L'amour ne fait pas d'erreurs

Петербургская весна была капризной и обманчивой. Снег еще лежал грязными корками в тени домов, но воздух потерял ледяную хватку, неся сырость и промозглый ветер с Финского залива. Достоевский сидел у окна своей скромной квартиры, кутаясь в старый плед в рубчик. Взгляд его, обычно острый и пронзительный, сегодня был рассеян, устремлен в серую муть неба за стеклом. Мысли путались, как и всегда, между долгами, срочной работой и гнетущим чувством одиночества, которое не покидало его даже в толпе.   Тишину нарушил резкий стук в дверь — недельная почта. Фёдор вздрогнул, словно отдернутый от края пропасти. Он не ждал ничего важного, потому что в простое время мужчина редко получал письма от кого-то, кроме государственных служб или рекламных рассылок. Медленно, с характерной для него осторожностью, он поднялся и вышел в холодную прихожую. В почтовом ящике лежал одинокий конверт. Необычный, чуть помятый, с экзотическими марками и размашистым, до боли знакомым почерком на адресе. Сердце Достоевского екнуло. Наконец. Он схватил конверт и почти вырвал его из ящика, торопливо вернулся в комнату. Руки слегка дрожали, когда он разрывал бумагу. Внутри лежало несколько листов, исписанных тем же небрежным почерком, и две маленькие, явно нарисованные от руки открытки с видами незнакомого, но узнаваемо восточного города. — «Привет, Дос-кун! — Первые же слова заставили Достоевского поморщиться от этой фамильярной клички. Дос-кун? Откуда он это взял? Но уголки его губ предательски дрогнули в подобие улыбки. — «Скучаю по тебе безумно! Япония прекрасна, хотел бы чтобы ты увидел ее своими глазами. К письму прикладываю парочку открыток, нарисованных вручную! — Достоевский мельком взглянул на открытки. Хаотичные мазки, яркие, почти кричащие краски, странные перспективы — чистый, необузданный хаос Гоголя. Он отложил их в сторону, жадно впитывая строки. Описание незнакомой страны, трудности с языком, новые знакомства... — Познакомился здесь с Осаму и Накахарой — двумя мистерами, держащими небольшое заведение в центре. Хорошие ребята! На русском говорят и приняли хорошо. — Достоевский замер. Буквы на странице поплыли перед глазами. Неужто Дазай и Чуя? Он перечитал строчку еще раз, медленно, по слогам. Сердце застучало чаще, гулко отдаваясь в висках. В памяти, как из тумана, всплыл образ: холодные, роскошные коридоры элитной академии за пределами Петербурга, куда он попал юношей по протекции. Там, среди отпрысков знати и гениев со всей Европы, были двое японцев. Молодые, необычные, державшиеся особняком, но обладавшие таким острым умом и странной, притягательной аурой, что забыть их было невозможно. Один — высокий, меланхоличный, вечно погруженный в книги о человеческой природе. Другой — компактный, с огненно-рыжими прядями, взрывной и невероятно сильный для своего роста, с глазами, в которых читалась вековая усталость воина. Ошибки быть не могло. Имена слишком редкие, слишком специфичные. Да и обстановка — небольшое заведение в центре — странно совпадала с их тогдашними мечтами о тихом месте, где можно было бы наблюдать за людьми и их пороками вдали от шпионских игр и политики. И быть вдвоем. «Надеюсь, что не наговорили Николаю ничего… вульгарного.» Подумал Фёдор, зная Дазая. Того юношу, который мог одним взглядом разложить душу на составляющие. «Хороший» — это было не то слово. Опасный. Гениальный и абсолютно непредсказуемый. А Чуя... его преданность и любовь к Дазаю была слепой. Почему Гоголь, с его наивной доверчивостью и жаждой новых впечатлений, оказался в их орбите? Тревога, холодная и острая, смешалась с неожиданным всплеском давнего интереса. Он снова посмотрел на открытки, разрисованные Гоголем. — Как у тебя дела? Скучаю по тебе и Петербургу. Твой Н. Г.»  Достоевский аккуратно сложил письмо обратно. Его пальцы сжали бумагу так крепко, что она смялась. Глаза, еще секунду назад расширенные от удивления, теперь сузились, став пронзительными и невероятно сосредоточенными. Тревога за Николая боролась с холодным любопытством и щемящим чувством в груди. Он подошел к письменному столу. Пора было отвечать. И этот ответ требовал очень осторожных слов. Нужно было узнать больше. Нужно было понять, в какую именно игру втянулся Николай на другом конце света. Письмо будет идти около полутора месяца, так что нужно было написать побольше. А ответ дай бог к лету прийдет.  «Дорогой Николай, Письмо твое, столь неожиданное и живое, как вспышка солнца в нашей серой петербургской мгле, получил. Оно обрадовало и немного смутило. Рад слышать, что Япония открывает тебе свои красоты. Открытки твои — вихрь цвета и линий, очень характерный, очень твой. Буду беречь их.  Спрашиваешь, как дела? Внешне — все по-прежнему. Пишу, борюсь с ветряными мельницами долгов и издательских капризов. Петербург понемногу оттаивает. Снег грязными слезами стекает в Неву, воздух уже не режет легкие, а лишь сыростью пробирает до костей. Но шапку, Николай, свою я не снимаю. Твои слова о тоске по Петербургу отозвались в груди знакомым, тяжким эхом. Да, и здесь тоска. Глубокая, как омуты. Тоска по чему-то утраченному, недоговоренному... или, быть может, по тем, кто далеко. Чувствую ее, эту тоску, физически — как камень за ребрами. Рад, что ты не одинок в чужой земле и нашел доброе общение. Твои новые знакомцы, эти... Осаму и Накахара, держатели заведения. Звучит как персонажи из какого-нибудь романа. Хорошие ребята — говоришь? Интересно. Они много рассказывают о себе? Откуда столь редкое знание русского языка в далекой Йокогаме? Мир тесен, Николай Васильевич, до жути тесен. Порой нити судьбы сплетаются в такие узлы... Расскажи о них поподробнее, если будет охота. Просто любопытно, как складываются судьбы людей на другом краю света. И знаешь, думая о твоем скором Дне Рождения, подумалось: не приложить ли к сему письму толику здешнего, петербургского духа? Недавно набросал несколько стихотворных строк. Не шедевр, конечно, но... отражение текущего состояния души. Что-то о метели, что все еще кружит за окном, несмотря на календарную весну, о тенях прошлого, что не дают покоя. И о чувствах., Фёдор откладывает перо. Его пальцы, тонкие и нервные, тянутся к нижнему ящику старого письменного стола. С характерным скрипом он выдвигает его. Внутри, под стопкой черновиков и счетов, лежит толстый, потертый кожаный ежедневник — хранитель давних и недавних мыслей. Он листает пожелтевшие страницы, испещренные плотным, угловатым почерком, местами с помарками и кляксами от дрогнувшей руки. Его взгляд выхватывает нужные закладки — небольшие, чуть помятые листки, вырванные когда-то в порыве. Он достает два таких листка. Текст на них кажется более свежим, чернила — менее выцветшими, но сама бумага уже впитала запах времени и пыли. Вот они. Не суди строго. Пишется трудно, как всегда. Но, быть может, эти строчки скажут тебе больше, чем мои неуклюжие описания погоды и шапки. Береги себя, Николай. Япония далека, а мир... мир полон неожиданностей. Пиши. Жду вестей. И о стране, и о людях, которых встречаешь. Заранее с твоим днем.  Твой, Ф. М. Достоевский.» Холодный, пробирающий до костей ветер встретил Фёдора, как только он вышел из подъезда. Конверт с письмом к Гоголю, тяжелый от вложенных стихов, глухо шлепнулся на дно уличного почтового ящика. Дело сделано. Теперь — мучительное ожидание ответа и тревожные мысли о том, как Гоголь воспримет его сдержанные строки и мрачные вирши.    Каша дома действительно кончилась. Мысль о пустой кастрюле гнала его вперед, заставляя игнорировать сырость и промозглость погоды. Пальто он сменил на толстый шерстяной свитер серого, грязноватого оттенка. Свитер был явно велик, куплен давно и на вырост, которого так и не случилось. Рукава свисали ниже кистей, и Фёдор Михайлович инстинктивно подбирал их в кулаки, пряча длинные, нервные пальцы от холода и чужих взглядов. Но шапку он и впрямь не снимал.  Ближайшая лавка встретила его запахом свежего, еще теплого ржаного хлеба, дешевого мыла и влажного дерева. Фёдор, не глядя по сторонам, сразу направился в знакомый угол с крупами. Его взгляд выхватил нужное — недорогую перловку, в больших холщовых мешках. Он взял небольшой льняной мешочек, насыпал в него мерную кружку зерен, завязал грубой бечевкой. Скупой жест, отработанный до автоматизма.   У стойки продавца, отсчитывая медяки (Ровно столько, сколько нужно, ни копейкой больше). Взгляд его машинально скользнул к настенным часам над прилавком. Стрелки уверенно показывали половину пятого. Время еще было. Мысль о духоте улиц и холодном ветре вдруг показалась невыносимой. Гораздо притягательнее был тихий сумрак и запах старой бумаги — библиотека. — Фёдор шагнул в городскую читальню, и его сразу же обволокла знакомая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц да редким покашливанием. Воздух был густ от пыли веков и чернил. — Добрый день, Фёдор Михайлович, — Кивнула ему сонная библиотекарша за массивным дубовым столом, погруженная в учетную книгу. Ее голос был тихим, как шепот между стеллажами. — Здравствуйте, — Ответил он чуть слышно, снимая шапку перед женщиной. Его темные глаза, привыкшие выискивать глубину в человеческих душах, уже сканировали дальний угол зала — царство зарубежной словесности и лингвистических фолиантов.   Достоевский миновал ряды русских классиков, французских романистов, немецких философов. Цель была конкретна: Япония. Островное государство, запертое от мира, с его непостижимой культурой, иероглифами, похожими на загадочные символы, и философией, где красота могла быть жестокой, а смерть — ритуалом. Это притягивало его воспаленный ум, как магнит железные опилки, не без помощи Гоголя, конечно.   Найдя нужный стеллаж, он долго выбирал: словарь, грамматика, сборник хокку в переводе. Взял два самых толстых тома и направился к свободному столику у высокого, запыленного окна. Сел, разложил книги и погрузился в чтение. Мир сузился до строчек иероглифов и их русских толкований. Время текло медленно, как патока, окрашенная в золотистый цвет слабого послеполуденного солнца, пробивавшегося сквозь пыльные стекла.  Вдруг он ощутил на себе взгляд. Не просто мимолетный интерес посетителя, а пристальное, почти навязчивое наблюдение. Достоевский оторвался от книги, поднял глаза. В проходе между стеллажами, метрах в трех от него, стояла девушка. Невысокая, почти хрупкая. Солнечные, почти белесые волосы были собраны небрежно, а на голове сидел элегантный черный берет. И на этом берете алела маленькая, идеальной формы роза. Лицо ее было не классически красивым, но необычайно живым и умным, с острым подбородком и любопытными, светлыми глазами. Взгляд ее был открытым, изучающим, без тени смущения. Фёдор слегка приподнял бровь. Незнакомка? Его лицо, обычно замкнутое и усталое, не выразило ничего, кроме немого вопроса. Девушка не отвела взгляда. Напротив, уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке. И тогда она двинулась. Не спеша, с какой-то удивительной для библиотечной тишины уверенностью, она подошла прямо к его столу. Ее платье, скромное, но со скрытой элегантностью, шелестнуло. — Простите за бесцеремонность, — Заговорила она. Голос был мягким, мелодичным, но с отчетливым, чуть резковатым акцентом. — Просто... вы выглядели так погруженно. Что вы читаете? — Она склонила голову набок, пытаясь разглядеть обложки. Фёдор медленно закрыл словарь, положив ладонь на темный переплет. — Изучаю основы японского языка и знакомлюсь с их культурой, — Ответил он ровно, его собственный голос, низкий и чуть хрипловатый, контрастировал с ее звонким. — Весьма... своеобразное чтиво. Полное контрастов и глубины. — О! — Ее глаза вспыхнули искренним интересом. — Экзотика! И довольно далекая от наших реалий. Интригующий выбор для... — Она слегка запнулась, словно подбирая слова, но ее взгляд скользнул по его потертому свитеру и по глубоким морщинам у глаз. — Для глубокого мыслителя. — И прежде чем он успел что-либо возразить или просто промолчать, она с той же поразительной непосредственностью пододвинула соседний стул и села. Не напротив. А рядом. Так близко, что рукав ее платья почти касался его рукава. Достоевский почувствовал легкое, чуждое ему напряжение. — Меня зовут Агата, — Сказала она, глядя ему прямо в глаза. Улыбка ее стала шире, открытой, обезоруживающей. — Агата Кристи. Я здесь проездом. Англия — такой же остров, как и Япония, не находите? Хотя наши тайны, пожалуй, куда прозаичнее. Больше про отравленный чай и запертые комнаты, чем про самурайскую честь. — В ее светлых глазах вспыхнула искорка иронии и... вызова? —  Тихие библиотечные вечера с Агатой стали для Фёдора Михайловича редким оазисом спокойствия. Узнав, что его новая знакомая — не просто начитанная англичанка, а уже известная у себя на родине писательница Агата Кристи, он испытал смесь удивления и закономерности. Конечно, подумал он, наблюдая, как её острый ум анализирует сюжетные ходы или цепко подмечает детали человеческого поведения в толпе за окном. Её рассказ, который она вручила ему со скромным «Буду рада твоему мнению», он проглотил залпом, сидя в своём углу уже после её ухода. Лаконичность, точность, ядовитая тень сомнения за каждым улыбающимся лицом — это было близко. Не по стилю, нет, Достоевский копал глубже, в самые тёмные подвалы души, а она выстраивала изящные лабиринты на поверхности. Но голод по разгадке человеческой природы, по пониманию мотивов, часто самых низменных — этот голод был их общим.  Их сближало и другое: обоюдная нелюбовь к шумным сборищам, предпочтение тишины библиотеки или кабинета гулким салонам, где слова часто теряли вес. Середина марта окрашивала Петербург в серые тона с редкими проблесками солнца. Каждую среду и субботу около пяти часов вечера Фёдор находил Агату уже сидящей за их столиком или листающей журналы у окна. Они говорили о прочитанном — она восхищалась русской психологической глубиной, он отмечал её британскую ироничность и мастерство интриги. Делились и своими муками творчества: он — о тупиках в работе над новым замыслом, где герой разрывался между верой и безверием; она — о сложностях с очередным убийством в гостиной, где все подозреваемые были слишком уж похожи на виновных. Агата стала для него не просто собеседницей, а понимающей подругой, редким человеком, с которым не нужно было притворяться или объяснять слишком многое. Однажды в такую среду, перелистывая страницы японской грамматики, Фёдор услышал её тихий голос, нарушающий привычную тишину их угла: — Фёдор? — Агата отложила книгу и пристально посмотрела на него. Её светлые глаза, обычно искрящиеся любопытством или иронией, сейчас были полны искреннего беспокойства. — Ты сегодня витаешь где-то очень далеко, в облаках… Что-то случилось? — Он вздрогнул, словно пойманный на чем-то постыдном. Его пальцы нервно постучали по дереву стола. Глаза, глубокие и усталые, встретились с ее. — Да, прости... — Он слегка запнулся. — Мысли разбежались. — Фёдор махнул рукой в сторону окна, за которым лепился растаявший снег. Николай... Как он там, один? Может и не скучает вовсе? Не вспоминает? Остаться хочет насовсем? Агата наклонилась чуть ближе, её черный берет с алой розой скрыл часть лица. — Фёдор, — Сказала она мягко, но с присущей ей практичностью. — Может, чаю? Я угощаю. Здесь рядом есть хорошее заведение, где работает мой знакомый. — Достоевский поднял на неё глаза. Идея показалась одновременно простой и правильной. — Ну раз угощаешь. — Фёдор мягко улыбнулся девушке, закрывая книгу.  —  Мартовская слякоть хлюпала под сапогами, цепляясь за подолы прохожих, но в воздухе уже витало упрямое дыхание весны. Снег сдавал позиции, обнажая грязно-серую изнанку Петербурга. Агата шла рядом с Фёдором, ее струящееся красное платье, скрытое изящным черным пальто, вспыхивало ярким пятном на фоне унылой улицы, словно кардинал на заснеженном поле. Знакомый черный берет с алой розой горделиво венчал ее блондинистую голову. Фёдор же, в своем неизменном сером свитере, напоминавшем кокон, и белой шапке-ушанке, сдвинутой на затылок, казался его полной противоположностью — сдержанный, землистый, немного сгорбленный под тяжестью мыслей.  Они свернули в узкий переулок, где пахло свежей выпечкой и дымком самовара. Небольшая вывеска с изящной надписью «Великий Гэтсби»висела над дверью, украшенной витражом.  — Сюда, Фёдор, — Агата тронула его локоть, а ее голос звучал оживленно. — Здесь чудесный ассам и потрясающие десерты. И главное — тихо.  Войдя внутрь, Достоевского обволокло теплом и густым, сладковатым ароматом чая, ванили и чего-то сдобного. Интерьер был уютным, немного эклектичным: резные деревянные стулья, столики с кружевными салфетками, полки с фарфоровыми чайниками, на стенах – гравюры с видами. За высокой стойкой у кассы стоял мужчина лет тридцати  с аккуратно подстриженными седыми висками и живыми, очень наблюдательными глазами за стеклами пенсне. Он был одет безупречно — темный сюртук, белоснежная сорочка, галстук-бабочка. Увидев Агату, его лицо озарилось теплой, искренней улыбкой. — Миссис Кристи! Darling! — Он вышел из-за стойки, делая легкий полупоклон. Его английский был безупречен, но с легкой французской ноткой. — Как всегда, вы приносите с собой солнце в наш северный сумрак. Сегодня с компанией? — Его проницательный взгляд мгновенно оценил Фёдора, скользнув по его свитеру, ушанке и глубоко запавшим глазам. Во взгляде не было ни высокомерия, ни осуждения, лишь чистый интерес. — Мистер Скотт, — Ответила Агата с легким кокетливым наклоном головы, — Позвольте представить вам моего очень хорошего друга и коллегу по перу, Фёдора Михайловича Достоевского. Фёдор, это Фрэнсис Скотт Фицджеральд, владелец и душа этого замечательного места. Он, как и мы, неравнодушен к хорошей прозе и отличному чаю. — Фрэнсис Скотт протянул руку. Его рукопожатие было крепким, но не властным. — Мистер Достоевский! — Произнес он с явным уважением в голосе. — Это честь. Ваши... исследования человеческой души производят глубокое впечатление, даже здесь, среди чайных чашек. Мисс Кристи не раз делилась своими восторгами от ваших бесед. Очень рад видеть вас в моем скромном заведении. — Фёдор слегка смущенно кивнул, пробормотав что-то вроде «Очень приятно». — А это моя любимая жена Зельда и очаровательная дочь Фрэнсис! — Из-за шторки вышла женщина средних лет, одетая с иголочки, и девочка лет десяти максимум, держащая в руках тряпичную куклу. Обе поприветствовали нового гостя и отправились по своим делам.  Достоевский чувствовал себя немного не в своей тарелке среди этой нарочитой элегантности, но радушие хозяина и теплое заступничество Агаты действовали успокаивающе. — Пьер! — Фрэнсис обернулся к молодому официанту в белом кителе и черном галстуке. — Столик у окна в углу, пожалуйста. Самый лучший для наших особых гостей. И принесите, что попросят. Мой комплимент к чаю — ваш фирменный лапсанг сушонг, мистер Достоевский, очень дымный, очень сильный, думаю, вам понравится. Мисс Кристи, как обычно — эрл грей с мятой? — Агата улыбнулась, кивнув. Скотт проводил их взглядом, пока Пьер почтительно указал им путь к уединенному столику у большого окна, выходящего на тихий внутренний дворик. Там, в мягких креслах, под светом невысокой лампы с абажуром цвета бордо, шум города и мартовская слякоть остались где-то снаружи. Атмосфера «Великого Гэтсби» обволакивала, как хорошее одеяло, располагая к разговору. Агата сняла пальто, алое платье заиграло в теплом свете, а Фёдор, откинувшись на спинку кресла, почувствовал, как напряжение последних дней начинает понемногу отпускать. —  Конец марта в Петербурге был капризным. Солнечные утра сменялись хмурыми, срывающимися в мокрый снег пополудни, а под ногами вместо белого покрова зияла бурая, вязкая каша из подтаявшего снега и грязи. Фёдор стоял у окна своей квартиры, глядя на серый двор. Тревога грызла его изнутри. Первое апреля — день рождения Николая — был уже через неделю. А ответа на его первое, тщательно выверенное, полное заботы и воспоминаний письмо — все не было и не было. Почта из Японии — дело неспешное, он понимал. Ответ мог заплутать в дороге до самого мая. Но ждать, это было выше его сил. Нет, он не мог просто сидеть сложа руки.  Мужчина резко развернулся от окна, подошел к столу, заваленному рукописями, книгами и чернильными пятнами. Достал чистый лист бумаги, перо, открыл чернильницу. На этот раз он не будет тщательно обдумывать каждую фразу, не будет копаться в глубинах философии или сетовать на несовершенство мира. Он просто... напишет. Как другу. О том, что здесь и сейчас. Перо заскользило по бумаге, оставляя нервные, но разборчивые строки: «Дорогой Николай,  Пишу тебе вновь, не дождавшись ответа на первое письмо, ибо знаю — пути почтовые из Японии к нам долги и прихотливы. А день твой, важный день, уже стучится в двери, и молчать здесь, в Петербурге, пока ты там, под солнцем, — кажется мне делом неверным, почти предательским по отношению к нашей дружбе. Здесь все по-старому и не по-старому. Город оттаивает, но оттаивает грязно и неохотно. Снега стало заметно меньше, но под ногами — сплошное месиво, в котором вязнут и сапоги, и мысли. Воздух уже не колет морозом, а сыростью пробирает до костей. Петербургское лицо в марте — лицо больного, только начинающего выздоравливать: бледное, изможденное, но с проблеском надежды в глазах. Хожу по своим делам — в библиотеку, в чайную, домой. Работа подвигается туго, мысли путаются, как нитки в руках старухи, но что поделать? Таков уж наш удел.  Но есть и нечто новое, светлое, что греет среди этой мартовской слякоти. Познакомился я здесь с одной удивительной англичанкой — Агатой Кристи. Да-да, писательница, и, как оказалось, весьма известная у себя на родине. Представь: умна, как бес, наблюдательна, с острым языком и британской сдержанностью, которая, впрочем, мгновенно тает, когда речь заходит о книгах или о загадках человеческого сердца. Мы с ней обнаружили много общего: и любовь к тишине библиотек, и бегство от шумных толп, и муки творчества. Встречаемся часто — в читальне или в одной уютной чайной неподалеку, говорим обо всем на свете. Она стала мне хорошей, понимающей подругой. Странно, как судьба порой сводит людей из таких разных миров, не правда ли? Она напоминает мне иногда тебя — своей способностью видеть нелепость и трагизм в самом обыденном, хотя и смотрит на мир через иное, более ироничное стекло. Пишу это, а за окном опять заморосил мелкий, противный дождь. Кажется, сама петербургская весна плачет от своей неустроенности. Но даже здесь, в этом сыром аду, пробиваются ростки жизни. На днях, прогуливаясь у Летнего сада, я увидел их — маленькие, белые, хрупкие. Подснежники. Пробились сквозь грязь и остатки снега, будто знали, что их ждут. Настоящие герои марта. Я не удержался, сорвал одну скромную веточку и засушил ее между страницами томика Данте. И вот теперь кладу ее в это письмо. Прими же этот скромный вестник северной весны, Николай. Пусть он напомнит тебе, что даже в самой промозглой грязи есть сила, пробивающаяся к свету. Как есть сила в нашей дружбе, преодолевающая любые расстояния и невзгоды. Пусть твой день будет светел, как эти цветы, и полон добрых мыслей. Жду твоих вестей, как ждут солнца после долгой зимы. Вечно твой, Ф. Достоевский.» Он отложил перо, аккуратно сложил письмо. Потом осторожно, как величайшую драгоценность, достал из тяжелой книги тонкую, чуть поблекшую, но все еще нежную веточку с двумя маленькими белыми колокольчиками подснежников. Они казались такими хрупкими, почти нереальными на фоне грубой бумаги. Достоевский вложил веточку внутрь, стараясь не помять ее. Он сделал, что мог. Остальное – воле Божьей.