L'amour ne fait pas d'erreurs

Жаркое марево июля рассеялось, уступив место прозрачному, чуть прохладному воздуху, в котором уже витал легкий намек на грядущую осень. Для Фёдора это время стало его долгожданным спасением. Невыносимое летнее солнце, словно раскаленный штык, вонзалось ему в виски, делая каждый выход на улицу пыткой, обрекая на долгие дни в душной полутьме его комнаты с плотно занавешенными окнами. Головные боли, его старые мучители, отступили — не исчезли совсем, но утратили свою летнюю ярость, превратившись в терпимый, глухой фон. Силы, словно первые осенние ручьи после засухи, начали понемногу возвращаться.  Первым делом он возобновил свои посиделки с Агатой в библиотеке. Войдя в знакомый сумрак, пахнущий пылью и старой бумагой, мужчина почувствовал, как что-то щемяще знакомое и спокойное наконец вернулось в его жизнь. Агата встретила его у дверей, ее светлые глаза внимательно скользнули по его лицу: — Фёдор! — Воскликнула она тихо, но с искренней радостью.  — Агата, — Он хрипловато кашлянул, снимая потрепанную шапку ушанку. — Словно вырвался из пекла. — Голова... уже не так свинцом налита.  Они устроились за своим старым столиком. Разговор, прерванный летним недугом, когда Агата могла приходить к Достоевскому только домой, потек легко, как будто и не было этого вынужденного перерыва. Кристи рассказывала о новых идеях для детективных сюжетов, подогретых петербургскими типажами, которых она наблюдала в чайной «Великий Гэтсби». Фёдор же делился обрывками мыслей, которые начали пробиваться сквозь летнюю апатию — еще смутных, неоформленных, но уже тревожащих душу и будущие романы.  Однажды утром, почувствовав себя особенно бодро, Достоевский решился на то, чего избегал все лето: подошел к небольшому, покрытому легкой паутиной зеркалу в углу своей комнаты. Отражение его поразило. Бледное, осунувшееся за лето лицо с глубокими тенями под глазами обрамляла настоящая грива. Черные, густые, вязкие от недавнего мытья и долгого пренебрежения волосы спускались тяжелыми прядями далеко ниже плеч — сантиметров на десять, а то и больше. Они делали его образ диковатым, затворническим, напоминая о долгих неделях изоляции и боли. Мужчина провел рукой по этим косматым влажным прядям, и чувство брезгливости к самому себе смешалось с досадой. Так ходить он не мог. И в следующий раз, встретившись с Агатой в библиотеке, он не стал ходить вокруг да около, спросив: — Агата, — Начал он, неловко касаясь своих длинных волос. — У меня к тебе... необычная просьба. Видишь это безобразие? — Он махнул рукой в сторону своей головы. — Летом было не… до стрижки. А теперь, тратиться на парикмахера не хочется. Да и толку от них мало – стригут, как овец. Не могла бы ты подстричь меня? Я слышал, англичанки славятся практичностью.  Агата отложила книгу, которую листала, и подняла на него взгляд. В ее светлых глазах мелькнуло сначала удивление, затем — живой интерес и даже что-то вроде азарта. Уголки ее губ дрогнули в сдерживаемой улыбке. — Фёдор Михайлович, — Произнесла она с подчеркнутой серьезностью, но в голосе звенел смех. — Ты предлагаешь мне взяться за ножницы? Рискованное предприятие. Я ведь обычно имею дело только с бумагой... и сюжетными линиями, которые можно обрезать без последствий. Но... — Она встала, окинув его оценивающим взглядом. — Вызвалась быть вашим цирюльником, господин – будьте готовы к последствиям. Где и когда?  Через час они уже были в его скромной квартире. Агата, скинув изящную летнюю накидку и закатав рукава платья, превратилась в воплощение деловой сосредоточенности. Фёдор сидел на стуле посреди комнаты, на плечи наброшено старое покрывало с нашивками. В руках девушки блеснули большие, слегка громоздкие ножницы, найденные в ящике стола — вероятно, для цветов или каких-то хозяйственных нужд. — Я читала трактат о парикмахерском искусстве эпохи Возрождения. Теоретически подкована. Главное – не дергаться. — Первый резкий звук ножниц, срезающих толстую прядь черных волос, заставил Фёдора вздрогнуть. Прядь безжизненно упала на покрывало. Агата склонилась над его головой, а ее лицо было сосредоточено, брови сдвинуты. Она работала методично, с удивительной для новичка аккуратностью. Ножницы щелкали, черные пряди падали на плечи и на пол. Кристи не болтала, лишь изредка отдавала лаконичные команды: «Наклони голову влево», «Не двигайся», «Теперь вправо». Достоевский сидел неподвижно, закрыв глаза, ощущая непривычную легкость, возникающую по мере укорачивания волос. Запах его собственных срезанных прядей — густой, немного затхлый, смешивался с легким цветочным ароматом летних духов Агаты.  Процесс занял больше времени, чем ожидалось. Агата подходила к делу с истинно британской тщательностью, постоянно отступая на шаг, чтобы оценить симметрию, подравнивая слишком длинные пряди на затылке. Наконец, она отложила ножницы и вручила ему небольшое, треснувшее по краю ручное зеркальце. — Ну что, месье? — Спросила она, вытирая руки о тряпицу. — Удовлетворяет ли вас работа этой скромной цирюльницы?  Фёдор Михайлович поднес зеркальце к лицу. Отражение было непривычным. Черные волосы, все еще густые и слегка волнистые, теперь аккуратно обрамляли лицо, заканчиваясь чуть выше линии плеч. Они открыли шею, скулы, сделали черты лица резче, но и... моложе. Исчезла та диковатая, затворническая тяжесть. Вместо нее появилась какая-то новая, более собранная и даже чуть боевая энергетика. Он повертел головой, провел рукой по затылку — коротко, практично, никаких вязких прядей на шее и лбу. На его обычно мрачноватом лице медленно растянулась редкая, но искренняя улыбка. Он поднял глаза на девушку, стоявшую рядом с видом заправского мастера, ожидающего вердикта. — Агата Мэри, — Произнес он с оттенком настоящего уважения. — Вы не только мастер закручивать детективные узлы, но и владеете ножницами с поистине английской виртуозностью. Идеально. Именно так, как я и хотел. Благодарю тебя. Мужчина встал, сбрасывая покрывало, и черные пряди, как последние следы прошедшей болезни, посыпались на пол. В комнате пахло свежестью и... обновлением. Августовский свет из окна падал на его новую, укороченную гриву, и Фёдор почувствовал, что готов смотреть не только в зеркало, но и вперед, навстречу осени.  Преображение Достоевского, начатое ножницами Агаты, не ограничилось одной лишь стрижкой. И та самая «Диета», которой девушка называла их регулярные походы в «Великий Гэтсби» после библиотеки (Обязательный крепкий чай, сэндвич с огурцом или ломтик сытного пирога с мясом), сделала свое дело незаметно, но верно. Исчезла та болезненная худоба, что делала его похожим на скелет, обтянутый кожей, как он сам иногда ворчал в минуты особой мнительности. Плечи стали чуть шире, под щеками появилась едва заметная полнота, смягчившая резкие складки страдания у рта и под глазами. Сами глаза, всегда казавшиеся бездонными и впалыми, теперь глядели из-под темных бровей с большей силой, меньше напоминая провалы в черепе. Он выглядел… крепче. Солиднее. Мужчиной средних лет с грузом мыслей на лице, но без печати голодной немощи. Агата, довольная результатом своих «Кулинарных операций», часто брала его с собой в мир деловых встреч — к подрядчикам, обсуждавшим оформление ее новых английских изданий, или к важным петербургским издателям, которых она очаровывала своим британским шармом и деловой хваткой. Достоевский, облаченный в приличный, хоть и не новый, деловой фрак, купленный по настоянию Агаты («Фёдор, ты же не можешь идти к Басманову в свитере!»), был грозным союзником. Его имя, его мрачная, почти мифическая репутация «Исследователя человеческих бездн», редкие, но меткие замечания о природе страсти и преступления производили впечатление. Он завел полезные знакомства, его стали узнавать в литературных кругах не только как гения, но и как человека, с которым можно иметь дело. Но вся эта «Кощунская деятельность для истинных богатеев», как он в сердцах называл светские рауты и деловые обеды после особенно изматывающего вечера, высасывала из него душу. Фрак казался ему доспехами, стесняющими грудь. Лесть и расчетливые улыжки светских львиц и издателей резали слух после тишины библиотеки или его кабинета. Он чувствовал себя актером, играющим чуждую роль на сцене, где правят деньги и тщеславие.  Его истинным отдохновением были два места. Первое — тишина его собственной квартиры, где можно было сбросить фрак, натянуть старый свитер, зажечь керосиновую лампу и погрузиться в пучину собственных мыслей или страниц чужого гения, без необходимости никого очаровывать или впечатлять. И второе… Цирк. Цирк был для него глотком живой, не притворной жизни. Там, под куполом, пахнущим опилками, конским потом и дешевой пудрой, кипели настоящие страсти — риск, ловкость, преодоление страха, смех, граничащий с ужасом. Он мог часами сидеть на жесткой скамье, завороженно следя за полетом гимнастов или клоунадой, забывая о головной боли, о недописанных страницах и тягостных мыслях. Здесь была та самая «Настоящая жизнь», которую он искал в глубинах души, представленная в чистом, ярком, почти первобытном виде. Агата, хоть и предпочитала театр, всегда соглашалась на его предложения сходить на очередное представление. Видеть Фёдора Михайловича по-настоящему ожившим, а не играющим роль в обществе, было для нее редким удовольствием. Цирки в Петербург приезжали довольно часто. Но все не те.   Достоевский не мог забыть друга. Образ Николая, блуждающего по Японии или сидящего в тиши своей комнаты, возникал перед ним. Он часто перечитывал старые письма Гоголя, ловя знакомые интонации, его особый смех сквозь строки, его метания между восторгом и отчаянием. Эта дружба, такая сложная, порой мучительная, но неразрывная, была частью его самого, как кость или печень. И никакие новые знакомства, фраки или сытные обеды в «Великом Гэтсби» не могли заменить ту неповторимую, горько-сладкую связь, что тянулась через моря, связывая две мятущиеся души. —  Отношения с деньгами у Фёдора всегда были мучительными, как зубная боль по ночам. Просить, одалживать — унижение, терзавшее его гордость и пробуждавшее старых демонов неуверенности. Агата, с её британской практичностью и щедростью подруги, воспринимала финансовую помощь как нечто само собой разумеющееся. Она часто оплачивала чай в «Великом Гэтсби», подкидывала ему монеты «На извозчика» в дождливый вечер, а однажды, узнав, что он уже третий день сидит на хлебе и воде, принесла целую корзину провизии — от сыра до свежих яблок. — Фёдор, это не заём, — Твердила она, отрезая его возмущенные протесты решительным жестом руки. — Это инвестиция. Инвестиция в твой талант и здоровье. Ну и в мое душевное спокойствие. Я не могу спокойно пить чай, зная, что мой друг голодает в двух шагах от библиотеки. И потом, — Добавляла она с хитрой искоркой в глазах, — Когда ты прославишься на весь мир, я буду гордо рассказывать, что кормила великого Достоевского пирогами и чаем. Это моя будущая реклама! Инвестиция в будущее! Первое время Фёдор отнекивался, краснел, бормотал что-то о «Неприличности» и «Независимости». Он чувствовал себя должником, обузой. Но Агатину женскую убежденность, подкрепленную железной логикой и легкой иронией, было невозможно сломить. Ее аргументы обрушивались на его сомнения, как волна на песчаную крепость. Он понял — сопротивляться против этой женщины бесполезно. Сжав зубы и подавив жгучий стыд, он начал принимать ее помощь, кивая коротко и избегая встречи глаз. Но внутри росло чувство глубокой, невысказанной благодарности.   И именно Агата, используя свои налаженные связи в издательском мире Петербурга, устроила судьбоносную встречу. Она буквально взяла Достоевского за руку и привела в скромный, но респектабельный кабинет издателя Басманова — человека, который выпускал русские переводы её детективов: — Послушайте его, Иван Петрович, — Сказала Агата, усаживая Фёдора в кресло напротив массивного стола, надавив тому на плечи. — Это не просто еще один литератор. Это — голос. Голос Петербурга, который вы еще не слышали. У него есть одна готовая рукопись! «Бедные люди».  Басманов, человек опытный и циничный, поначалу скептически разглядывал мрачного гостя в поношенном фраке. Но Агата говорила страстно, а когда Фёдор Михайлович, преодолевая ком в горле, начал отвечать на вопросы о замысле, о героях, о той маленькой правде, которую он вытаскивал на свет, — в глазах издателя промелькнул интерес. Возрастной мужчина попросил рукопись.   Недели ожидания были для Фёдора адом. Он метался по комнате, представляя самые унизительные отказы, насмешки над его «Слезливой прозой». Страх провала, страх быть не принятым, осмеянным — эти старые знакомые терзали его пуще прежнего. Он почти не спал и не ел. Лишь сигареты, да кофе были его спасением.   Потом пришел ответ. Басманов соглашался издать. Тираж — крохотный, всего 500 экземпляров для начала. Проценты с продаж — мизерные, почти символические. Условия — кабальные. Но это не имело значения. Его напечатают. Его. Достоевского. Эти слова горели в его груди ярче любого солнца. Он стоял с письмом в руках, ощущая, как земля уходит из-под ног от смеси невероятного облегчения, головокружительной радости и всепоглощающей гордости. Он сделал это. Перешагнул через свою стеснительность, через страх, через бездну сомнений. Его рассказ выйдет в мир.   Когда через полтора месяца, в середине августа, после выхода книги ему вручили первый, скромный гонорар — небольшую пачку кредитных билетов, — он не сразу поверил, что держит в руках реальные деньги, заработанные его словом. Его трудом и бессонными ночами. Фёдор пересчитал их несколько раз, ощущая шероховатость бумаги под пальцами. Это было не просто вознаграждение. Это был знак. Знак того, что его внутренний мир, его боль, его сострадание — могут быть ценны для других. Что его голос услышали. Он был услышан.  И в тот же вечер они сидели с Агатой в небольшом, уютном кафе недалеко от Невского. Не в «Великом Гэтсби», а в другом, более демократичном месте. Фёдор Михайлович заказал не просто чай, а кофе — крепкий, ароматный. И два кусочка настоящего венского штруделя с яблоками и корицей. Он оплатил счет своими деньгами. Пусть это была лишь часть гонорара, но это было принципиально. — За «Бедных людей», Агата, — Поднял он свою кофейную чашку, стараясь скрыть дрожь в руке от усталых ночей. Его глаза, уже не такие впалые, горели непривычным, почти юношеским огнем, как в студенческие годы. — И за тебя. Без твой... настойчивости... и веры... — Он запнулся, с трудом подбирая слова, — ...мои бедные люди, так и остались бы пылиться в столе.  — Агата улыбнулась, ее берет с розой слегка сдвинулся набок. Она чокнулась с ним своей фарфоровой чашкой. — За твою победу, Фёдор Михайлович, — Сказала она тихо, но очень тепло. — За первую из многих. И помни, — Добавила она с лукавым блеском в глазах, — Это только начало. Теперь ты должник не только передо мной, но и перед твоими читателями. Им нужно продолжение. Мужчина кивнул, отпивая горячий, горьковатый кофе. Вкус победы, пусть и скромной, был сладок. И впервые за долгое время, будущее — пусть неясное и трудное, не пугало его, а манило, как новая, чистая страница, готовая принять его непростой, но такой необходимый почерк. Будет ли там Гоголь, или нет.  —  Пароход мерно покачивался на прохладных волнах Балтики. Серая вода сливалась с закатным небом на горизонте, и только крики чаек да гудок парохода нарушали монотонное бормотание. Николай стоял у леерного ограждения, плотнее запахивая старомодное пальто от ветра. В руках он сжимал смятый конверт — последнее письмо от Фёдора, полученное еще в июне. Оно было прочитано сотни раз, а края уже истончились от прикосновений.  Полгода молчания. Шесть долгих месяцев. Эта цифра жгла его изнутри, как раскаленный уголь. Вина, тяжелая и липкая, обволакивала душу. Он чувствовал ее физически — сжимающей горло, давящей на грудь. Почему? — Этот вопрос терзал его бессонными ночами в Японии, Праге, потом в Париже. Почему он не ответил сразу на то трогательное письмо с засушенными подснежниками? Тот кусочек петербургской весны, пробившийся сквозь грязь и расстояния, тронул его до глубины души. Он видел перед собой Фёдора, бредущего у Летнего сада, нашедшего эти хрупкие цветы, засушившего их специально для него. И… ничего. Ни слова благодарности. Ни строчки.  Сначала было «Напишу ему завтра». Потом — «Нужно собраться с мыслями, ответить достойно». Потом… Потом пришла какая-то странная апатия, смешанная со страхом. Что он не сможет выразить всю сложность своих чувств — и тоску по другу, и муки творчества, и японское одиночество. Письмо откладывалось. День за днем. Неделя за неделей. А потом… потом стало стыдно. Стыдно за свое молчание и за мысли. И этот стыд парализовал. Мысль о том, чтобы написать после такого долгого перерыва, казалась невыносимой. Что он скажет? «Прости, Федя, я был занят»? Ложь. «Мне было тяжело»? Правда, но какая жалкая правда перед лицом этой дружеской заботы, этого хрупкого символа надежды, присланного ему.  А Фёдор… Фёдор продолжал писать. Николай Васильевич знал. Он не распечатывал их. Боялся. Боялся увидеть в них упрек, обиду, а еще страшнее — холодную вежливость, означавшую, что Фёдор смирился с потерей друга. Он просто складывал нераспечатанные конверты в свой походный сундучок, как складывал камни вины на свою душу. Новый адрес, когда они уехали из Йокогамы, он конечно, не оставил. Как оставить? Чтобы получать письма и снова не отвечать? Чтобы усугублять свою вину? И вот теперь он плыл обратно. В Петербург. К Фёдору. Страх, который гнал его из из Праги, из Парижа — страх отвержения, страх увидеть в глазах друга разочарование или, что еще хуже, безразличие — теперь настиг его здесь, на палубе, с удесятеренной силой. Что его ждет? Закрытая дверь? Холодный прием? Вежливые, но отстраненные разговоры о погоде и литературе? Он разжал пальцы и снова посмотрел на июньское письмо. На знакомый, нервный почерк Фёдора. На строки о слякоти Петербурга, о новой подруге-англичанке Агате Кристи, о цирке и тоске по другу. И о подснежниках... Он опустил руку в карман пальто и нащупал маленький, плоский футляр. Там, между листками промокашки, лежали те самые засушенные цветы. Хрупкие, поблекшие, но все еще хранящие белизну. Пробившиеся сквозь грязь... Как надежда Фёдора на их дружбу. Дружбу? Он вдруг резко выпрямился. Нет. Так нельзя. Он не может явиться к Фёдору как ни в чем не бывало, с нераспечатанными письмами в сундуке и шестимесячным молчанием за плечами. Он должен написать. Сейчас. Пока еще есть время, пока пароход плывет, а мужество, подпитанное морским ветром и отчаянием, не улетучилось.   Николай развернулся и почти побежал по скользкой палубе к своей каюте. Вина гнала его. Страх подгонял. Но сильнее всего было жгучее желание хоть как-то, хоть запоздало, протянуть ниточку обратно. Написать. Объяснить. Попросить прощения. Не оправдываясь, а просто сказав: «Прости, Федя. Я был слаб. Я боялся. Я виноват. Но дружба наша... она дороже мне всего, дороже чем… свобода от чувств и обязанностей. Я плыву к тебе». — Он ворвался в крошечную каюту, хватая лист бумаги и перо. Чернила расплескались. Его руки дрожали. Он прижал бумагу к качающемуся столику, обмакнул перо и вывел первые, самые трудные слова: «Дорогой Фёдор Михайлович...»   За окном каюты проносились седые волны, унося его вину и страх на север, к берегам, где ждал друг. Ждал ли еще? Он не знал. Но должен был попытаться. —  Холод приходил исподволь, как вор, крадущий последние краски. А одиночество — старый, знакомый спутник, подкрадывалось к Достоевскому все ближе. Оно витало в пустых комнатах, шелестело страницами недописанных рукописей по ночам, сидело напротив за вечерним чаем. И так же неумолимо, как и осенний холод, приближался и отъезд Агаты. Она сообщила Фёдору о своем решении вернуться на зиму в Англию, к родным, на праздники, почти сразу. Не было долгих раздумий или намеков — прямо, как есть.  — Фёдор, родные зовут, пишут, — Сказала она как-то за чаем, отставляя изящную чашку. — Уеду на Рождество, вернусь, когда Петербург перестанет напоминать ледяную гробницу. Ты же не против?  Достоевский принял это очень мирно и с искренней, тихой радостью. Он не удерживал. Умение отпускать — горький навык, отточенный годами. И он был искренне рад за подругу. Рад, что у нее есть теплый дом и любящие сердца, ждущие ее за морем. Его улыбка, когда он кивнул, была немного грустной, но абсолютно честной. — Конечно, Агата. Езжай с Богом. Грейся у родного очага. Петербург подождет. И я подожду. — Агата, в ответ, пообещала: — Когда вернусь — а вернусь я с первыми подснежниками! Мы отпразднуем праздник вместе еще раз. Настоящий, с глинтвейном, который ты так любишь, и глупостями. И привезу тебе гостинцев со своей родины! — Ее глаза смеялись, предвкушая сюрпризы. — Что-нибудь теплое для твоих вечных сквозняков и что-нибудь… пикантное для ума.  Похолодало окончательно. Небо стало низким и свинцовым. И Достоевский, наконец, достал из сундука свою новую накидку с мехом на вороте. Она была добротной, теплой. Снизу нее он накидывал неизменный белый кафтан, запахивая его до самого горла, как щит от пронизывающего ветра. И конечно, шапку ушанку. Ту самую, которую когда-то подарил ему Гоголь. Мех, давно потерявший первозданную белизну, стал сероватым, но все так же мягким и удивительно теплым. Надевая ее, Достоевский каждый раз ощущал странный сплав чувств: горечь потери, смутную надежду на письмо и… тепло. Не только физическое. То самое тепло последнего, неловкого объятия на вокзале, запечатленное в плоти. Она была его талисманом, молчаливым напоминанием о человеке, уплывшем к цветущей сакуре.  Фёдор стоял на подмерзшей улице. Новая накидка, белый кафтан, ушанка. Он был укутан, защищен от сентябрьского ветра. Но внутри, под слоями сукна и меха, по-прежнему жила знакомая пустота. Верно, Агата лечила его физически, но не душу.  Мужчина потрогал ушанку над ухом, там, где мех был чуть более потертым. «Носи шапку», — Вспомнились вдруг не свои мысли, а чужие слова, приплывшие с открыткой из далекого порта. Он глубоко вздохнул, выпуская облачко пара в морозный воздух. Да, он носил шапку. Носил, как носил свою тоску и ожидание. Петербург. Перловка. Свечи в церкви. Единственное осязаемое тепло в надвигающейся стуже. Только что позавтракав перловкой и запив ее жидким, как болотная вода, кофе, Достоевский накинул плед, начало сентября щадило — и вышел из квартиры. Взгляд автоматически скользнул к почтовому ящику. Где ожидалась пустота или счет от домовладельца. Но там лежал конверт. Толстый, пожелтевший от дороги, с множеством заграничных штемпелей.  Сердце екнуло. Резко и болезненно. По спине пробежались мурашки, как от ледяного ветра посреди жаркого лета. Мужчина протянул руку, пальцы дрогнули, коснувшись бумаги. Взгляд его зацепился за размашистый, до боли знакомый почерк на лицевой стороне: Отправитель: Николай Васильевич Гоголь. Мир на миг перевернулся. Письмо выпало из рук, шлепнувшись на грязноватые плитки лестничной площадки. Достоевский ахнул, больше от неожиданности, чем от звука. Он быстро поднял его обратно, словно боялся, что оно испарится. И практически на ходу разрывая бумагу, ворвался обратно в квартиру. Дверь захлопнулась за ним с глухим эхом.  Достоевский стоял посреди комнаты, не снимая плаща, задыхаясь. Свет из окна падал на исписанные листы, выпавшие из конверта. Дрожащими руками он поднес их к глазам. Голова гудела. Полгода. Полгода молчания. Полгода пустого почтового ящика и гложущей неизвестности. Глаза пробежали по строчкам. Сперва сухо, почти по канцелярски: «Дорогой Фёдор.  Пишу тебе с чувством глубочайшего стыда. Прошло полгода с моего последнего письма из Йокогамы. Полгода позорного молчания. Я получил твои письма — все. Каждое слово было ножом, потому что я знал, как подло молчать. Прости. Я... не нашел в себе сил ответить.  Потом тон изменился. Слова стали неровными, как будто их вырывали клещами: Мне жаль. Жаль, что я настолько жалок, ничтожен и труслив. Жаль, что вместо слов я нашел лишь дно бутылки и собственную слабость там, на краю света. Ты заслуживал ответа. Заслуживал правды.  А правда... Фёдор... правда в том, что во мне роятся чувства неправильные. Греховные, быть может. По отношению к тебе. Они пугают меня. Смущают до глубины души. Я бежал от них в Японию, но они приплыли со мной. Они были причиной моего молчания — я не знал, как облечь это в слова, не осквернив всего, что было между нами. Достоевский прислонился к стене. Воздуха не хватало. «Чувства неправильные... по отношению к тебе» Слова жгли бумагу. Всплыли обрывки его собственных, тщательно скрываемых мыслей, тот стыд за внезапное тепло объятия на вокзале. Он сглотнул ком в горле. Я в Петербурге. Вернулся неделю назад. Но страшится душа моя нашей встречи. Страшится твоего взгляда, твоего осуждения или, что страшнее — твоего равнодушия. И все же... Если у тебя найдутся силы простить жалкого, запутавшегося Николая... Если твое сердце готово простить меня.  Приди. Сегодня ночью. Ровно в двенадцать. На старый мост через канал Грибоедова, что у Никольского собора. Тот, где фонари горят тускло. Я буду ждать. Твой, если ты еще позволишь так называться, Николай В. Г.»  Письмо дрожало в его руках. Между прощением и отчаянием. Место встречи, выбранное как для тайного свидания или... как для последнего шага в темную воду? Достоевский медленно сполз по стене на пол, не выпуская листов из рук. Плед бессильно распластался вокруг. Шум города за окном стих, заглушенный грохотом собственного сердца. Полгода тоски, пустоты, вопросов без ответа и вот он, ответ. Пропитанный стыдом, страхом, признанием в чем-то невыразимо важном и опасном. И приглашение.  Простить? У него не было сил злиться. Была только изматывающая тревога и щемящая боль за этого человека, который называл себя жалким. И страх. Страх того, что скрывается за этими неправильными чувствами. Страх той встречи в кромешной тьме.   Фёдор закрыл глаза. Тикали часы на камине. Отсчитывали время до полуночи. — Тягучий, сырой холод петербургской ночи пробирался сквозь тонкую накидку Фёдора Михайловича. Он стоял на новом мосту, где был только холодный камень, скользкие перила и черная, маслянистая гладь Невы внизу, пожиравшая отблески редких фонарей. Шесть долгих месяцев безмолвия, шепота слухов и этой гнетущей, знакомой пустоты в груди, которую он сейчас пытался задымить крепчайшим табаком.  Сигарета горела короткими, нервными затяжками. Пепел, сброшенный в темноту, исчез бесследно. Мужчина сжал перила до побеления костяшек. «Над ним , должно быть, подшутили» — Эта мысль, острая и унизительная, впилась в ребра ледяной занозой. Ненависть к себе и эта проклятая доверчивость, заставившая поверить в записку, подброшенную тайком, с дрожащим от знакомого почерка. Что-то лязгнуло в груди, резко и больно, как будто ледяная сталь скребнула по легким. Он резко тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и докурил сигарету до фильтра, швырнув окурок в черную воду.  Тишину разрезали осторожные шаги по мостовой сзади. Сердце Фёдора колотилось где-то внизу. Он замер, не смея обернуться. Шаги приблизились, замедлились… и прошли мимо. Какой-то запоздалый рабочий, сгорбленный под тяжестью невидимой ноши, или дворник с метлой. Не он. Выдох вырвался облачком пара.   Глаза автоматически нашли часы на фонарном столбе напротив. Стрелки, слившись в одну черную линию, показывали ровно двенадцать. «Еще две минуты», — Прошептал он хрипло сам себе, а голос потерялся в сыром воздухе. Рука снова полезла в карман, нащупывая пачку и зажигалку. Вторая сигарета. Движения были резкими, почти злыми. Он зажал цигарку губами и чиркнул колесиком. Яркая вспышка ослепила на мгновение. Фёдор прикрыл глаза, наклоняясь к пламени, рука с зажигалкой образовала небольшой щит от ветра. Огонь коснулся трубочки, зашипел. Фёдор сделал еще одну, глубокую, обжигающую затяжку, чувствуя, как дым заполняет легкие, вытесняя холод. И только тогда он убрал руку с зажигалкой.  Прямо перед ним, в метре от перил, словно материализовавшись из самого ночного тумана и сигаретного дыма, стояла фигура. Низкая, плотно закутанная в темное, длинное белое пальто, воротник поднят почти до ушей. И над этой странной фигурой, под тусклым светом уличного фонаря, горела, как призрачный маяк, заметная белая макушка.  Фёдор даже не шелохнулся. Выпрямился во весь свой невысокий рост, сигарета замерла на полпути ко рту. Дым струйкой вился между ними. Воцарилась тишина, густая, как невская вода, прерываемая лишь далеким гулом города и бешеным стуком собственного сердца в висках.  Голос, когда он прозвучал, был тихим, почти шепотом, но резанул по нервам, как лезвие по промерзшему стеклу. Знакомым до боли, но чужим:  — Поздно, да? Цирк-то... уехал. Как видишь. Остались только клоуны, да и те... поодиночке.  Николай Васильевич Гоголь стоял, не двигаясь, его лицо скрывала тень от полей шляпы, но белые пряди на макушке светились в темноте неестественно ярко. Фёдор замер. Сигаретный дым колыхнулся перед его лицом призрачной завесой, но не мог скрыть того, что открылось его взгляду. И улыбка. Она расползлась по лицу Николая еще до того, как Фёдор успел моргнуть — широкая, обнажающая чуть слишком белые зубы, лишенная былой нервной сдержанности. Она не дошла до глаз, спрятанных в глубоких тенях. Он стоял, откровенно небрежный, даже вызывающий в своем бежевом кафтане, грубо расстегнутом до середины груди, обнажая смуглую, загорелую кожу и вырез простой рубахи. Казалось, он только что вскочил с постели — или вышел из душного вагона после долгой дороги. Знакомая коса лежала тяжелым канатом на спине.  Но больше всего Фёдора невольно поразило его тело. Даже в скупом свете фонаря было видно: Гоголь загорел, как настоящий южанин. Мускулы рук, обнаженных из-под широких рукавов кафтана, напряглись буграми, когда он упер кулаки в бедра. Он выглядел... мощным. Достоевский не сделал ни шага навстречу. Рука с сигаретой так и застыла у рта, забытая, дым щипал глаза, но он не мог затянуться, не мог отвести взгляд от этой преображенной фигуры.  Гоголь двинулся первым. Не спеша, но с какой-то тяжелой, животной уверенностью. Его шаги по мокрому камню моста звучали глухо, властно. Грудь под расстегнутым кафтаном тяжело вздымалась, не от усталости, казалось, а от сдерживаемого, бурлящего внутри волнения. Он подошел слишком близко. Слишком стремительно. Инстинктивно, задыхаясь от внезапного приступа клаустрофобии, Фёдор отшатнулся, спина его ударилась о холодные перила.  Гоголь остановился в полушаге. Его широкая улыбка не исчезла, она замерла, окаменев в выражении, которое Достоевский не мог прочесть — насмешка? Голос Гоголя, когда он заговорил, был низким, хрипловатым, пропахшим дорожной пылью и чем-то крепким: — Дос-кун, не узнаешь? Или... испугался меня? Приходить не хотел? — Он наклонил голову, и свет фонаря наконец упал на его глаза. Они горели знакомым, пронзительным блеском, но глубже, темнее, словно затянутые дымкой дальних странствий. Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по бледному, напряженному лицу Достоевского, по его щегольскому, но слишком легкому для этой ночи плащу. И тепло, внезапное и нелепое, ударило Фёдору в щеку — Гоголь зарделся. Это было так странно, так неуместно на этом продуваемом ветром мосту, под тусклым светом. Достоевский стоял, втягивая в себя холодный воздух вместе с дымом, и чувствовал, как напрягается каждый мускул в теле Николая. Тот изучал его — совсем не скрывая этого. Взгляд скользил по скулам, уже не таким впалым и изможденным, как полгода назад, по более пухлым и сжатым губам. Фёдор знал, что выглядит лучше. Жизнь, пусть и серая, без Гоголя, все же оказалась не такой убийственной, как тот, видимо, рисовал в своих мрачных фантазиях. Он поднял глаза и встретился взглядом с Гоголем. Прямо, без колебаний. Немой укор висел в сыром воздухе между ними. Федор сделал еще одну затяжку, намеренно медленную, и выпустил струю едкого дыма прямо в лицо Николаю. Тот даже не моргнул. Фёдор знал, что хочет сказать. Знавал каждое слово, отточенное за месяцы одиночества и гнева. Но язык был словно парализован. Гоголь не выдержал первым. Не словами, а действием. Он вдруг рванулся вперед, сбив сигарету из ослабевших пальцев другого мужчины. Его руки, сильные, загорелые, обвили Фёдорову талию с такой силой, что тот ахнул. А Николай прижался лбом к его плечу, уткнувшись носом в ткань пальто. Он был выше, значительно, и это создавало странную картину – могучая, согнувшаяся фигура, прильнувшая к более хрупкой. Фёдор не обнял в ответ. Его руки повисли плетьми. Он лишь слегка, почти неосознанно, подался вперед, позволив весу Гоголя лечь на себя, и закрыл глаза. Вдруг стало очень тихо, только тяжелое, прерывистое дыхание Коли у самого уха.  Затем Гоголь резко вдохнул, оторвался от плеча — и его губы, грубые, обветренные, нашли губы Фёдора. Неловко, отчаянно, без всякого изящества. Поцелуй был внезапным, как удар. Глаза Достоевского широко распахнулись от шока. Он инстинктивно рванулся назад, но руки Гоголя, как стальные обручи, не отпустили. И прежде чем Фёдор успел что-то сказать, протестовать, губы снова прижались к его. На этот раз не неловко, а с яростной, почти болезненной интенсивностью. В этом поцелуе было все — и полугодовая тоска, и ярость, и страх, и невысказанные тысячи слов, и проклятое недоверие. Николай вкладывал в него все, что копилось и гноилось в отсутствии.  Фёдор не отталкивал. Но и не отвечал. Он стоял, как каменный, губы сжаты, тело напряжено до дрожи. Он принимал этот шквал, этот немой крик, но не отдавал ничего взамен. Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. А когда Гоголь, наконец, оторвался, его дыхание срывалось, глаза блестели неестественно в полутьме, а губы были красными. Фёдор почувствовал, как руки, державшие его, ослабели. Он сделал шаг назад, на этот раз свободно. Его собственные губы горели. В груди было пусто и холодно. — Мне... нужно домой, — Выдохнул Фёдор. Голос звучал хриплым, но не дрогнул.  Рука Гоголя непроизвольно дернулась, как будто хотела снова схватить его, остановить, или поцеловать. Но он лишь сжал кулак, опустил его. — Дос… — Начал он, голос сорвался на шепот, густо налитый непролитыми слезами. Но Фёдор уже поворачивался. Не оглядываясь. Он чувствовал на спине жгучий, отчаянный взгляд. Перед тем как окончательно отойти, он все же бросил короткий, тяжелый взгляд через плечо. Гоголь стоял на том же месте, у перил, где минуту назад стоял он сам. Высокий, сильный, но вдруг бесконечно маленький и потерянный на фоне моста и черной воды.