L'amour ne fait pas d'erreurs

Лето в Праге было шумным, пьянящим смесью готических шпилей, запаха жареных трдельников и гомона туристов со всей Европы. Цирк вполне вписался в эту пеструю картину как яркий лоскут. Знакомый Йосано, старый пражский антиквар с глазами, знавшими три войны, предоставил артистам кров в своих просторных, пыльных апартаментах недалеко от Карлова моста. А договоренность с мэром позволила разбить их пестрый шатер прямиком на Староместской площади, под восторженные взгляды толпы.  Один концерт — огненный, безумный, с акробатами, летающими под куполом, клоунами и самим Гоголем, чьи руки превращали холст в живую бурю красок под музыку — прошел на ура. Аплодисменты еще звенели в ушах, но уже нужно было спешить. Вечером отплывал корабль в Париж, а оттуда — прямой путь в Петербург. Гоголь, с котомкой за плечами, куда были запиханы самые необходимые вещи (Остальное уже ждало в каюте), отбился от шумной толпы циркачей, празднующих успех в ближайшей пивной. Ему нужно было побыть одному. И сделать то, о чем он думал с момента согласия на Питер. Найти подарок. Сувенир. Знак… извинения? Примирения? Попытку задобрить Федю, который наверняка кипит от гнева и обиды из-за его затянувшегося молчания. «Может, подарок смягчит… Хотя бы чуть-чуть? Чтобы не встречал меня сразу с кулаками… или с ледяным презрением» — Мысленно молился Гоголь, блуждая по узким, вымощенным булыжником улочкам.  И вот она — сувенирная лавка. Не пафосная, для туристов с толстыми кошельками, а маленькая, затерянная в арке, с неизвестной Николаю вывеской на чешском. В витрине — не гламурный хрусталь, а деревянные игрушки, старинные гравюры, керамические кувшины и… письменные принадлежности.  Он зашел внутрь. Воздух был густым от запаха старой бумаги, воска и пыли. За прилавком дремал седой старик в очках. Гоголь начал осматриваться, нервно перебирая предметы: расписные гусиные перья, кожаные футляры для очков, старые карты (Интересно, но не для Достоевского). Взгляд его скользнул по полке в углу и зацепился за что-то. Чернильница. Не простая. А вырезанная из темного, почти черного дерева, тяжелая, солидная. Ее форма была простой, почти аскетичной — невысокий цилиндр, но дерево играло глубокими прожилками, словно застывшими молниями. Крышечка из такого же дерева, с маленькой серебряной вставкой в виде скрещенных перьев. Никакой позолоты, никакой вычурности, только благородная фактура и надежность. «Он же вечно марает свои пальцы чернилами. А эта… она не разобьется, если он швырнет ее в стену от злости на меня» — Горько пошутил про себя Гоголь. Мужчина взял чернильницу в руки. Дерево было гладким, приятно холодным, тяжесть ощущалась как знак качества. Идеально. — Хау мач? — Спросил Гоголь на английском, надеясь что продавец его поймёт, показывая на чернильницу. Тот назвал цену. Не копеечную, но и не запредельную. Гоголь, не раздумывая, отсчитал обмененные деньги. Завернул покупку в несколько слоев мягкой бумаги, которую дал старик, и бережно уложил в самую глубь котомки, к самым ценным вещам — запасным кистям и блокноту с эскизами. Выходя из лавки на яркий июньский свет, Гоголь почувствовал легкое облегчение, зажмурив глаза от солнца. Маленький шаг сделан. Есть предмет, вещь, которую он может вручить Федору при встрече. Тяжелый, солидный кусок дерева вместо слов, которые он так и не смог написать. Но по мере того как он шел по направлению к пристани, где уже дымил трубами пароход, готовый к отплытию, легкое облегчение сменилось новой волной тревоги. Чернильница — это просто предмет. Она не объяснит его молчания. Не сотрет его стыд. Не ответит на главный вопрос: что теперь между ними? Вид корабля, огромного и неумолимого, символизировал не приближение к дому, а приближение к суду. К встрече, перед которой он трепетал больше, чем перед любым выходом на арену под тысячу глаз. Гоголь поправил котомку на плече, почувствовав внутри ее надежный вес подарка. Это был его щит, его жалкая попытка умилостивить грозного бога по имени Достоевский. Ступив на трап парохода, ведущий в Париж, а затем и в Петербург, Николай Васильевич Гоголь понимал лишь одно: Самое страшное ждало его впереди. И никакой подарок не мог избавить его от необходимости посмотреть в глаза Фёдору и встретить там… что? Гнев? Разочарование? Или самое страшное — ледяное безразличие? Мужчина сглотнул и шагнул на борт, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.  Париж встретил цирк суетой и характерным летним зноем, смешанным с запахами жареных каштанов, конского навоза и свежеиспеченных багетов. Город показался Гоголю одновременно величественным и… утомительно грязным. Великолепные бульвары упирались в помпезные фасады Оперы или Лувра, но стоило свернуть в переулок — и под ногами хлюпала грязь, а воздух густел от запахов дешевого вина и помоек. Но были и очарования. Сена, медленная и серая, отражающая золотые купола домов. Собор Парижской Богоматери, вздымающий каменные кружева к небу. Бульварные кафе, где сидели художники и писатели, спорящие до хрипоты. И та самая, несуразная, вызывающая споры конструкция, возвышающаяся над Марсовым полем как гигантский железный паук. Туристы толпились у ограждений, задрав головы, пытаясь осмыслить масштаб стройки века. Гоголь подходил к ней несколько раз. Она его одновременно восхищала своей дерзостью и пугала своей индустриальной чужеродностью на фоне старинного города. — «Федя назвал бы это кощунством», — Подумал он как-то, глядя на ржавые балки из асфальта. Цирк не давал представлений в Париже. Ода решил, что команде нужен настоящий отдых перед финальным рывком в Петербург. Без суеты, без грима, без необходимости выкладываться на арене. Просто… побыть туристами, набраться сил. Для Гоголя, привыкшего к движению и работе, это обернулось странной пустотой. Сперва он, как и все, слонялся по достопримечательностям, зарисовывал виды с Монмартра (Дабы после примирения отдать рисунки Достоевскому), пробовал улиток в чесночном масле (Чуть не подавился). Но вскоре энтузиазм угас. Тревога о предстоящей встрече с Фёдором, как подспудный гул, не оставляла его. Сидеть без дела стало невыносимо. И тогда он решил: французский. Язык, который всегда казался ему изысканно неприступным, полным шипящих звуков и коварных носовых гласных. У него же был талант к языкам! Украинский, русский — родные. Английский — подтянул за время гастролей. Японский — хоть и корявый, но основы схватил, мог объясниться. Почему бы не добавить к коллекции язык Бальзака и Гюго? К тому же, это была работа. Тяжелая, кропотливая, способная занять ум и отвлечь от навязчивых мыслей о Петербурге.   Мужчина купил самоучитель у букиниста на набережной Сены, потрепанный, с пожелтевшими страницами и старомодными диалогами про визиты в салон. Запасся блокнотом и карандашом. Начал. Каждое утро он находил скамейку в Люксембургском саду или тихое кафе в Латинском квартале и погружался в изучение. Это была пытка. Дьявольская. Ударения! Казалось, французы специально ставили их в самых неожиданных местах, превращая слова в нечленораздельное шипение. И слова сливались воедино так, что Гоголь терял начало и конец. Носовые гласные… попытки воспроизвести звук "un" или "in" заканчивались смехом соседей или собственной фрустрацией. Его блокнот быстро заполнился записями: — «Bon-jour, mon-sieur! Com-man ça va? (Здравствуйте, месье! Как дела?» — Он подчеркнул "va" три раза, пытаясь понять, почему "а" звучит почти как "о". — «Je voudrais un café, s'il vous plaît. (Я хотел бы кофе, пожалуйста.)» — Фраза была испещрена пометками о связях. А на полях он нарисовал маленькую башенку и поставил три вопросительных знака.  Гоголь бормотал фразы под нос, хмурился, стирал ластиком, снова писал. Иногда ловил на себе сочувствующие или насмешливые взгляды парижан. Но упорство Николая было легендарным. Мужчина не сдавался. Язык стал его щитом против тревоги, его личным вызовом перед лицом Парижа и собственного страха перед Петербургом. Каждое правильно произнесенное слово, каждая понятая фраза из обрывков разговоров на улице была его маленькой победой. Победой над неразберихой в собственной душе и над коварством французской фонетики.  Мужчина сидел на скамейке, глядя на играющих детей в саду Тюильри, и повторял, закусив губу: — Je... m'appelle... Nicolas. Je suis... artiste. Je... viens... de Russie. Et... je... vais... à Saint-Pétersbourg... bientôt… (Меня зовут Николай. Я художник. Я из России. И я скоро еду в Санкт-Петербург.) — Произношение было далеким от идеала, но смысл был ясен. И мысль о городе, произнесенная вслух на чужом языке, уже не казалась такой уж катастрофой. Это был просто пункт назначения. Город. Где жил человек и целый ворох невысказанных слов. Солнце пекло немилосердно, пробиваясь сквозь листву каштанов и отбрасывая на страницы блокнота резкие, пляшущие блики. Николай усердно корпел над самоучителем, губы шевелились беззвучно, повторяя коварные французские связки. А карандаш скользил по бумаге, выводя аккуратные строчки: Comment dit-on... rainbow? Arc-en-ciel. Ar-cen-ciel; La bibliothèque est grande; Je prends le petit déjeuner… Рутинные, полезные фразы. Они успокаивали, как счетные палочки. Но потом его взгляд зацепился за страницу в разделе «Чувства и любовь». Сперва он прочитал автоматически, как упражнение: — Je t'aime (Я тебя люблю.), Je t'aime beaucoup (Я тебя очень люблю.), Je t'aime à la folie. (Я тебя безумно люблю.), Je t'aime plus que tout. (Я люблю тебя больше всего на свете.) — Перо остановилось. Слова, такие простые на странице, вдруг взорвались в черепной коробке. Не абстрактными звуками для практики, а миной. И перед его внутренним взором, ярче парижского солнца, возникло не какое-то «Тебя» из учебника, а конкретное лицо. Резкие скулы, глубокие впадины усталых глаз, тонкие, часто поджатые и сухие губы. Фёдор. Михайлович. Достоевский. Горячий, всепоглощающий, как волна лавы, стыд, накатил с такой силой, что Николай Васильевич резко зарделся. От макушки до шеи кожа вспыхнула пунцовым румянцем. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он с силой захлопнул ежедневник, едва не сломав переплет. От резкого движения белая прядь, выбившаяся из-под небрежно заколотых волос, упала ему на лоб, прилипнув к вспотевшей коже. Он сдул ее с раздражением, будто отгоняя назойливую муху, но это не помогло прогнать жар со щек и шеи. — «Какой бред! Ужас! — Мысленно закричал он на себя. — Фёдор — друг! Гений, перед которым преклоняешься! О чем ты только думаешь, Николай?!» — Мужчина судорожно огляделся, опасаясь, что кто-то мог прочитать его мысли по пылающему лицу. Туристы гуляли, влюбленные целовались на соседней скамейке, няньки катили коляски — всем было не до него. Но ему казалось, что его смущение, его постыдная мысль витают в воздухе, и видны на лбу.  — «Да, конечно! — Начал он яростно убеждать себя, пытаясь загнать панику в рациональные рамки. — Любовь бывает разной! Дружеская любовь! Глубокая привязанность! Вот что, Ami!» — Но тут же, как удар кинжалом в сердце, всплыли те самые образы. Не братские. Совсем не братские. Те смутные, горячие, постыдные картины, что являлись ему в пьяном забытьи фургона и иногда просачивались в сны. Объект нездорового, греховного влечения. Тонкая шея под губами... Длинные пальцы, касающиеся не бумаги, а... — «Нет! — Мысленный крик был почти осязаем. — Солнце ударило в голову! Просто перегрев!» — Он вскочил со скамейки так резко, что самоучитель едва не упал на землю. Ему нужно было убежать от этого места. От этих мыслей. От этих предательских французских фраз, которые вытащили наружу то, что он так отчаянно пытался похоронить под слоем стыда и занятости работой. Ежедневник Гоголь сунул в сумку, как краденое, больше не в силах смотреть на его страницы. Подарок для Фёдора, чернильница, лежавшая на дне сумки, которую он всегда носил с собой, чтобы не забыть и не потерять, внезапно показалась ему не символом примирения, а тяжелым, немым укором. Николай зашагал прочь из сада, почти бегом, не разбирая дороги. Парижские улицы, еще недавно восхищавшие его, теперь казались чужими и враждебными. Яркое солнце, которое он обвинял в своем перегреве, на самом деле лишь осветило то, что пряталось в самом темном углу его души. И никакие рационализации, никакие отговорки про дружеские чувства или алкогольное помутнение не могли изменить простого факта: мысль о его Фёдоре Достоевском вызывала в нем бурю, далекую от простой дружбы. И эта буря, смешанная со смертельным стыдом, несла его прямиком в Петербург. Он шел быстрее, пытаясь убежать от самого себя, но тень высокого, худого человека с тяжелым взглядом неотступно следовала за ним по парижским мостовым. — Полночь давно миновала, перевалила за один, два... Петербург за окном погрузился в липкую, сырую тьму, нарушаемую лишь редкими фонарями да криками пьяниц где-то вдали. В квартире Фёдора Михайловича стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом старой кровати под его беспокойными движениями и монотонным стуком капель из неисправного крана на кухне. Мужчина лежал на спине, уставившись в потолок, который в темноте казался бездонной черной пропастью его собственного сознания.  Три месяца. Или четыре? Время слилось в одну тягучую, мучительную кашу. Ответа от Николая не было. Ни строчки. Ни открытки. Ни слуху ни духу. Молчание висело в душном воздухе комнаты тяжелее сырого питерского тумана. Злость. Она клокотала в нем, черная, едкая, как желудочный сок на пустой желудок. Злость на него — на этого беспечного, ветреного, неблагодарного Николая! Как он смел? Как он посмел взять его откровенность, его стихи, его цветы — и бросить в бездонный колодец молчания? Друг? Какая насмешка! Дружба требует усилий, уважения, отклика! А Николай… Николай растворился в своем ярком европейском угаре, забыв о том, кто остался здесь, в этой серой яме, с камнем тоски за ребрами. Но сильнее злости, глубже, в самых потаенных уголках его израненной души, копошился страх. Страх, который заставлял сердце сжиматься ледяным комом. А вдруг?.. Вдруг не ветреность? Вдруг не забывчивость? Вдруг что-то случилось? Хоть Николай и не был обделен силой, но был нервным, подверженным припадкам и хворям. Вдруг он заболел? Лежит сейчас где-нибудь в чужом госпитале, в Йокогаме, одинокий, беспомощный, без языка, без друзей рядом… «Бедненький мой Николай» — Мысль эта, жалкая и ужасающая, пронзала злость, как шило, оставляя после себя только леденящую пустоту и щемящую боль. А он, Фёдор, сидит здесь, в своей конуре, и ничего не знает, обвиняя Гоголя в ветренности. Грусть. Она обволакивала его, как мокрая, холодная простыня. Глубокая, всепоглощающая. Он дал слабину. Поверил. Поверил в эту иллюзию дружбы, в эту переписку через океаны, в то, что хоть кто-то помнит о нем, Фёдоре Достоевском, не как о странном писателе, а как о человеке. Какая глупость! Какое наивное, детское заблуждение! Он был идиотом. Идиотом, позволившим себе надеяться. И теперь расплачивался с лихвой. Депрессия, всегда тлевшая где-то на задворках сознания, разгоралась теперь ярким, уничтожающим пламенем. Она обнимала его холодными руками, шепча: Зачем жить? Зачем страдать? Зачем ждать того, кто забыл тебя? Он бы с радостью сгинул. Исчез бы в болоте апатии, как свеча на сквозняке. Перестал бы есть, пить, вставать с кровати, пока тело само не отказало бы. Если бы не…   Ключ щелкнул в замке. Тихо, но в ночной тишине звук был оглушительным. Дверь скрипнула. В квартиру впорхнул легкий сквозняк и запах ночного города — сырости, камня и дорогих духов. Агата. Она никогда ре стучала. Она просто приходила. Как ангел-хранитель, явившийся по расписанию. Пять раз в неделю. Минимум. Сейчас она неслышно прошла в комнату и поставила на стол сверток (Скорее всего, с бульоном или кашей из соседней кухмистерской) и подошла к кровати. Ее глаза, привыкшие к полумраку, сразу увидели его открытые, блестящие в темноте лихорадочным блеском. — Опять не спишь, Фёдор? — Ее голос был тихим, но твердым, без ненужной жалости. Она знала, что жалость он ненавидел. — С детективом засиделась, бумала зайти тихо, на утро тебе оставить. Но видимо не зря пришла. — Он не ответил. Просто отвернулся к стене, подтянув одеяло к подбородку. Жест отчаяния и защиты. Агата вздохнула. Не упрекающе, а с пониманием тяжелой работы. Девушка не стала зажигать свет. Присела на краешек кровати. Ее рука, прохладная и уверенная, легла ему на лоб — проверяя температуру, но больше давая ощущение реальности, прикосновения живого человека. — Ты, кажется, не ел сегодня. Опять. Бульон на столе. Он теплый, вкусный. — Она говорила просто, по-деловому. — И вода рядом. Попей. Солнце встанет уже через несколько часов. Новый день. А в новом дне… — Она сделала крошечную паузу, — Всегда может прийти почтальон. — Да, девушка потеряла всякий смысл пытаться перевести Фёдора с этой темы. Ведь все, о чем он думал — был Николай. И сколько бы романов Кристи не прочитала ему вслух, мысли его все не утихали в героев, ведь утихали лишь в Гоголе рядом.  Фёдор фыркнул, горько, почти истерично. Почтальон. Проклятый, немой, пусторукий почтальон! Но Агата не отступала. Она знала его демонов. Знавала и пострашнее. Ее присутствие, ее практичность, ее непоколебимая уверенность в том, что он должен есть, пить и существовать — были тем якорем, который не давал ему окончательно утонуть в черной воде отчаяния. Она не лечила его душу — она просто поддерживала тело на плаву, пока длилось это невыносимое молчание. Пока Достоевский в своей темной комнате, слушал капли воды и безумный стук собственного сердца, разрываясь между яростью к пропавшему другу, смертельной тревогой за него и всепоглощающей, леденящей грустью от осознания собственного одиночества и обманутой надежды. А Агата сидела рядом, тихая и неотступная, единственный барьер между ним и полной гибелью. Ждать. Просто ждать. И пытаться дожить до утра.  Агата ушла тихо, как призрак. Словно растворилась в предрассветной мгле сразу после того, как последняя ложка бульона исчезла со дна тарелки. Ее «Спокойной ночи, Федя» прозвучало в тишине комнаты как ритуал. И обещание: «Завтра вечером принесу новый детектив. Почитаем». Он кивнул в темноту, не в силах вымолвить слова благодарности, которые застревали комом в горле. Благодарить за что? За то, что она не дает ему умереть как бродячей собаке? Это было слишком унизительно. Сон не приходил. Он проваливался в липкие, бесформенные провалы беспамятства, но это не был отдых. Это было удушье. А потом – крики. Резкие, пронзительные, детские крики где-то во дворе. Играли в мяч. Звук жизни, радости, нормальности. Для Достоевского он стал пыткой, грубым вторжением в его мир. Мужчина не проснулся, а вывернулся из гроба, как нечесть из могильного савана, содрогаясь от отвращения к шуму, к этому дню, к самому факту его собственного существования.   Еще час он пролежал, вцепившись взглядом в потолок. Чернота пропасти сменилась серым, безрадостным светом утра, пробивавшимся сквозь щели штор. Мужчина видел каждую трещину в штукатурке, каждую паутинку в углу. Они казались картой его собственной души — изломанной, запыленной, опутанной липкими нитями отчаяния. Наконец, с тихим стоном, он поднялся. Мир поплыл и в глазах потемнело, ноги подкосились. Фёдор схватился за спинку кровати, пока волна слабости не отхлынула. Босыми ногами по холодному полу прошел на кухню. Капающий кран, его монотонный стук сводил с ума месяцами. Мужчина подошел, с силой дернул ручку, а вода хлынула сильным, шумным потоком. Фёдор наклонился, сунул лицо под ледяную струю и хлестнул водой. Резко, грубо, пытаясь смыть бессонницу. Вода стекала по лицу, шее, заливая воротник ночной рубашки. Он задыхался, но чувствовал хоть что-то — холод, шок, физическое ощущение, отличное от душевной боли. Выпрямился. Влажным взглядом скользнул по кухонному столу. Яблоки, груши, оставленные Агатой в начале недели с благими намерениями. Они лежали, сморщенные, с бурыми пятнами, издавая сладковато-кислый запах тления. Символ заботы, которая гниет, потому что он не в силах ее принять; жизни, которая проходит мимо. Достоевский протянул руку и взял яблоко. Не самое гнилое, но мягкое, с вмятиной. Поднес ко рту и начал грызть. Механически, без аппетита. Кисло-сладкая мякоть, песчанистая от перезрелости, казалась прахом на языке. Но он жевал, потому что Агата принесла. И потому что надо было хоть что-то делать.   Съел до конца, выбросил огрызок в ведро. Прошел обратно в комнату, мимо кровати, мимо пустой тарелки из-под бульона. И подошел к письменному столу. Гора бумаг, черновики, счета, неотвеченные письма... Хаос. И посреди него – чистый лист. Стул скрипнул почти жалобно. Достоевский взял в руку перо и опустил его в чернильницу. В груди бушевала злость на Николая, страх за него, ненависть к себе, горечь, стыд, бессилие — все смешалось в один клубок, который душил и рвал его изнутри. Надоело. Всё это.  Слово родилось не в голове, а в самой глубине души. Надоело. Молчать. Ждать. Терзаться. Притворяться, что он может это вынести. Перо тронуло бумагу. Не с осторожностью писателя, а с яростью затравленного зверя. Чернила брызнули, оставив кляксу, похожую на слезу или кровь. И понеслось. Без обращения. Без даты. Без плана. Просто всё, что было на душе:  «Ты, чьё молчание стало для меня пыткой изощрённее инквизиторских орудий! Как дерзко время растянуло паузу между вопрошанием и ответом — будто сама вечность вздумала злорадствовать над тщетой надежд. Я тону в ярости, что жжёт гортань раскалённым свинцом, и в тоске, что ломает рёбра ледяными тисками. О, этот петербургский дождь — он лишь внешнее отражение бурь, что выедают душу мою!   Злость моя — не искра, а лесной пожар. Ты, что унесся в страны пестрые, словно мотылёк на ветру, — оставил меня гнить в четырёх стенах с каплями, отсчитывающими часы забвения. Как смеешь Ты превращать нашу связь в односторонний монолог? Я — не свиток для исповеди, который можно свернуть и бросить в угол! Каждая твоя не-строчка — нож, вонзаемый в уже истерзанную плоть. Я кричу в пустоту: «Жив ли? Болен? Проклят?» — и эхо возвращается леденящим смехом. Тоска — вот мой истинный плач. Он шепчет: «А вдруг лежит он, забытый всеми, на чужой койке? Вдруг взывает к тебе последним шёпотом?».  Боже! Как жестоко это двойное пламя: ярость, спалившая доверие, и страх, выгрызающий остатки разума! Ты стал для меня фантомом — являешься в ночи с улыбкой циркача, а на рассвете рассыпаешься прахом.  Мы оба в аду, созданном Твоим молчанием. Ты — блуждающий меж огней рампы; я — прикованный к письменному столу с чернилами, ставшими мне кровью. Твой грех — легкомыслие, мой — наивность. Твоя кара — свобода, ставшая одиночеством; моя — тюрьма из ожидания. Если ад ищет жертв — мы уже в его пасти. Пусть Твое возвращение будет громом, пусть принесёт хоть ненависть — но разбей Ты тишину, что хуже всякой лжи! Ибо даже проклятие — милосерднее немого издевательства» Достоевский не стал его перечитывать. Не стал подписывать. Не стал искать конверт. Смял лист в тугой, неровный шар и швырнул его в дальний угол комнаты, где царила пыль и тень. Потом опустил голову на стол, на скрещенные руки. Тело била мелкая дрожь. Письмо не было отправлено. Оно было написано для одного читателя — для него самого. Как диагноз. Как приговор. Как последняя попытка выдохнуть яд, прежде чем он убьет окончательно. А за окном светлело. Начинался новый день ожидания.