Letum, часть первая - Artemísia

Едут они долго, она успевает выспаться, несмотря на кошмары, устать от трескотни Анны, отсидеть попу на жёсткой лавке и снова устать. Первая мысль, когда по прибытию им помогают выйти из повозки, — матерная. Это, блять, замок. Реальный, каменный, охренительно огромный и... жилой. И все вокруг неправильно, ну то есть оно реально, но оно не должно таким быть! Не должны люди в доспехах и с оружием ходить по улице, а улицы не должны быть месивом из грязи, соломы, лошадиного дерьма и бог знает чего ещё. Это ебучее средневековье какое-то! От этой мысли почему-то становится дурно. Мысли скачут друг через друга: ну то есть если сейчас средневековье, то было ранневековье и будет поздневековье? Так? Или как это вообще работает? И даже если это оно, то почему это такой ужас в ней вызывает, она же живёт здесь, родилась, выросла. Ну если она уже выросла. Почему же все это ощущается таким — чужим? Хуже ворованных сапог. Катаржина машинально переставляет ноги, их ведут куда-то по коридорам. Смотрит по сторонам. Гобелены, канделябры, лавки, сундуки, вытертые от ног камни пола, прячущая глаза прислуга. В комнате, куда их привели, стоит то, что окончательно вынуждает прислониться к стене — это бадья, огромная, наполненная водой. Рядом с ней ведра. Никакой ванны никакой канализации. Маришка пытается помочь ей раздеться, Катаржина мягко убирает от себя чужие руки, раздевается сама. Лезет в бадью, ищет глазами мыло, мочалку. И только когда ее начинают мыть, она понимает она больше не в Канзасе - совсем средневековье. Ей что-то льют на волосы, причитают об утерянной красоте, пытаются подровнять то, что осталось. Но короткие волосы ощущаются не утратой - обыденностью. Вынимают из воды, собираются натереть какими-то вонючим духами, она резко отпихивает флакон. — Пани, — шепчет девушка со склянками —нужно масло нанести. Негоже вам пахнуть как крестьянке. Хотите, сами выберете. Катаржина перебирает бутылочки, открывает, нюхает. Все мерзкое, сладкое, тяжёлое. Качает головой. У девчонки слезы в глазах дрожат, она предлагает ещё несколько бутылочек. Одна из них пахнет правильно. Горьким дымом, пеплом, серебром, свободой. — Полынь? — Удивляется служанка — Не для благородных дам запах. Возьмите розу, она нынче модная. Не слушая девицу, капает из флакона себе на ладонь маслянистую жидкость, начинает растирать по шее. Пытающихся вычерпать бадью Катаржина прогоняет, указывает на воду Маришке, почему-то никого не беспокоит что та - такая же грязная и замёрзшая как и ее новая хозяйка. Испуганная девчонка в воду лезет, с абсолютно идиотским, счастливым лицом. Моется сама, быстро, аккуратно. Слуги, смирившись со странностями госпожи, отступают. Оборачивают простыней, приносят одежду. Это. Блядское. Платье. И ещё сотня нижних одежек. Трусов среди этих тряпок нет. Хочется орать и убивать. Дважды. Второй раз из-за того, что ее личной служанке не приносят ничего. Та пытается влезть обратно в свой грязный балахон. Балахон приходится утопить в бадье, к лежащим на кровати вещам Катаржина пихает Маришку, та лепечет что то о том, что негоже и не положено, но стоит нахмурить брови - послушно обряжается в, явно господские, наряды. Ей приносят новые. Молча. Пытаются помочь с одеванием - прогоняет всех резкими движениями рук, как от мух отмахивается. Сложно выглядеть угрожающе, стоя в одной простыне, но судя по всему, она справляется. Они остаются вдвоем. Смотрят друг на друга, одна испуганно, другая оценивающе. — Давайте, пани, я вам одеться помогу — дрожащим голосом говорит служанка. — Я умею, не думайте. — Постой — голос все ещё хриплый и чужой, слова словно через камни пробираются. — расскажи мне. — Что? Что рассказать, госпожа? — Про меня расскажи, что знаешь. Девчонка ахает испуганно, ладони к щекам прижимает, бормочет: — Так и не вспомнили пани? Видать сильно этот ублюдок вас ударил. Маришка знает немного, но это больше, чем ничего, одевает ее и говорит - о родителях, о детстве, о сестре - Каролине, о том что в монахини готовили. Дверь распахивается без стука. Заходят двое мужчин. — Осмотри ее, — бросает один. Второй делает шаг, она так же резко отступает назад. — Не дури, Катаржина, это лекарь, он должен убедиться что ты всё ещё девица! Она смотрит на мужчин, на свои руки, медленно складывает пальцы в знакомую фигуру и машет кукишем перед лицом лекаря. Тот клокочет как проколотый бурдюк. —Катаржина! — второй мужчина тяжело вздыхает — Послушай, дочь, я знаю ты не к этому готовилась. Но твоя дурища кузина в тягости, от этого идиота Матеуша. Я дал слово пану Ганушу, одна из вас должна была стать женой его воспитанника. Теперь вариантов не осталось. За пана Птачека пойдешь ты. И я должен быть уверен, что у тебя мозгов больше, чем у этой курицы Анны. Катаржина смотрит на свои руки внимательно. Разжимает и сжимает кулаки. Лекарь делает шаг вперёд и снова натыкается на острый кулачок свёрнутый в фигу. — Пан Бочек, — шепчет Маришка — госпожу правда не трогали. Не надо лекаря. Названный Бочеком тяжело вздыхает, отсылает эскулапа. Берет дочь за руки, его ладони дрожат. — Катаржина, прости, у меня нет выбора. Свадьба через две недели. Он обнимает ее и выходит из комнаты. Ноги не держат. Свадьба. Две недели. Свадьба. Пиздец.