Letum, часть первая - Artemísia

Гинек нихера не понимает - на кой они приперлись на эту ебучую свадьбу, этого ебучего Птачека. Поганец им даже не нравится. Слишком пафосный. Это всё ублюдочный Жижкин, любимчик, виноват. Упертый, как баран. Придумал себе, что они теперь одна большая, сука, дружная семья. Похуй, что неблагополучная. Не то чтобы Черт был против выпить и пожрать на чужой свадьбе, но можно же было и попозже заявиться. До праздника ещё неделя, жить в замке, нихрена не хорошая идея, служанки от них начинают шарахаться ещё в первый день. Эх, нету на них Комара. Всей толпой они переезжают в трактир за воротами, подальше от ебучего безумия по подготовке свадьбы. Когда к ним на огонек заявляется будущий новобрачный, с неизменным телохранителем за плечом, они уже порядком задолбались от безделья. Поэтому появлению этой странной компании даже радуются. Тем более они притащили с собой святошу - будет хоть с кем бухнуть нормально. Зачем только они девку приперли сюда? Поди Птачек думает - увидит будущая жена их банду, передумает замуж идти. Видок у пани и вправду бледноватый, того и гляди в обморок свалится. А нет, покрепче девка, чем выглядит, пьет вон из кружки покоцанной, от шуток Яноша не морщится. Момент, когда она пропадает, на пару с Катериной, все как-то упускают. Ну это их дела – бабские. Вечер идёт по накатанной. Птачек уже сапоги и портки проиграл. Жижку опять в обсуждение ошибок осады понесло. Богута, судя по взглядам, бросаемым на подавальщицу, почти дошел до нужной кондиции. Самое время для драки, ну или для песен. Нет, спасибо, он, нахрен, больше не будет показывать, как стрелять умеет. В жопу иди, святой отец, со всем уважением. Троица музыкантов заползает на стол, Гинек ожидает очередного исполнения гимна – в честь мелкого поганца Индро, но нет. Для разнообразия они заводят что-то… Что-то и вправду неплохое, и главное душевно так, стервецы, как будто и вправду что-то кроме корчмы и сисек мыльщицы видели. Самый хлипкий наступает на миску и падает как мешок с репой. Черт ловит пацана рефлекторно, тот висит на плече трупом – не умеет пить молодежь. Бросать болезного на пол – затопчут, жалко мелюзгу, пел-то неплохо. Надо бы на воздух вынести, в амбаре кинуть на сено. Проспится, проблюется и будет как новенький. Во дворе темно, как у монашки под подолом. Менестрель приходит в себя по дороге к сеновалу, сопит ему в спину, вертится, ржёт, несёт какую-то чушь. – Вот я – икает – вот я вырасту. И буду как ты! Чтоб меня все все боялись и чтоб ростом – во! – Ты, шкет, если пить не научишься, никогда, блять, не вырастешь. Свалишься со стола и шею, нахрен, свернешь. Хорош уже ржать, скину в канаву, с лягухами будешь спать. — Не хочу с лягухами, они склизкие, бээээ. Вообще ни с кем не хочу. Почему обязательно приходится с кем-то спать? Гинек останавливается. Не то чтобы он про такое не слыхал или сам не занимался. Вполне себе обычное дело и у менестрелей, и у купцов, и у иных банд — подобрать в деревне девку или пацана — посмазливее да помоложе и таскать с собой. Простое человеческое желание — поебаться. У них, например, главное правило было, чтобы по согласию. Вон, Жижка подтвердит. И эта, змея его сисястая, никто её пальцем не пытался тронуть ни разу. Даже Черт. Что бы про него ни болтали, он убийца, по настроению грабитель, по необходимости палач — не насильник. Несмотря на свою рожу, силком Гинек никого никогда не тянул. Ему всегда давали добровольно, ну или за деньги, что суть одно и то же. — Ты это, пацан, если эти твои дружки тебя заставляют — так ты свали от них на хрен, раз прирезать смелости не хватает. Не дело это, когда против воли в койку тащат. Сопри вон коня — и на свободу с чистой совестью. А чего тут уметь-то, давай, погнали. Щщщща. Во — конь. Садись. Да ты шутишь на хрен. Вставай. Куда — куда, на хуй. Ай, блять... Да на руку мне вставай. Держись теперь да не бойся, с моего коня ещё никто не падал. Хорош ржать уже, я не про того коня, хотя и с него тоже не соскакивали. Не прижимайся, не прижимайся, блять. Ехать вдвоем на одной лошади в ебучей темноте — то ещё развлечение. Хорошо хоть мальчишка лёгкий, а то этот боливар двоих бы точно не вывез. Они выезжают на дорогу, переходят на галоп, пацан раскидывает руки, что-то вопит восхищённо. Чёрт одной рукой держит поводья, другой перехватывает вертячку эту поперек живота — не дай бог сверзится. Немного трезвеет от ветра и скорости. Мелкий аж подпрыгивает от восторга, пищит, оборачивается к нему — глаза шальные. В горле отчего-то пересыхает. И надо бы возвращаться в тепло, к выпивке, но Гинек уж и не помнит, когда на него с таким восторгом смотрели. Ни трезвые, ни пьяные, ни бабы, ни мужики. Все больше с ужасом. Теперь уже он притягивает мальчишку ближе, прижимает спиной к себе. Нет, ничего такого, Гинек не трахает детей, а у этого ещё даже щетина расти не начала. Лошадь замедляется, пацан откидывает голову ему на плечо, мягкие волосы лезут в лицо. Черт, за каким-то хреном, наклоняется ближе, вдыхает запах. Совсем ты, Гинек, на старости лет ебанулся. Нужно поворачивать к таверне – ему срочно надо выпить, выпить и подрочить, в любом порядке. Может, начистить рожи этим уродам, на которых парнишка жаловался. Хорошая драка никогда не помешает. — Эй, малец, не спи. Куда отвезти-то тебя? Обратно к этим ублюдкам? Чегой-то не ублюдки? Самые они и есть. Давай может в замок, там свадьба скоро, от менестреля поди не откажутся. Тебя как звать-то? Сначала Черт думает, что ослышался. Соскальзывает ладонью с чужого живота ниже. Девчонка, блять, блять, блять, девчонка стонет в голос, подаётся навстречу движению пальцев. Он нажимает чуть сильнее, другой рукой тянется развязать мешающие тесемки. В пекло поводья, в пекло лошадь – поди не свалятся. Это полный пиздец. Надо остановиться. Сейчас. Даже через слой одежды под подушечками пальцев чувствуются жар и влага. Завязки наконец поддаются. Черт выдыхает резко, одной ладонью проскальзывает за ставший свободным пояс, другую запускает под подол рубахи, гладит живот, небольшую грудь, сжимает тонкую шею. Девчонка чертовски шумная и это просто охуительно. Она отзывается на каждое прикосновение, дрожит, вскрикивает. От медленных движений его пальцев ёрзает, всхлипывает, дышит мелко и рвано. Он утыкается лицом ей в макушку, чуть смещает руку – в награду получает глухой протяжный стон. Плечи прижатые к его груди, расслабляются резко, приходится перехватить обмякшее тельце плотнее, чтобы не свалилась. Её голова всё ещё лежит на его плече. Они нихрена не доедут до таверны. Тонкие пальцы тянут за запястье. Его ладони касаются мягкие губы и жаркий влажный язык. Она слизывает с него свой вкус, на его хриплое "ну и как оно?" - предлагает не верить ей на слово, а попробовать самому. Последняя мысль, перед тем как Черт сдергивает девку с лошади и укладывает на свой, брошенный на траву дублет: Он, блять, спер и собирается трахнуть Птачековскую невесту. Это же можно считать подарком на свадьбу?