Letum, часть первая - Artemísia

И ведь не соврал бородатый хрен, ни одним словом не соврал. Будущий муж действительно красив, молод и энергичен. Но, как говорится, есть нюансы. Ян, его зовут Ян. И в нем все слишком. Он слишком голубоглаз, слишком светловолос, слишком хорош собой, слишком болтлив. И слишком хорошо ей знаком. Теперь Катаржина понимает его приятеля Индржиха, его зовут Индржих, желание заткнуть рот этой трескучей чуме просто невыносимое. Их выпроваживают на прогулку, чтобы познакомились получше. Как вообще? Куда тут? Да что же такое, он затыкается вообще, хоть на секундочку? Спасение приходит откуда не ждали — названный Богутой мужчина ждёт их во дворе. Он священник и он пьян до изумления: как на ногах-то ещё держится? И он их всех зовёт в кабак, конечно. Идея не то чтобы плоха, скорее неожиданна. Катаржина так и не узнала, сколько ей лет, ей вообще можно пить? Нет, то что ей можно замуж, это не то. Раз уж это средневековье, замуж и в двенадцать могут выдать. Маришка в летоисчислении путалась, а больше спросить было не у кого. А вот святой отец, болтающий о своих подопечных — вот тут можно хоть что-то узнать. — Хорошие такие мальчишечки, ты не смотри, что Индро бастард, он получше многих рыцарей будет. А Ян, ну Ян, он... Смелый вот, и девушкам нравится, да-а-а. А ему-то, ну ему, конечно, тоже девушки нравятся, вон как в Кутна-Горе купальню-то новую открыли, так ему там в первый же день две девицы разом понравились, а опосля и ещё, ой не след о таком с барышней-то говорить. А... что ещё-то сказать? Ну молод, конечно, да — но это же и хорошо, что по возрасту недалеко от вас, пани, молодой муж всяко лучше старика. Не был бы такой легкомысленный, давно бы уже ему управление землями его доверили. Таверна... Впечатляет. Понять, хорошее это впечатление или нет, не получается. Из-за угла здания выкатываются дерущиеся мужики, со второго этажа в них швыряют сапогом и выражают недоумение от происходящего фразой настолько нецензурной, что, кажется, даже лошади смущаются. — Гинек, курва, следи за языком, с нами барышня. — Прощения просим, пани. Пан Гинек к Вашим услугам. Мужик в одном сапоге кланяется ей через перила, почти падает, но удерживается. Он упоительно рыжий, пугающе высокий, от его улыбки хочется закопаться в землю прямо здесь. Из дверей таверны выскакивает грудастая брюнетка, раздает оплеухи валяющимся на земле, обнимает Индржиха и Богуту. Яна игнорирует. — Господа, позвольте представить вам пани Катаржину, будущую жену пана Птачека, — проговаривает священник. — Погодь, какая Катаржина? Житка же была, или ты, старый пень, девок попутал? — на пороге показывается ещё один мужчина. С повязкой на лице, прикрывающей один глаз. Людей слишком много, и они слишком шумные, Катаржина уже жалеет, что пришла. Но тут брюнетка хватает ее за руку и уводит в зал. — Меня Катериной зовут, пани, вы не пугайтесь — они хоть и бандиты, но понимание имеют, никто вам и слова дурного не скажет. Раз уж вы птенчика нашего невеста. Птенчик, хмммм, забавно. Поначалу всем, кроме мужика с лицом картошки — Кубенка, кажется — не очень комфортно в ее присутствии. Ему совершенно нормально, он падает под стол после очередной кружки и засыпает. Катаржина цедит вино, слушает их болтовню и расслабляется. За столом пьют за павших, за победу, за свадьбу, за невесту, за меткость. Кто-то лезет на стол, чтобы сказать тост — падает, опрокидывает посуду. Ей на платье приземляется гуляш или рагу, оно теплое и вязкое. Народ хохочет, Катерина закатывает глаза и уводит ее из зала в чью-то комнату. Даёт рубаху, с удивлением смотрит на скрытые под платьем брэ. На просьбу найти штаны хмыкает, притаскивает чье-то тряпье. Оно чистое, хоть и застиранное. На Катаржине шоссы и рубаха, волосы, освобожденные от сетки, стоят дыбом. Узнать в ней знатную даму совершенно невозможно. — Ну чистый галчонок — усмехается Катерина— платье-то почистить надо. Пойду прачке отдам. Ступайте в зал, пани, пока сторож ваш от беспокойства не помер. Ему не разорваться никак: вы здесь, птенчик там. Раскатились как горошины, поди защити вас. В зал Катаржина заходит за спиной очередного пропойцы. Перехватывает со стола кружку, отхлебывает — задыхается. Это же чистый спирт шнапс. Усаживается на лавку в темном углу. Смотрит. Ян играет в кости и, судя по выражению лица, удача не на его стороне. Богута пьет, кренится к земле, пытается спеть про ежика — с которым все пошло не так, но похоже забыл слова. В голове шумит. Кружка пустеет и она, слегка покачиваясь, встаёт и берет со стола другую. Индржих и одноглазый мужик, Жижка, вроде бы, о чем-то яростно спорят, рисуя вином на столе какие-то схемы. За одним из столов уже поют что-то жалобное. Катаржину хлопают по плечу с нежностью осадного орудия. Двое, разряженных как шуты, мальчишек с лютней. — Эй, пацан, ты тут похоже новенький и не местный. Так? Не, мы без претензий, ты не думай. Но ты может это... Песни новые знаешь? А то наши им уже приелись. Чего-нибудь эдакое им подавай, про войну, ага, или про любовь. Ну, ты напой, мы подберем. Ишь ты, голос тонкий какой, как у девки. Давай с нами, деньги пополам. От мысли о том, что ей предлагают петь в кабаке за деньги, хочется восторженно выругаться. Они забираются на стол и поют. В них даже не кидают едой. В самый трагический момент песни, когда "навстречу пулям полетит на вороном своем коне", искусство воплощается в жизнь — Катаржина оступается и летит спиной вперед со стола. Падает на мягкое. Последнее, что помнит, — давешний рыжий мужик, страшный как смерть, тащит ее на плече и ворчит, что для такой тощей жопы она многовато весит.