Ширма

Бал у Лотовых был в полном разгаре. Зеркальный зал усадьбы сверкал огнями люстр, дамские платья кружились в вальсе, а из соседней гостиной доносился смешанный гул разговоров и звон хрустальных бокалов. Гавриил стоял у колонны, нервно теребя перчатки, и всматриваясь в толпу. В кармане у него был свёрнутый в трубку лист с написанными стихами, он готовился позднее презентовать их Ольге в более интимной обстановке. Он приехал с опозданием. Отец нарочно задержал его разговором о делах, словно чувствуя, что сын вот-вот сорвётся. Но Гавриил всё же вырвался. И теперь ждал. Наконец он увидел её. Ольга стояла у окна в окружении нескольких кавалеров. Она была в платье цвета тёмной розы, с высоко собранными волосами, и смеялась так звонко, что даже оркестр не заглушал её голос. Гавриил сделал шаг вперёд — но ровно в этот момент грациозной походкой к ней в компанию ворвался высокий офицер в гусарском мундире. Гавриил замер. Это был Михаил Слобожанин. Он знал его понаслышке — картёжник, дуэлянт, человек с тёмной репутацией, который, однако, умудрился отличиться в войне и теперь вернулся в отпуск героем. Смуглый, с насмешливыми глазами и небрежной улыбкой, он склонился к Ольге, что-то сказал — и она рассмеялась, слегка запрокинув голову. Гавриилу вмиг стало душно. Он видел, как Михаил взял её руку, как она не отняла её, а лишь чуть кокетливо потянула назад. Видел, как он что-то шепнул ей на ухо, и как её ресницы дрогнули. Это было слишком. Гавриил всё понял. Так и не решившись ворваться в их поле зрения он резко развернулся и направился к выходу. — Ижболдин! — чей-то голосистый барритон остановил его. Он обернулся. Перед ним стоял Алексей Константинович Лотов, высокий рыжеволосый мужчина с противными сальными бакенбардами, хозяин поместья, непосредственный организатор бала, и, не будет лишним упомянуть, один из старых знакомых Николая Петровича по уезду. При ходьбе он слегка покачивался из стороны в сторону, ввиду, похоже, сильнейшего опьянения. — Ты куда? – прокричал хмельной Лотов, – Танцы только начинаются! — Мне нездоровится, — буркнул Гавриил и поджал губы. — Да ну? — Лотов хитро прищурился. — И как же ты тогда на войну ехать собрался? Гавриил стиснул зубы. — Да что вы все как сговорились! Ещё ничего не решено, быть может я здесь в уезде безвыездно и проживу всю жизнь. — Ну конечно, — засмеялся Лотов, бывший, к слову, опытным поручиком. — Просто знай, что ты к войне не готов. Чего тебе там делать? Славы хочешь? Я тоже славы хотел в своё время! За тем в Севастополь и направился, будь он неладен. Хочешь историю одну поведаю? — Что мне до ваших историй? — Нет, а ты послушай просто. Лежу я раненый на земле, ко мне сестра милосердия подходит, красивая вся, чернобровая, глаза карие... Эх! – он на секунду отвёл взгляд в сторону и кокетливо улыбнулся, – Она с подругой своей меня на носилках до лагеря донесла, первую помощь оказала, пулю англицкую прямо из плоти вынула, представляешь? Я как в сознание пришёл понял – не готов я к этой войне. По что мне умирать молодым, когда по земле такие барышни как та чернобровка ходят! И ни одной то такой чернобровки у меня до войны в страстных объятиях и не было! Я даже сейчас как вспоминаю её, так сразу так приятно на душе! До сих пор по её личику тоскую... Эх, надо было мне дезертировать тогда. Там, в крыму я всю молодость свою и изжёг, а женщин, чернобровок таких, так у меня в постели и не побывало! Только жёнка моя, но она не в счёт! Бревно! Так и скажу прямо, бревно! Да и страшенная вся. Не то что чернобровка! — Что за пошлые монологи? Алексей Константинович, при всём уважении, оставьте этих чернобровок на своей совести! И вообще, не заводите пожалуйста нетрезвые разговоры, от них противно становится. — Да ты не понял, я ж тебя, дурака, уберечь хочу! У тебя столько женщин будет в жизни, столько страсти любовной! На кой чёрт тебе на войну идти? Только как я, молодость свою там на Балканах прожжёшь, которую мог бы на девушек потратить, или и того хуже, застрелит тебя, идиота, пуля турецкая! И что? Не распробуешь ты ласки женской! Если, конечно, тебе такая же чернобровка не попадётся на фронте, какая меня в Севастополе спасла! Тогда уж в свои руки всё бери, и прямо там, в лагере! – Лотов противно засмеялся, то и дело роняя брызги слюны на сальные бакенбарды, – Шучу! Но всё жк, что хочешь делай, а на Балканы ни ногой! Как близкий отца твоего умоляю! — Я же говорю, ещё ничего не решено. — Не смеши меня! Я когда домой с Крыма вернулся тоже думал, да никогда больше! И так ужасов вдоволь насмотрелся! Досыта ими сыт! А потом гляжу на мирную жизнь, все эти балы, встречи, светские вечера... Соддом и Гоморра! А там, на фронте, думаю, всё такое настоящее – честь, братство, борьба за родину... Вобщем, как подвернулся мне, дураку, шанс второй раз на войну уезжать, на Кавказ уже, так сразу подался. Под конец, правда, году в шестидесятом уже. Но даже после соддома и гоморры я не мог терпеть ужасов войны! Вернулся с орденом, – Лотов слегка потрепал извивающимися от хмеля пальцами орден Андрея Первозванного, прицепленный к его белому мундиру, – да толку то! Молодость прожёг! Женщин так и не распробовал! Поитогу самому пришлось нехотя в этот Соддом светский вливаться, молодые годы компенсировать! Представляешь, какой стыд? В молодости до постели не дококетничался ни разу, а тут, под тридцать лет уже, а наровит под платье кому нибудь заглянуть! И так увлёкся, что до сих пор выползти не смею! До сих пор в этой Гоморре варюсь, молодость восполняю! Хотя и жена уже, будь она неладна, и ребёнок малый... Так что, мой своет тебе, не иди. Не иди туда. Там либо смерть, либо послевоенная жизнь, где тебе в такой же Соддом вливаться придётся, чтобы молодым себя снова ощутить! Гавриил ничего не ответил. Он вышел в сад, где было тихо и прохладно. Где-то вдали смеялись парочки, прячась в тени деревьев, лился свежий воздух предзакатной поры, ... но Ижболдину столь романтичная вечерняя пора была в тот миг лишь в тягость. Он чувствовал себя дураком. Всё это время он думал, что между ними было что-то особенное. А для неё это, видимо, была лишь игра. Из-за деревьев донёсся хруст гравия. — Ну наконец-то я вас нашла! Гавриил резко обернулся. Перед ним стояла Ольга, слегка запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками. — Вы почему убежали? — Я не убежал, — холодно сказал он. — Мне просто неинтересно наблюдать, как вы флиртуете с первым встречным. Ольга замерла. — Вы ревнуете? — Не смешите меня. — Ах так? — её глаза вспыхнули. — Тогда объясните, почему вы смотрите на Михаила, как на убийцу? — Потому что он и есть убийца! — вырвалось у Гавриила с едким прыском слюны изо рта. — Или вы не знаете, сколько дуэлей на его счету? — Знаю, — спокойно сказала Ольга. — Но он ещё и герой. Он спас целый отряд под Плевной. — И что? Это даёт ему право вести себя как хам? — Нет. Но даёт право на уважение. Гавриил резко повернулся к ней. — Вы действительно так им увлечены? — Нет! — она вдруг рассмеялась. — Боже, как вы глупы! Я просто разговаривала с ним. — Очень «тепло» разговаривали. — О, Так вот в чём дело. – Ольга скрестила руки на груди. – Вам не нравится, что я улыбаюсь другому? Гавриил молча опустил взгляд и раскраснелся. — Хорошо, – она сделала шаг вперёд. – Тогда скажите прямо. Скажите, что хотите, чтобы я улыбалась только вам. Он сжал кулаки. — Я не могу вам этого приказывать. — Я не про приказы! – в её голосе прозвучала досада. – Я про чувства! Гавриил посмотрел на неё – на её гневные брови, на дрожащие губы, на руки, сжатые в кулаки. И вдруг понял, что больше не может лгать. — Да! – вырвалось у него. – Да, чёрт возьми, я хочу, чтобы вы смотрели только на меня! Ольга замерла. Потом медленно улыбнулась. — Наконец-то. Она сделала ещё шаг — и вдруг положила ладонь ему на грудь. — Но если вы действительно так ко мне относитесь… то почему готовы бросить всё и уехать на войну? Гавриил почувствовал, как под её пальцами бешено колотится его сердце. — Потому что… потому что я не знаю, что мне ещё делать. – Он покраснел как яркий итальянский томат и постарался отвести взгляд от Ольги, но её первородная красота будто не давала ему этого сделать. — Останьтесь, — прошептала она, смирно подняв концы губ в мягкую улыбку. — Зачем? — Потому что я прошу. Они стояли столь близко, что он чувствовал её дыхание. — Ольга… — Да? — Если я останусь… обещайте, что больше не будете так смотреть на Слобожанина. Она рассмеялась. — Позвольте тоже поставить условие. Обещаю, но лишь если вы обещаете не делать глупостей. Он хотел ответить, однако в этот момент из-за деревьев раздался чей-то насмешливый голос: — Ах вот где вы спрятались! Они резко отпрянули друг от друга. Изрядно охмелевший Слобожанин стоял в нескольких шагах, жадно куря папиросу. Его глаза скользнули по Гавриилу с холодным любопытством. — Госпожа Лотова ищет вас, Ольга Александровна. Говорит, без вас кадриль не начинать. — Сейчас приду, — сказала она ровным голосом. — извольте попросить её подождать буквально с минуту. Михаил кивнул, но не уходил. — А вы, Ижболдин, кажется, хотели со мной познакомиться? Гавриил нахмурился. — Почему вы так решили? — Потому что вы пялились на меня весь вечер, — улыбнулся Слобожанин. — Если хотите поговорить о войне — милости прошу. Я как раз в отпуске до конца месяца. — Благодарю, но не стоит. — Как знаете. Михаил бросил окурок, раздавил его своим кубическим каблуком и, кивнув Ольге, ушёл. Наступила неловкая тишина. — Он знает? – тихо сказал Гавриил. — Что знает? — Что между нами что-то есть. Ольга вздохнула. — Не придавайте ему значения. — Легко сказать. Она вдруг взяла его за руку. — Послушайте, останьтесь на балконе. Через полчаса я вернусь. — Зачем? — Потому что я хочу станцевать с вами. – Она тяжко вздохнула уставив свой тёплый взгляд на его лице — Только с вами. И, не дав ему ответить, она убежала, оставив его одного — с бешено бьющимся сердцем и новой, странной надеждой.