается сырой пустотой. Она проваливается в небытие молча.