Ширма

Собравшись с мыслями и слегка взглотнув поступившей ему на язык слюны, дабы проговорить слова более чётко, Гавриил начал рассказывать: 'Безумной страсти омут гаснет, Терзает душу сквозь лета Финал, подстать крыловской басне, Набег свершивший на меня. Любви не выйдет, но при встрече К ногам паду в скупом бессилии, При вас я чую, сердце мечет Сколь франк под стенами Бастилии. Но с вас сойдёт благоговенье Как посреди кромешной тьмы, Ваших алых глаз прозренье Ослепит ярче, чем цветы.' Гавриил подступился ближе к Свечиной, ожидая от неё похвалы. Её он получал от всех, кому когда либо зачитывал свою лирику, и очередная восхищённая рецензия в устной форме, казалось, не сможет залелеять его и без того сильную гордость. — Знаете, сказать по правде, недоработано как то. У вас ритм скачет, я бы получше написала. — Гавриил, как маску, натянул улыбку, но его печальный взгляд выдавал, что последующие слова Свечиной будут жечь его гордое достоинство изнутри, — Вы, Гавриил, конечно неплохо слагаете, тема раскрыта, но такое я бы точно читать не стала. И вот последние строки, там у вас что было? Тьмы - цветы? Очень вольная рифма, лучше бы над ней подольше подумали. — Я вас услышал. — Ижболдин нервно сжал губы, не находя что ответить на столь жгучую для него критику, — Спасибо за замечания, постараюсь в следующий раз написать что то более стоящее. — задетая гордость Ижболдина чуть было не побудила его затаить обиду на Свечину. Он без лишних слов начал идти в сторону залы, даже не взглядывая на Ольгу. — Постойте, у меня тут вопрос родился. — Ольга придержала Гавриила за руку, стараясь удержать в стенах музыкальной гостиной, — Для кого вы пишите? Кто ваша муза? — Нет у меня никакой музы. — Ижболдин звучал строго, но голос излишне не повышал, — по лирике Пушкина ориентируюсь, по ней сюжеты выстраиваю. — Так наверное из-за этого они то и получаются у вас такими... сырыми. — Ольга сделала томящую паузу пред финалом своей фразы, оттого особенно сильно ударяя на слово "сырыми". — Может быть, но что мне может подарить муза, вы мне скажите? — Как это что? Если у вас будет муза, значит будет и столь важное для поэта чувство перфекционизма, — Свечина слегка замялась, стараясь подобрать нужные слова и чётче высказать свою мысль, — когда вы пишите для себя, понимаете, вам даже самый детский стих будет казаться верхом гениальности, но если вы пишите для музы, вы будете поневоле стараться создать шедевр, станете куда больше посвящать времени поэзии. Коли у вас есть муза, то и самая великая ваша лирика вам будет казаться наивной и глупой, и лишь только получив одобрение от вашей личной Терпсихоры вы сможете пополной оценить свои труды. Гавриил внезапно задумался. О такой, казалось, банальной вещи он до того даже не помышлял. — Поэтому если у вас появится муза, вы сами не заметите как начнёте писать более глубокую лирику, может быть даже наравне с великими творцами вроде Лермонтова или Пушкина. – Наконец, договорила свой длительный монолог Ольга. — Если вы желаете, — Гавриил в волнении слегка прикусил нижнюю губу и отвёл взгляд, — Вы можете быть моей музой. Ольга в замешательстве растопырила веки. — Музой? Я? Да разве я могу ею служить? — Попробуйте, — Гавриил тяжко улыбнулся, — ради моей поэзии — И про что ж вам писать тогда, коли я музой буду? Про незнакомок таинственных? — Свечина по-доброму усмехнулась — В каком смысле? — В прямом. Вы же меня не знаете совершенно! – Она облокотилась спиной на стену, – Что вот вы написать обо мне можете? Что незнакомка за роялем стояла? Играла паршиво? – Ольга, натянув улыбку, снова усмехнулась, – А ежели вы придумывать обо мне начнете, образ мой в голове на собственное усмотрение выстраивать, так это хуже даже. Для вас я уже не реальною персоной буду, а так... ширмой! А за ширмой никакой глубины стоять не будет. Гавриил долго молчал, поглядывая на Свечину и помышляя, как же ему ответить. — Ольга, — наконец вымолвил он, — давайте я для вас пару стихотворений подготовлю, – он снова замялся, всё же, столь интимно с юными дамами он до того не разговаривал, – вы оцените, как вам, что понравилось, может, пару комментариев дадите. — Для меня, говорите? – Свечина сама заробела и отвела взгляд от Ижболдина, – если вам это будет не в тягость, то я согласна, mon cher! Последние слова Ольги произвели на Гавриила особенный восторг. Его назвали столь ласковым и милым прилагательным "mon cher"... До этого подобные слова в его адрес могли прозвучать лишь из уст родной матери, или в крайнем случае от весьма знакомых ему старших людей, называвших так Гавриила лишь от того, что ничего другого из комплиментов на ум им не приходило. Слышать подобное от почти незнакомого ему до того человека было в новинку. Чувство переполняющей радости охмурило Ижболдина. — Я, знаете, безумно хочу поделиться своими впечатлениями от поездки в Петербург, – стараясь сменить тему протараторила Ольга скоростью вылета пули из револьвера, – я туда прошлой зимой скаталась, очень хочу в скором повторить опыт. — Если угодно, поделитесь. – Гавриил хотя и постарался скрыть своё разочарование выбранной для разговора темой, но его щенячьи глаза сами выдавали его, после стихов и в некой степени любовных откровений обсуждение недавней поездки выглядело в высшей степени несерьёзно, – Я сам никогда в Петербурге не был, но знаете, был бы рад посетить. — Знаете, для меня Петербург это что-то, не знаю как обьяснить, в некотором роде романтическое. – При словах Ольги Гавриил невольно улыбнулся — его мысли по поводу Петербурга в точности подходили под выбранное Свечиной описание, и он вмиг вернул себе надежду в интересности дальнейшего диалога, – Я была там этой зимой. Одгако далее диалог не продлился. В гостиную вошёл Николай Петрович, с ухмылкой взглянул на Гавриила и Ольгу, и, мило улыбнувшись одной стороною лица, высказал: — Поехали домой, Гаврила! Карета на готове! — Разве? Мы прибыли лишь минут с тридцать назад, зачем домой? — Мы итак изрядно опоздали, а время к ночи близится. – он вынул из кармана своего пиджака платок и протёр им облысевшую часть висков, – Да и признаюсь честно, меня голова уже замучила. Там Хомяков столько болтает, она хочешь не хочешь заболит! Несмотря на предложение четы Свечиных остаться на ночь, Николай Петрович, взяв под руки сына, велел запрячь лошадей. Ижболдин садился в карету, чувствуя что сердце его бьётся столь сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди, а мысли были затуманены, как это бывает по обыкновению у романтичных мальчишек из французских и английских романов. Гавриил забыл обо всем: об отце, о войне, о своем обычном смущении в обществе. — Увидал я как ты с Ольгой Александровной заигрывал, – внезапно прервал тишину отец, – кажется, вы вместе прелестно смотритесь! — О чём ты? – Гавриил картинно нахмурился, однако в ту же секунду раскраснелся и неловко отвёл взгляд от отца. Он сам не понял, как сильно полюбил Ольгу за тот вечер.