Letum, часть первая - Artemísia

Холод и сырость от земли пробираются через рубаху. Хочется спать, есть и снова спать. Она встаёт на ноги и идёт осматривать тела. Стягивает кафтаны, сапоги, потрошит поясные сумки. Устраивает себе лежанку и начинает перебирать сокровища: орехи, сушеные яблоки, булькающий мешок — там явно не вода. Шампанское дрянное вино по утрам, конечно, лучше не пить. А впрочем, не такое уж оно и дрянное, после третьего глотка вполне себе. Жалкие крохи еды исчезают быстро. Жизнь становится не таким откровенным говном, как казалось ещё недавно. Появился шанс помереть от старости, или холеры, или чумы, или родов — да от чего угодно, главное — что не сегодня. Эти двое, которые ушли в лагерь, наверняка вернутся. С такими лицами умирать не уходят. А когда они вернутся — придётся вставать и снова идти по бурелому. Ноги болят. От вина мысли становятся вязкими, липкими, как вчерашняя каша. Глаза закрываются. Просыпается она от холода. Реальность неизменна — лес, овраг, трупы. Тайным надеждам на то, что всё это какой-то горячечный бред, сбыться не суждено. У нас есть план мистер Фикс? Планов, на случай пробуждения во всем том же стылом кошмаре, — нет. Есть остатки вина, чужие сапоги и экзистенциальная неопределённость. И так как с неопределённостью поделать ничего нельзя, а вино допивать не хочется, стоит решить проблему с обувью. Старый балахон рвётся на полосы легко. Ткань тонкая, мягкая — ложится на ноги как бинты. Если намотать достаточно большой слой, есть шанс не вывалиться из трофейных сапог. Остатками сорочки она обматывает руки — как перчатки без пальцев. Допивает вино. Собирается ещё поспать, когда слышит голоса. Кто-то приближается к оврагу. Женщина что-то выговаривает громким, пронзительным голосом. Мужчина отвечает ей с завидным терпением. Из подлеска появляется компания, от вида которой берет оторопь. Первым идёт Блондин и ведёт половца на верёвке как цирковую обезьянку. За ним идут две девушки, одна из них жалуется и жалуется и жалуется. Замыкает колонну идущих к светлому будущему Темноволосый — он отвечает ноющей барышне голосом ровным и спокойным настолько, что это вызывает определённое уважение. Её замечают дамы, бросаются к ней с таким рвением, что мысль скатиться обратно в канаву кажется разумной. Они задают вопросы, хватают за руки, обнимают, рыдают, хорошо хоть носы о её рубашку не пытаются обтереть. Гомон оглушает, она не сразу понимает, что Блондин обращается к ней. Произносит какое-то имя, которое не отзывается ничем. Темноволосый подходит ближе, ведёт себя так, словно она бешеная лисица, говорит медленно — ждёт реакции. Она кивает. В голове пусто, гулко, одинокая мысль — о том, что на удар можно списать головную боль, дезориентацию, тошноту, но не абсолютное ничто на месте всей её жизни — перекатывается как горошина в миске. Они сказали Катаржина из Кунштата, это ее имя? Что такое этот Кунштат — город, часть света, родовое имя? У нее есть сестра, которая выходит замуж, или уже вышла? А она, она замужем? Дети, у нее есть дети? Сколько ей лет вообще? Кому можно задать все эти вопросы, не боясь показаться безумной? И стоит ли их задавать? Лес заканчивается, на траве стоит повозка, люди, костры, лошади. Их приветствуют как героев. Отводят в сторону, усаживают к костру, дают воды, вина, кашу в деревянных мисках, какие-то пресные сухие лепешки. Пленного половца уводят и, судя по звукам, пару раз случайно роняют на землю, перед тем как закинуть на лошадь. Седоватый мужчина с бородой как у викинга выговаривает кому-то за неготовность повозки, приличного в его тираде только предлоги и направления. Одна из ее спутниц остается рядом, предлагает помочь. Она смотрит недоуменно: чем можно сейчас помочь, и почему именно ей, не совсем понятно. — Меня зовут Маришка, госпожа, я пани Житки служанка была. Теперь, верно, вашей буду, если не прогоните. Вопрос с источником информации, кажется, решен, девчонка вроде не плохая, спокойная. Не то что та, вторая, вон опять разоряется — не хочет ехать в одной повозке с трупами. Ну так и шла бы пешком. — Не прогоняйте меня, пани Катаржина, — шепчет Маришка — я лучше вам служить буду, чем пани Анне, не прогоняйте. Катаржина сжимает дрожащую ладошку, обнимает коротко, похлопывает по спине, кивает. Вид у служанки ошарашенный. Солнце садится, мир замирает в хрупком равновесии. Прошлого нет — растворилось, сгорело, осыпалось пылью. Будущего нет — смутная мгла колышется перед ней. Есть только здесь и сейчас — у костра, с миской каши. Она снова сжимает ладонь Маришки и отпивает вина. Смотрит в огонь и решает, что сегодня ей повезло — удалось выжить. А об остальном можно подумать завтра.