Ширма

Грязь чавкала под сапогами, когда Гавриила вели по лагерю. Солдаты расступались, бросая вслед смешанные взгляды – кто с жалостью, кто с презрением. Перед походной палаткой командования его толкнули в спину: — Смирно! Хмурый бородатый полковник, седой ветеран с орденом Святого Георгия на шее, даже не поднял глаз от бумаг: — Бежал под огнём. Товарищей оставил. Знаешь, что за это бывает? Гавриил молчал. В горле стоял ком. — Повешение. – Он нахмурил брови и выдавил наиболее яростную интонацию из тех, что можно было явить, серьёзно не повышая голоса. – Но по ходатайству Слобожанина, – Полковник с силой швырнул на стол какую-то бумагу. – Лишение чина. Отставка. Завтра тебя домой отправят. — Ваше превосходительство, разрешите... — Молчать! – Полковник впервые взглянул на Гавриила. Глаза старика были холодны как лёд. – Мне самому за тебя обидно! Я ж твоё дело изучил! Такая родословная хорошая, с какой стати тебе позорить то её вздумалось? Не готов если, так не иди на фронт! – он в исступлении ударил по столу и, казалось, был готов броситься на Гавриила с кулаками, – Твой отец боевым офицером Карс прошёл, как ты посмел его фамилию осрамить? Полковник собирался высказать Ижболдину ещё парочку изречений, однако язвительный его монолог прервал вбежавший в палатку адъютант: — Разрешите доложить! Турецкая кавалерия прорывается к переправе! Полковник резко встал, будто в секунду позабыв о предателе. Он метнулся мимо Ижболдина и свирепо что-то пробурчал себе под нос. Гавриил подсознательно последовал за ним и на выходе из палатки, словно по велению судьбы, пересёкся лицом к лицу со спешащим Слобожаниным. — Слобожанин! На коня! – прокричал полковник, стремительно шагавший к лошадям. Михаил на секунду задержался и второпях сунул Гавриилу в руки сверток. — От неё. Не позорь. – Михаил на секунду заострил свой глубокий голубоглазый взгляд на Гаврииле. – Я передать ещё до боя должен был, запамятовал! Носи, полно тебе перед Христом срамиться! – Михаил с укором взглянул на Гавриила и готов был рвануться за начальством, но, остановившись, принялся вынимать из походной сумки какой то ветхий книжный переплёт с высеченными своими инициалами. — Возьми! – он резво протянул томик Гавриилу. – Бога ради, возьми! Молю! Ижболдин холодно принял томик и, не открывая, зажал его в руках. Слобожанин стремительно умчался, а стоявший в недоумении Гавриил принялся разворачивать свёрток. В нём оказался нашейный крестик. Ижболдин сразу его вспомнил: он носил его на протяжении всего своего детства, был крещён им, однако в последние годы он, отчего то, срамился его надевать, быть может, ввиду нежелания уподобляться крестьянам, которые носят подобные кресты не снимая. К крестику прилагалась записка: "Жду дома. Прости за всё. Люблю." Он тут же, за неимением гайтана, положил крест в нагрудный карман и прижал его к области сердца. Томик Слобожанина он, для удобства, задёрнул под мундир и заправил себе в брюки. "Книга может, какая ценная? Фамильная? На досуге прочту" – подумалось Ижболдину в моменте. *** Поезд с ранеными шел медленно, останавливаясь на каждом полустанке. Гавриил сидел в углу товарного вагона, прижавшись лбом к грязному окну. Напротив хрипел безногий капитан: — Ты хоть целый, сукин сын. А мне костыль заместо ноги. Вот как! Гавриил не отвечал. Ком в горле, терзавший его с самого момента бегства не давал ему высказать ни слова. На крупных станциях к поезду бросались женщины – искали своих. Одна, только пройдя в вагон и увидев Гавриила в рваной офицерской шинели, которую у него ещё не успели отобрать, упала перед ним на колени: — Не видали ли вы моего Ванюшку? Росту небольшого, веснушки... Ижболдин боялся даже проронить столь короткое слово "нет". Он молча покачал головой, однако в голове у него промелькнуло, что видел он в день боя сотни таких "Ванюшек" с разорванными животами и немыми вопрошающими глазами. *** Поезд прибыл спустя неделю. В губернском городе Ижболдин должен был пробыть недолго. К следующему утру он уже готовился отбывать в родные края. Заселился он в ближайшую гостиницу, рядом с набережной безымянной для него реки, уже под вечер. Однако-ж, не смотря на сильную усталость после дороги, ночью он поймал себя на мысли, что никак не может заснуть. Ворочаясь в постели он то и дело вспоминал Плевну. В попытке сбежать от терзавших душу его мыслей, Ижболдин резко поднялся, переоделся и вышел на улицу, к набережной, прогуляться. Была одна из тех осенних ночей в губернском городе, когда сырость, поднимаясь от реки, уже не туманом, а некоей едкой, промозглой пеленой окутывает все сущее, и кажется, что самый воздух тяжёл от невысказанных дум и всеми позабытых скорбей. Фонари на мосту, что соединял бойкую купеческую часть города с тихими, утопающими в садах дворянскими усадьбами, мерцали жёлтыми, расплывчатыми пятнами, едва одолевая мрак и не столько освещая путь, сколько подчёркивая бездонную темень вокруг. Часовой, старый отставной солдат, кутая в шинельницу окоченевшие плечи, уже собрался было уйти в будку, дабы предаться даже не сну, а той особой дремоте, что свойственна русскому человеку на посту. Гавриил смотрел на него с завистью: "у него то сон сегодня точно будет!". Но вдруг заметил он фигуру, медленно бредущую по мостовой. То была барышня. Худенькая, в поношенном тёмном пальто и с лёгким платочком на голове, не способным защитить ни от ветра, ни от жизненных невзгод. Лица её впотьмах разглядеть было невозможно, но вся она, вся её сгорбленная, торопливая походка, выражала такую бездну отчаянья, такое окончательное и бесповоротное решение, что Ижболдину стало не по себе. Она шла, не оборачиваясь, не колеблясь, прямо к перилам в самом средоточии моста, туда, где чёрная вода под ним казалась особенно глубокой и холодной. "Батюшки, да ведь она…" — мелькнуло у Гавриила в голове, и ему вмиг сделалось плохо. Считанные секунды томительной тишины разразил глуховатый звук плеска водной глади. Ижболдин, ставший случайным свидетелем отдачи души в руки силам небесным, казалось, в моменте будто окаменел. Он, тяжело дыша, сиал от шока сминать пальцами нагрвдный карман, дабы зажать в кулаке свой ребяческий крестик. Затем Ижболдин тихо последовал в гостиницу, ощущая каждый шаг как непосильную ношу. Он сам не помнил, как провёл ту бессонную ночь. После прогулки вялотекущие часы пролетали для него незаметно. Лишь с восходом солнца вышел он из анабиоза: второпях ополостнул лицо, причесал запутавшиеся за ночь волосы и подскочил к прибывшей карете. Ездоком, на удивление Ижболдина, оказался не Фрол, а некий незнакомый мужичок лет сорока по виду. — Вы-с, Гавриил Николаич? – спросил он, глядя на Гавриила и почёсывая щетинистый свой подбородок. Ижболдин не ответил, а лишь томно кивнул головой. — Садитесь-с. — А вы, собственно, от отца моего? – спросил он, нервно, без всякой уверенности в голосе. — Помилуйте-с. От Ольги Константиновны! Тут он понял, что отец держит на него обиду, раз уж даже кучера призвать поручил Ольге.