Ширма

Бал гремел за стенами усадьбы – музыка, смех, топот каблуков по паркету – но здесь, на террасе, царила почти звенящая тишина. Гавриил стоял, опершись на каменные перила и смотрел в ночь. Посреди кромешной тьмы неба ярко сверкала одна крошечная звезда. Будучи ребёнком Гавриил часто слышал от матери что время, когда в небе проглядывается лишь одна звезда по своему волшебно, и потому в такие моменты надо загадывать желания, но, что важно, не произносить их вслух. Гавриил долго всматривался в эту сияющую посреди тьмы точку, размышляя, чего ему хочется больше всего. После минуты раздумий, Ижболдин таки смог отправить к звезде своё пожелание. Какое конкретно – даже мне, автору, не ведомо, ибо вслух он своё желание так и не проговорил. В руке Гавриил сжимал бокал с шампанским, которое уже давно потеплело и перестало отдавать перляж. Сделав очередной глоток, Ижболдин опустил взгляд на опустевшее птичье гнездо. Оно было пошатаное, взъерошенное, будто брошенное птицей. По краям его виднелись тонкие осколки яйца, сильно постарелые и со временем заимевшие тускло-чёрный оттенок. Ижболдин долго всматривался в это гнездо, с виду неприметное, скрытое среди липовых ветвей. В его глазах оно было подобно деревенскому храму, некогда находившемуся в рассвете своей красоты, однако, вслед за проведёнными в вечность годами, увядшего в своём образе божиего творения с покосившейся колокольней и облупившейся краской на стенах. А ведь когда то в этом гнёздочке кипела жизнь, молодая жизнь, жизнь маленьких птенчиков и их заботливой матери. Гавриил долго думал об этом гнезде, холодно всматриваясь в раскидистые липовые ветви. Минорно созерцать минуты покойного одиночества он мог бы и до самого рассвета, если бы внезапно, в безмолвной садовой тишине не послышались шаги. — Не находите, что подобные празднества в разгар войны есть некий акт лицемерия? Голос за спиной заставил его вздрогнуть, хоть бодрые шаги и были ему отчётливо слышны. Слобожанин вышел на террасу, попыхивая папиросой. Его мундир был расстёгнут, а в глазах его стояло то самое насмешливое выражение, которое до безумия раздражало Гавриила. — Это зависит от того, как на это смотреть, – ответил он, стараясь говорить спокойно. — О, философ! – Михаил усмехнулся. – Ну что же, давайте посмотрим. Там кровь, грязь, смерть. Здесь шампанское, шёлк и фальшивые улыбки. Разве это не лицемерие? Гавриил повернулся к нему. — А отчего же тогда вы здесь, а не под Плевной? — Отпуск, дорогой мой, – Слобожанин выдохнул дым колечками. – Да и потом, кто, если не мы, герои войны, будем развлекать дам? В его голосе звучала язвительность, но Гавриил уловил в ней что-то ещё, усталость, может быть. — Как там, на Балканах? – выдавил он нежданно даже для самого себя. Михаил взглянул на него с новым интересом. — А вам действительно интересно? — Не скажу. – Гавриил замялся и поджал губы, медленно отводя взгляд куда то поодаль от лица Слобожанина, – Так, хилое любопытство гложит. — Хотите правду? — Конечно. Слобожанин затянулся, потом резко выбросил папиросу в темноту. — Хаос. Грязь по колено, трупы, которые не успевают хоронить, и бюрократы в тылу, которые продолжают слать нам приказы, написанные на позолоченной бумаге. Гавриил молчал. — Вы знаете, что самое страшное? – продолжал Михаил, и его голос вдруг потерял всю свою театральность. — Не пули, не болезни. А то, что ты начинаешь привыкать. К смерти. К страху. К тому, что завтра тебя может не быть. Он повернулся к Гавриилу, и в его глазах было что-то невыносимо живое. — Вы ведь хотели туда? – хмуро бросил Михаил, пристально вглядываясь в бледное лицо собеседника. — Не хотел. Так, обдумывал. — Не езжайте. Это было сказано так просто, так искренне, что Гавриил растерялся. — Но вы же сами поехали туда. — Я? – Михаил горько усмехнулся. – У меня не было выбора. У вас он есть. Следущие пару минут они стояли молча, не решаясь продолжать диалог и лишь слушая, как из зала доносятся бодрые ритмы вальса. — На кой чёрт вы мне это говорите? – наконец грозно вопросил Гавриил, не в силах более терпеть неловкого молчания. — Я вижу в вас себя несколько лет назад. Идеалиста. Мечтателя. – Слобожанин вздохнул. – А еще потому, что Ольга Александровна, кажется, вас любит. Гавриил резко поднял голову. — Вы в своём уме? – Ижболдин резко покраснел и выпучил глаза от стыда. — О, не волнуйтесь, – Михаил махнул рукой. – Я не собираюсь с вами драться. Во всяком случае, не сегодня. Он поправил мундир и сделал шаг к двери, но остановился. — Ижболдин… если вы всё же решитесь – пишите. Я вернусь туда через две недели. Может, хоть кому-то из нас стоит выжить. И, не дожидаясь ответа, он ушел, оставив Гавриила одного с его мыслями и внезапным пониманием, что ненависть это слишком просто. Простоял он так минут с пятнадцать, пока его минорную атмосферу не нарушил очередной громкий голос. — Вот вы где! Ольга вышла на террасу, слегка запыхавшись. Её глаза блестели в свете фонарей. — Я искала вас весь вечер! — Я здесь, – сказал он глухо. Она подошла ближе и вдруг нахмурилась. — Что случилось? — Я говорил с Слобожаниным. Ольга замерла. — И? — Знаете, мне пришло осознание что он далеко не тот, кем я его считал. Она осторожно взяла его за руку. — А вы именно тот, за кого я вас приняла. Гавриил посмотрел на нее: на её серьёзные глаза, на блестящие а фонарном свете тёмные локоны волос, на губы, слегка тронутые улыбкой. — Ольга… что, если я все же поеду? Она не отвела взгляда. — Тогда я буду ждать. — А если… — Никаких «если», – она положила ладонь ему на щеку. – Просто знайте, что здесь вас ждут. Он закрыл глаза, чувствуя её тёплое прикосновение. Где-то в саду запел соловей. Музыка в зале смолкла. И в этот момент они оба поняли, что всё уже решено. На следущий день он послал прошение о службе.