Letum, часть первая - Artemísia

Во всем виноват недосып, цыганская порча и воландеморт алкоголь. А начиналось-то все хорошо: с философской беседы о грехах, женской доле и долге перед отечеством. Точнее, нет, начиналось все плохо. Все же вступать в беспорядочные связи, имея полное ничто на месте памяти — тупо. Но вот каковы шансы, что твой случайный любовник окажется твоим, Господи прости, троюродным братом, и жизнерадостно оповестит тебя об этом наутро — скотина какая, а? Как оказалось, шанс один на миллион — соответственно выпадает 9 из 10 раз. Что нам говорит на это внутренний моральный компас, воспитание и церковь? Они нам говорят: — Ох, нехорошо вам, пани? Нате-ка, хлебните — поможет. Оно всегда помогает. Ну вот, а то чисто трупяк вчерашний. Катаржина благодарно улыбается жизнерадостному мужчине. — Вы бы не убивались так, а то не свадьба, а чисто поминки. Давайте-ка ещё хлебните, а я вас повеселю пока. Вон история у меня есть, как наш святой отец кардинала изображал — хотите? Нет, это Богута во всем виноват, с его душеспасительными беседами накануне свадьбы. Нет уж, простите, святой отец, концепция смертных грехов ущербна изначально — лжи там, например, нет. Конечно, мы за это выпьем а потом меня сожгут, нахрен, на костре. Мужика от нее отгоняет Индржих, мрачный как жнец, вот уж кому надо выпить. Если Ян с таким же лицом выгуливается — понятно, чего гости нервничают. Перебор королей драмы на один замок. Мысленно Катаржина ставит галочку напротив пункта "быть веселой и жизнерадостной, улыбаться людям". В конце концов, это ее свадьба или что? Обнимать тех, кто обнимает тебя, кивать на каждое поздравление, задавать обезличенные вежливые вопросы. Отличный план! Когда её выносит из толпы к страдающему от тяжести бытия Индржиху, она не может удержаться. Разговор выходит странным, как бутылка Мёбиуса – вся её жизнь. Он знает, что она знает, что он знает. Очень интересно, и ничего непонятно. Девчонку из корчмы вот только жалко. Катаржина прислоняется к стене, закрывает глаза. Кто-то встаёт рядом, так же опирается о стену, судя по шуршанию ткани. От знакомого запаха – порох, металл, острый перец – метафорическая шерсть на загривке встаёт дыбом. Во рту пересыхает, слова приходится подгонять мысленными пинками: — Хочу ли я знать, что случилось с одной слишком общительной подавальщицей? Ммм? — Неа, совсем не хочешь. Ты хочешь забрать подарок, обнять дорогого родственника и пойти уже успокоить свою дерганую служаночку. Желание скорчить укоряющую рожу просто невыносимо. Но это подождёт. Катаржина открывает глаза. — Подарок? Серьёзно? Где спёр? — Заткнись и забирай. У неё в руках оказывается небольшая резная коробочка. Мужики в юбках лезут на стены с одной стороны, а вот с другой, из мутноватого серебристого круга на неё смотрит... — Где ты его взял? Эта дура стоит как замок! Ты в край ебанулся? — Ну я так и понял, что ты рада, да. Твоя припадочная девица говорит, тебя это дофига как беспокоит – то, что не помнишь ни хрена, даже лица своего. Ну вот. Смотри. Запоминай. Благодари охуенного меня и вали уже. Ну, пиздец, бабы дуры – ты ей подарок, а она рыдает. Ага, сама иди. Бочек деньги, на твоё воспитание отложенные, пропил что ли? Да не дёргайся, никто из-за этой штучки не помер. Досталась по случаю, а мне ни к чему, мне там всякую херню показывают. Да, блять, старую и некрасивую. С остальным не ко мне, няньку вон свою из Подебрад выпиши и расспрашивай. Вот теперь можно даже не гадать, Катаржина может увидеть, насколько идиотское выражение у нее на лице. Складывает зеркало в мешочек, привязанный к поясу. — Обнимай, давай, пока подобрыш Птачековский от Катки не вырвался. Я и так ей должен. Эта девка всю душу из меня теперь вытрясет. — Гинек, ты — рыжий, у тебя нет души, — смеётся она, уже прижавшись щекой к бело-синему дублету. Черт выпускает ее, слегка отпихивает, ухмыляется. — Платье, кстати, — говно, в прошлый раз было лучше. Прощай, Птичка, даст бог, не свидимся больше. Когда ночью, раздевая ее в супружеской спальне, прекрасный как мечта Ян Птачек говорит: «Тебе очень идёт это платье», не рассмеяться невозможно.