Ширма

На следующее утро Гавриил проснулся с ощущением, будто весь окружающий его мир перевернулся. Солнце светило ярче, птицы пели звонче, а в груди бушевало что-то сладкое и тревожное. Он даже поначалу не заметил как Фрол, подавая кофе, многозначительно крякнул и пробормотал: — Видать, барин, не зря вчера луна такая яркая была… Гавриил отмахнулся, но в душе согласился – в правду, было в этом вечере что-то ослепительно яркое. Однако реальность напомнила о себе уже за завтраком. Отец, хмуро развернув свежий номер «Московских ведомостей», бросил: — Опять неудачи под Плевной. Скобелев отступил. Гавриил вздрогнул. Ещё минутой ранее он готов был забыть о войне, но теперь, при этих словах, в нём снова зашевелился стыд за собственное бездействие. — Батюшка, – начал он осторожно, – а если бы я… — Если бы ты что? – Николай Петрович резко опустил газету. — Если бы я пошел добровольцем? Наступила тяжелая тишина. Отец медленно отпил из чашки, поставил её с легким звоном и вытер усы салфеткой. — Ты с ума сошел. — Но другие же идут! — Другие, безземельные дворяне, картежники и искатели приключений. У тебя есть обязанности. Гавриил стиснул кулаки под столом. — А долг перед Отечеством? — Твой долг не зарывать в землю то, что поколения предков наших создавали веками! – отец ударил ладонью по столу так, что зазвенела посуда. – Или ты думаешь, что где-то там, на войне, ты найдешь то, чего не хватает тебе здесь? Гавриил не ответил. Потому что в глубине души он понимал, насколько суждения отца были близки к правде. *** Спасаясь от тягостных мыслей, сразу после завтрака он ушел в сад. Старая липовая аллея, некогда бывшая любимым местом его детских прогулок, сегодня казалась ему столь тесной, что у него перехватывало дыхание. Не смотря на это, знакомые с ранних лет липовые столбы, своими верхушками упирающиеся прямиком в небесную гладь, были особенно прекрасны в то утро: яркие зелёные шубки на ровных красновато-коричневых стволах отсвечивали самые красочные отблески солнца и таили внутри себя пару птичьих гнёзд и беличьих норок. Тёплый летний ветер обдувал их верхушки слегка покачивая в сторону своих поддуваний. С раскидистых ветвей доносилось прияятное щебетание маленьких, невидимых Гавриилу птиц. Проходя липы одну за другой он почувствовал себя маленьким человеком в сравнении с этими колоссами, легко вздымающимися к небесной глади. Даже воздух в аллее по ощущениям был каким-то спертым, изрядно душным. Вдруг безмолвную прогулку Ижболдина нарушил легкий стук копыт. Гавриил обернулся. По дороге к усадьбе скакала верхом женская фигура. Солнце слепило глаза, но он узнал ее сразу — по тому, как она держалась в седле, по легкому наклону головы… — Ольга? Она подъехала ближе и, ловко соскочив с лошади, рассмеялась: — Ну, вы бы видели свое лицо! — Что вы тут делаете? — Ах, оставьте эти церемонии! – она бросила поводья подошедшему конюху. – Я просто каталась и решила заглянуть. Разве нельзя? — Конечно можно! – он опомнился. – Прошу в дом. — Нет, – Ольга огляделась. – Давайте лучше здесь погуляем. У вас, как я погляжу, чудесный сад. Они пошли по аллее. Ольга шла быстро, чуть впереди, и Гавриил с восхищением смотрел, как ветер играет её небрежно собранными волосами. — Вы всегда так неожиданны? – наконец выдавил он спустя минуты раздумий. — Всегда, – она обернулась, глаза ее смеялись. – Мой гувернер говорил, что со мной токмо на веревке ходить. — Я бы с радостью, – с приятной юношеской улыбкой вырвалось у Гавриила, и он тут же покраснел. Ольга рассмеялась, но вдруг лицо ее стало серьезным. — А вы знаете, что я вчера соврала? — В чём же? — Я сказала, что терпеть не могу фальши. Но это не совсем так. – Она сорвала лист с куста сирени и стала его разглядывать. – Иногда я сама фальшивлю. Например, сейчас. Гавриил остановился как вкопанный. — Я приехала не просто так. Мне сказали, что вы собираетесь на войну. Кровь ударила ему в виски. — Откуда вы это знаете? – Гавриил нероизвольно выпучил глаза — У нас в губернии все всё знают, – она улыбнулась и как бы невзначай пожала плечами. — Так это правда? Он хотел солгать, но не смог. — Я думал об этом. Ольга вдруг резко повернулась к нему. — Не езжайте. — Почему? — Потому что... — она запнулась, и впервые за весь день в ее глазах появилось что-то похожее на неуверенность. – Потому что там умирают. Они стояли совсем близко. Гавриил видел, как дрожит её нижняя губа. — Вы боитесь за меня? – тихо прошептал он. — О, черт возьми, нет! – Ольга резко отвернулась. – Я просто не хочу, чтобы еще один дурак погиб из-за этих турецких пуль! Он не выдержал — схватил ее за руку. Ольга попыталась вырваться, но он держал крепко. — Скажите, что вам не все равно. Скажите, и я останусь. Она подняла на него глаза, сердитые, влажные. — Ну хорошо, раз вы так просите... Да. Мне не все равно. В этот момент где-то в доме хлопнула дверь, послышались голоса. Они отпрянули друг от друга. — Мне надо ехать, – быстро проговорила Ольга, стремительно отходя от Гавриила. — Когда я увижу вас снова? — Думаю, что на балу у Лотовых. Через неделю. Если конечно я снова не решу нагрянуть в ваш чудесный сад посреди дня, – Свечина кокетливо улыбнулась и уставила взгляд прямиком на голубых глазах Гавриила. Она уже садилась на лошадь, когда Гавриил рискнул спросить: — А если я не приеду на бал? Ольга натянула поводья. Лошадь беспокойно переступила копытами. — Тогда я буду знать, что вы трус. Не тот, кто войны боится, а тот, кто боится жить. И, ударив лошадь шпорами, она умчалась, оставив его стоять среди аллеи, с бешено стучащим сердцем и тысячью мыслями в голове. Вечером Гавриил долго сидел у открытого окна, глядя на темнеющий сад. На столе лежало два письма: одно — от управляющего с отчётом, другое — его собственное, недописанное, на имя полкового командира. Он взял перо, обмакнул его в чернила и вдруг услышал, как где-то вдалеке, за рекой, запел соловей. Внезапные голосистые напевы заставили Ижболдина резко обернуться к окну, но перо упало на бумагу, оставив ветвистую тёмную кляксу. Гавриил засмеялся. — Ладно, — со вздохом прошептал он. — Подожду бала.