Letum, часть первая - Artemísia

Обратный путь до Ратае проходит спокойно. Даже, пожалуй, скучно. Это, видимо, им награда за тот кошмар, что начинается по возвращении. Гануш орет на Птачека, Бочек орет на Гануша, сотник орет на солдат, все они по очереди орут на Индро, а ему хочется уйти за амбар и орать в помойную яму. Почему-то они с Яном опять самые, сука, виноватые. Хорошо хоть девиц с порога утаскивает лекарь, а то если бы ещё и они принялись орать — хотя нет, вон, судя по шуму из покоев, на лекаря тоже орут. Охуительно просто. Их волокут в зал совета как щенков, нашкодивших, зачем — непонятно. Гануш и Бочек продолжают вопить друг на друга — как глухари в гон. — Ладно, — утомившись, бросает кунштатский пан: — кто виноват, мы выясним. Но я от своего слова не отступлю — денег без гарантий не дам. Дата свадьбы все равно уже назначена, другую невесту найдем, вот есть, например... Ян взвивается из-за стола, орет, что не позволит очередной раз его на незнакомой девице женить, что совести нет у них — его невеста погибла, ему траур положен год, нет три, нет пять. От воплей высокородных господ у Индро звенит в ушах, кажется, опять на выстрел из бомбарды согласился бы, все тише было б. Гануш бьет по столу так, что столешница идет трещинами. — Хватит, — говорит он, — ты племянничек, про траур забудь. А вы, пан Бочек, уверены, что новую невесту везти идея хорошая, пока неясно, кто и зачем бойню эту оплатил? — А зачем же везти, — медленно проговаривает Бочек, — да и со знакомством все можно легко решить. Есть пани Анна — Житки сестра младшая. От воспоминаний о пани Анне лица у всех делаются одинаково кислыми. — А эта, вторая, Катаржина, кажется, — осторожно спрашивает Гануш, — она ведь дочь вам, не племянница. Или уже просватана она? Бочек кривится, слова выбирает тщательно: — Катаржина не лучший вариант, пан. Они с сестрой к постригу готовились, не годится это, из послушниц в невесты. Индро закрывает глаза, дальше можно уже даже не слушать. Сейчас Птачека быстро сговорят за очередную богатенькую невесту. Тут же женят, не сходя с места, а после свадьбы в замке запрут, чтобы наследника с гарантией заделал, а не морозил жопу по трактам да корчмам. Двери распахиваются, впуская лекаря, тот что-то яростно шепчет пану Бочеку, из того с каждым словом словно воздух выпускают. Рукой взмахивает, прерывает собеседника: — Итак, если вам моя поддержка против Сигизмунда нужна еще, слово мое прежнее. Породнимся — поддержу. Готов я Катаржину, дочь свою единственную, за пана Птачека отдать. — А как же постриг? Это что ж я, христову невесту в жены возьму, грех-то какой? — ехидно тянет Ян. — А постриг Анна примет, ей больше замужество не грозит, — кривит губы Бочек. — Ну что, Гануш, даёшь слово? — Раз дядюшка мой слово даёт, пусть он и женится! — МОЛЧАТЬ! — от вопля пана Гануша, кажется, даже мысли замирают и в шеренги выстраиваются. Силен орать мужик. — Вам, пан Бочек, слово даю, и прошу нас с паничем наедине оставить для беседы. Задержись Ян, и ты, Индро, тоже останься. Они остаются в зале втроём. Выглядит Гануш хреново — будто с ними по лесам таскался. Молчит долго, словно слова выбирает, непривычно. — Значит так, скажу один раз, и для вас — придурков, кратенько. Если вы думаете, что вы самые умные и хитрые, то вы так не думайте. Если считаете, что вас, почему-то, не повесят за ваши шалости, то это вы тоже зря. Господь милостивый, за что же мне наказание это на старости лет? Вам девок мало было? Или эта хренова божья жопа под Небаковым с вас последний разум выбила? Молчать! На войне всякое... случается. Там с людей и спросу меньше, и снисхождения к ним больше. А что там с вами мирная жизнь сделает, — другой совсем разговор. И ты — тычет пальцем в Индржиха — можешь хоть весь век бобылем доживать — никто слова не скажет. Если, конечно, Радциг тебя, дурака такого, не признает как наследника. Но Ян — женится, навестит супругу должное количество раз и будет растить сына как подобает. А чем уж вы там, вне супружеских покоев, заниматься будете, знать не желаю. А если решите в бега податься — то после рождения наследника я вам сам лошадей оседлаю, сил нет на вас, идиотов, дольше нужного смотреть. Ян, как рыба из воды вытащенная, — рот открывает судорожно, на побелевшем лице — ужас. — Нет, — веселится Гануш, — вы правда считали, что кругом вас одни слепые дураки? Или что вы единственные, кто... А, черт, неважно. Я сказал — вы услышали. Пошли вон. Застукаю за непотребством, не погляжу, что лбы такие выросли, выдеру как поварят, чтоб неделю ни сидеть, ни... еще чего не моглось. Покои твои, Ян, прежние, оруженосца твоего напротив поселили. Чтоб не шлялись мне по замку ночами. Все поняли? Все, что может Индро, — молча кивнуть. — Ну так и почему вы ещё отнимаете моё время? ВОН! Они перебирают ногами к выходу, перед тем как дверь закрывается, слышно бурчание пана: «Мальчишки, из любых потрахушек греческую трагедию устраивают! Вот чего Радцигу стоило девку заделать, обженили бы их и всего делов!» Наверное, им и вправду под Небаковым мозги поотшибало. — Ну это же... хорошо, — говорит Ян тонким голосом, — ну, что он нас сразу не прибил? И что невеста монашка почти, может мне и не придется её навещать... больше, чем нужно. Индроможет только согласно промычать в ответ что-то невнятное. Ухватив за рукав, панич тащит его в глубину коридоров, оживающих с каждым шагом. — Нет, ну ты подумай, — восторженно бормочет, — а дядюшка то, а! Как думаешь, это он про себя говорил, ну что мы не единственные? Интересно, с кем он? О, о! Так вот чего он снова не женился, дай-ка подумать, кто там с ним рядом по сию пору? Индро слушает эту болтовню, улыбается и послушно идёт вслед за Яном. Старается не думать о том, как поменялся тон Гануша на словах о мирной жизни. У них с Яном всё иначе. Не из-за войны, одиночества или отчаяния. По-настоящему.