Ширма

Дым. Сперва Гавриил почувствовал именно его – едкий, удушливый, въедающийся в лёгкие. Потом услышал грохот – сплошной, бесконечный, будто сама земля стонала под копытами скачущей кавалерии. — Вперёд! За Царя и Отечество! Кто-то кричал рядом. Гавриил, прижавшись к сырой земле, не видел лица – лишь мелькающие сапоги, лошадиные ноги, брызги грязи. Его рота залегла под турецким огнём у самого подножия холма. — Ижболдин! Он поднял голову. Сквозь дым проступил окровавленное лицо какого-то бородатого поручика. — Где твой взвод?! Гавриил обернулся. Позади, в воронке от снаряда, жались пятеро его солдат. Петя Елагин, бледный как смерть, крепко сжимал ружьё дрожащими руками. — Здесь! — В атаку, чёрт тебя дери! – поручик злостно, с мелькавшим в глазах безумием глядел на Ижболдина своими красными глазами – Их надо с высоты выбить! Слышишь?! Гавриил глубоко вдохнул. Всю дорогу до фронта он представлял эти минуты – штыковые, яростные, благородные. Но сейчас, когда вокруг свистели пули, а в двадцати шагах хрипел умирающий солдат с вываливающимися из тела внутренностями, всё казалось душераздирающе грязным. — Вперё-ё-ёд! – наконец, крикнул Ижболдин, в одиночку прорываясь в атаку. Он рванулся вверх по склону. Земля оседала под ногами, сапоги вязли в чем-то липком – то ли грязь, то ли кровь. Первое, что он увидел, перевалив через бруствер, широко раскрытые глаза совсем молодого турка. Мальчишка, не старше Пети Елагина. Гавриил замер на долю секунды. Этого хватило. Без тени сострадания он всадил пулю ему в голову. Надавливая на курок и выпуская шальную пулю, Гавриил улыбался, будто с гордостью примеривая на себя звание героя отчизны. Но только перед глазами его промелькнуло собственное деяние, окровавленный труп молодого турка со свежей Ижболдинской пулей, булькающей в кровавой массе, ещё недавно бывшей головой, Гавриил сразу пришёл в оцепенение. Его в секунду замучила совесть. Он пал на колени перед поверженным врагом, прикрыв лицо руками и лишь сквозь пальцы, до чёртиков боясь даже вскользь помыслить о собственном деянии, бегающим от шока взглядом смотрел на убитого врага. На его глазах выступили слёзы. Быть может, в ту же секунду он и сам, поддавшись слабости духа, схватил бы пулю, если бы кто то из пробегавших мимо Русских солдат не оттащил Ижболдина за шинель и не подталкнул в противоположную от поверженного турка сторону с криками "марш в атаку!" Ижболдин поднялся на дрожащие от страха ноги и, найдя в себе слабые силы бежать, ринулся вперёд. Турецкие пушки гремели, как гнев Божий, разрывая землю и плоть без разбора. Воздух был густ от порохового дыма, пропитан стоном раненых и криками обезумевших от страха. Солдаты, русские и турки, сходились в штыковом бою, и тогда уже не было ни правых, ни виноватых – только люди, превращённые войной в зверей, в окровавленные, дрожащие куски мяса, которые ещё способны были держать оружие, но давно потеряли живой облик. И среди них, без какого либо плана в голове, бежал Ижболдин, не зная, что ему делать, кроме того чтобы просто бесцельно бежать. Невдалеке от него был приметен столь же бесцельно бежавший Петя Елагин. Балканская земля стонала от разрывов. "Что за бойню устроил здесь этот железный страки, чёртов Османов Паша!", на секунду промелькнуло у Гавриила в голове. Русские колонны шли на турецкие редуты, и картечь выкашивала их, как серп жнеца. Люди падали десятками, сотнями, их внутренности размазывало по грязи, а те, кто ещё жил, ползли между трупами, оставляя за собой кровавые следы. После минуты бега вблизи Ижболдина раздался звук оружейного залпа. Турецкий солдат выстрелил почти в упор. Гавриил почувствовал жгучую боль в плече, но инстинкт уже нёс его вперёд. Штык вошёл в живот противника с противным хлюпающим звуком. — А-а-а! Крик вырвался у него самого. Турок захрипел, упал, обливаясь кровью. Гавриил вырвал штык и вдруг увидел, как рядом с ним падает Пётр. Пуля попала мальчику прямо в глаз. — Нет! Он бросился к нему, но в этот момент земля вздыбилась под ногами. Он почувствовал как шальная турецкая пуля пролетела в сантиметре от его головы – повезло, промах, но из правого уха начала течь кровь. — Твари... ухо задели... – Гавриил выругнулся в слух, не смея сдерживать свои эмоции. Однако после у него потемнело в глазах. Инстинктивный бег окончательно прекратился. Дальше на него напала глухота напару с полным оцепенением. Гавриил очнулся лицом в грязи. В ушах звенело, перед глазами плясали чёрные пятна. Он попытался встать, однако тело не слушалось. Кругом продолжался ад. Русские солдаты, обезумев от боли и страха, добивали раненых турок прикладами. Один унтер, с оторванной челюстью, сидел прислонившись к трупу и бессмысленно улыбался. А в десяти шагах молоденький прапорщик, совсем мальчик, рыдал на коленях над телом убитого товарища. — Отступаем! Все назад! Где-то рядом пронесся окровавленный Слобожанин. Его мундир был разорван, в руке проглядывалась побагровевшая от брызгов крови кривая сабля. — Ижболдин! В укрытие! – прокричал ему кто-то из товарищей, пробегавших мимо. И тут он снова нашёл в себе остатки сил на то чтобы подняться и вновь начать бежать. Уже назад. Ижболдин бежал, спотыкаясь о трупы, бежал, не чувствуя раны в плече, бежал, как когда-то в детстве от грозы — слепо, без оглядки. Гавриил уже не помнил, как оказался здесь, не помнил, как ещё неделей ранее разговаривал со Свечиной и был в гневе от стараний Слобожанина прописать его в обозе. Ещё вчера он сидел у потухающего костра, слушая, как старый солдат рассказывает о своём селе под Калугой. Ещё утром он под бравый клич солдат предвкушал скорое начало героического своего пути, а сегодня эта адская мясорубка, этот хаос, где небо смешалось с пороховым дымом, а земля с кровью. К вечеру поле перед Плевной было усеяно телами так, что яблоку, казалось, было негде упасть. Они лежали в неестественных позах, словно куклы, брошенные разгневанным ребенком. Одни, с раскроенными черепами, из которых вываливалось серое, липкое вещество; другие со вспоротыми животами, и внутренности их, словно змеи, выползали наружу, обвивая сапоги и траву. Гавриил всё ещё бежал. Бежал, также спотыкаясь о трупы, также остро чувствуя, как горячая кровь брызгает ему в лицо, как пули, словно осы, жужжат мимо ушей. Впереди, сквозь дым, мелькали красные фески турок – они шли в контратаку, и их ятаганы сверкали, как зубы голодного зверя. Рядом с ним упал молодой прапорщик, совсем мальчишка. Пуля всажена была ему в голову, и он даже не вскрикнул – просто рухнул, как подкошенный. Гавриил наклонился, хотел поднять его, но тут же отпрянул: из развороченной головы что-то вытекло, что-то жидкое и тёплое. На Гавриила тут же нахлынул мерзкий прилив тошноты. Стараясь поскорей отвести взгляд от погибшего товарища он, не без силы воли, смог подавить рвотный рефлекс, но от того у него лишь сильно заболела голова и закололо где-то в районе живота. Он постарался сбежать как можно дальше от трупа, без разбора в какую сторону ему следует отправляться. — Стой, куда?! – кто-то внезапно схватил его за рукав. Это был незнакомый Ижболдину солдат с толстыми гусарскими усами, лицо его было чёрным от пороха, а в руке сжимал он блестящий на пепельном солнце, ещё не окровавленный штык. – Соберись, чёрт возьми! Или хочешь, чтобы тебя, как барана, зарезали? Где-то рядом хлынул, сколь громкий хлопок, пушечный залп, и куски человеческой плоти, смешанные с грязью, хлестнули им в спины. Гавриил почувствовал, как что-то горячее и липкое затекло за воротник. Он не стал смотреть, чьё это. Любопытства у него уже не было, да и не хотелось по-новой сдерживать изнуряющую всё тело тошноту. Турецкие ряды сомкнулись перед ними. Вот он – тот самый миг, когда жизнь решается в одно мгновение. Либо ты, либо тебя. Гавриил вскинул винтовку, палец его машинально нажал на курок. Пуля выскользнула и убила кого то из турков, бежавших вдалеке. Славно. Не будет перед глазами страшной картины предсмертной агонии. Убила где-то вдали, и ладно. Пред глазами собственноручно совершённое убийство не предстанет. Можно успокоиться. Тут Ижболдин и осознал, что впредь надо стараться стрелять куда то вдаль, дабы обмануть собственную психологию. Ввстрелив ещё пару раз, он стал отходить назад, поближе к товарищам. В считанных сантиметрах от него также сверкали пули, их он уже, казалось, не опасался: "образок защищает!" – подумалось Гавриилу в моменте. Но стоило ему слегка повернуть голову в сторону, как кто-то из турок всё же задел Ижболдина. В плечо, не сильно. Но боль была сильная, учитывая ещё и простреленное до этого ухо. Боль эта, похоже, возратила ему жгучий страх пуль, и он поспешил кинуться на землю, дабы не быть задетым вновь. Русские лишь отступали, вокруг него, с ружьями наперевес, всё также шагали товарищи, какие-то, кто поотважнее, с яростным, полным ненависти к муслимам лицом, а какие-то, как сам Гавриил, дрожжащие от ужаса, граничащего с полным оцепенением. Они его, лажащего на животе в окровавленной грязи и прикрывшего голову обоими руками ради безопасности, будучи в постоянной борьбе за жизнь, не замечали И в этот миг он понял, что ад не где-то там, после смерти. Ад здесь. На этом поле, под этим небом, среди этих искаженных лиц, криков, хрипов и бесконечного, бесконечного страха. Поздно думать, когда попал в ад, никакой образок тут уже не поможет. Поняв это, Ижболдин выпустил из глаз горькие слёзы, коие быстро смешивались с кровью и грязью Балканских полей. И внезапно в голову ему пришло единственно верное решение. Он медленно поднялся, встряхивая свой обезображенный мундир, бывший уже весь в проколотых дырах, пропитанный кровью и зловонной землёй, и принялся бежать. Бежать в противоположную от товарищей сторону. На долю секунды он осознал, каким оказался трусом, и одно лишь понимание этого вонзало страшный клин ему в сердце. — Дезертир! Это слово жгло сильнее турецкой пули. Кто-то из солдат прокричал его, заметив бодро сбегавшего с поля боя Гавриила и указывая на него пальцем. В какой то миг он даже желал переменить план своих действий: одумавшись, развернуться, и сделать хоть мало-мальский вид своего вклада в успкх сражения (он отчего то понимал, что бой закончится победой Русских), в это мгновение он даже слегка останавливался и посматривал назад, но тут-же отказывался от своей самоубийственной идеи. Он уже не размышлял, каким позором и савном накроется его имя. Важно для него было лишь сохранить собственную жизнь, пусть уже и далеко не в том состоянии психики, каким оно было буквально несколькими часами ранее. *** На Балканы опустилась туманная ночь. Гавриил сидел в полуразрушенном сарае в тылу, сжимая в дрожащих руках отцовский пистолет. Всего час войны, и все его мечты о подвигах рассыпались в прах. Он не был героем. Он был просто испуганным мальчишкой, который теперь должен застрелиться, коли не желает совсем потерять честь. Так поступали все порядочные люди. Он понимал, что его эфемерные доблесть и героизм оказались лишь ширмой, за которой пряталась трусость. Отцовский пистолет уже дрожал у виска. Палец легко поглаживал курок, не в сизал загнуть его в сторону. Ижболдин уже сжимал глаза и напрягал руку. — Если ты сделаешь это – я тебя презирать буду. Гавриил вздрогнул. В дверях, залитая лунным светом, стояла... нет, это не могло быть правдой... — Ольга? Она подошла и вырвала пистолет с такой яростью, что он отлетел в угол. — Как... — Слобожанин прислал гонца. — Её голос дрожал. – Он сказал, что ты... что ты можешь попытаться... Гавриил закрыл лицо руками. — Я бежал. Я трус. — Нет. – Она опустилась перед ним на колени. – Ты просто понял. И тогда он разрыдался – как ребёнок, как тот самый мальчишка, каким был на самом деле. Ольга обняла его, не обращая внимания на кровь и грязь. — Всё кончено, – шептала она. – Всё кончено... Но тут он проснулся. Не в тылу, а под стволом какого то могучего дерева с птичьем гнездом на одной ветвей, откуда доносился слабый писк новорождённых птенцов. Слава богу – сон! Слабая улыбка успокоения мелькнула у Гавриила на лице, но не надолго. По прошествии десятка секунд она сменилась выражением агонии. Он, всхлипывая как тонущий в реке щенок, поднял взгляд на ночное небо. Среди чёрного полотнища тускло мерцала единственная звезда. Гавриил ничего не загадал, но задержал на ней свой пристальный мальчишеский взор. С ветви всё также доносился жалобный писк птенцов. В траве минорно застрекотали сверчки. Где-то за горизонтом, на том самом проклятом холме, ещё гремели пушки. И война продолжалась.