Тавромахия

      Чувство безопасности — фундамент, на котором строится человеческое существование. Без него рушатся все остальные потребности, как карточный домик под порывом ветра. Страх, проникая в сознание, разъедает всё: надежды, мечты, способность чувствовать. Это свободное падение в пропасть без дна, где каждая секунда мучительнее предыдущей.       Тэхён часто засыпал под документальные фильмы о природе. Особенно запомнился один кадр: антилопа у водопоя. Её тело, замершее в неестественной позе, глаза, широко распахнутые от ужаса, но при этом пустые, словно стеклянные. Она знала, что где-то там, за колючими кустами, притаился хищник. Знала, но не видела. Слепой ужас был страшнее смерти.       «Каково это, осознавать свою обречённость?» — размышлял Тэхён тогда. «Или животные лишены этой муки ожидания?»       Сейчас он получил ответ на свой вопрос. Оказалось, человеку понять антилопу проще простого.       — Простите, господин Ким, — голос Юнги прозвучал нарочито мягко, отчего по спине Тэхёна пробежали мурашки. — Пришлось долго ждать. Выкурил пару сигарет.       Тэхён молчал. Юнги медленно опустил протянутую руку. Тишина между ними густела, становясь осязаемой.       — Как вы попали в мой дом?       Каждое слово цеплялось за язык, и произносилось с необычной сложностью. Человек в безупречном костюме выглядел чужеродным элементом в привычном интерьере квартиры. Не просто незваным гостем, а чем-то потусторонним, материализовавшимся на грани между явью и бредом. Тэхён сжал кулаки, ногти впились в ладони — эта боль помогала удерживать хрупкое самообладание.       Юнги ответил неоднозначным кивком.       — Не тот вопрос, который должен вас волновать. Разве способ имеет значение, когда результат уже достигнут? — Он развел руками в театральном жесте и опустился в кресло, затем указал Тэхёну на стул напротив, будто это он, Юнги, был хозяином дома. — Присаживайтесь. Я пришел поговорить, не более того.       — Как. Вы. Попали. В мой. Дом.       Юнги тяжело вздохнул, и в этом вздохе читалось что-то между снисхождением и раздражением. Его пальцы барабанили по мягкому подлокотнику неспешно, ритмично, с преувеличенной небрежностью. В груди Тэхёна закипала ярость от бессилия.       — Господин Ким, — голос Юнги стал мягким, — вы цепляетесь за несущественное. Дверной замок это иллюзия безопасности, не более. Пароли, ключи, коды — детские загадки для тех, кто умеет слушать тиканье механизмов. — Он коснулся виска изящным жестом. — Спросите лучше, зачем я здесь. Это будет куда интереснее.       — Я вызову полицию.       Короткий, сухой смешок Юнги прозвучал как пощечина. Тэхён наблюдал, как губы собеседника медленно растягиваются в улыбке — не веселой, а скорее усталой, будто он слышал эту угрозу тысячу раз. Брови приподнялись в деланном удивлении, подчеркивая абсурдность заявления. Даже самому Тэхёну его слова показались пустыми, осознание этого усиливало злость от беспомощности.       — Вызывайте, — Юнги сделал широкий жест рукой, словно предоставляя полную свободу действий. — Но сначала ответьте: как долго вы собираетесь скрывать от Чон Чонгука свою статью?       Глаза Тэхёна лихорадочно забегали по комнате — паркет, запыленное окно, собственные побелевшие костяшки пальцев. Чувство, будто земля уходит из-под ног, оставляя только пустоту.       — Удивлены? — голос Юнги звучал почти ласково.       Тэхён сделал глубокий вдох, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. Всего трое знали. Трое, включая…       — Откуда вы...       — Когда я передавал билет в «Анклав» Чимину, — Юнги нарочито медленно разглаживал складку на брюках, — я не предполагал, что он решит сделать подарок вам.       Ледяная волна прокатилась по спине. Тэхён опустился на стул, не чувствуя под собой опоры. Пальцы сцепились в замок так сильно, что суставы побелели.       — Но вышло даже лучше, — Юнги наклонился вперед, голос стал тише, интимнее. — Вместо блогера в клуб пробрался журналист американского издания. Голодный до сенсации. А что может быть слаще для акулы пера, чем разоблачение тайной личности? Особенно настолько… печально известной.       Твердая спинка стула впивалась в лопатки, но Тэхён почти не чувствовал боли. Каждое слово Юнги будто выцарапывалось на внутренней стороне черепа тонким резцом.       — Отличная статья. — Юнги растягивал слова. — Талантливо... Очень... литературно. — В паузах между фразами звенела такая тишина, что слышалось, как где-то капает вода. — «Чонгук не был побеждён соперником — его поглотила система, которая в ту же секунду вознесла Сана». Красиво. Но совершенно беспочвенно.       — Беспочвенно? — Голос Тэхёна сорвался на хриплый смешок. Перед ним в полумраке сидел Юнги, два световых блика вместо глаз, бледный оскал в тени. Как глубоководный хищник, застывший в ожидании.       — Ноль доказательств — ноль проблем. — Юнги пожал плечами и откинулся в кресло. Кожаный подлокотник тихо заскрипел.       Тэхён закачал головой. В горле поднимался ком, не смех, а что-то тёплое и солёное, что грозило вырваться наружу. Истерика? Паника? Он уже не мог отличить.       — Вы мастер эмоционального удара, — продолжал Юнги, скрестив пальцы на животе. — Задеваете самые больные места... Но признайтесь же, у вас ведь ничего нет? Ни одного настоящего козыря. Только красивые слова.       — Часто этого достаточно, чтобы запустить снежный ком.       — Вот как! — нотка насмешки в голосе, — Интересно. Вы всерьез рассчитываете, что общественное возмущение доделает за вас работу? Что толпа, как послушный пес, принесет вам недостающие улики к ногам?       Тэхён ответил молчанием. Подбородок опустился на сцепленные пальцы, локти врезались в колени — поза человека, цепляющегося за последние крохи самообладания. Контраст был отвратителен: медовые интонации, учтивый наклон головы — и холодная жестокость, просвечивающая в каждом слове. Тэхён вдруг ясно увидел: все нити, за которые он так отчаянно дергал, сходились к этим ухоженным рукам. Юнги сидел перед ним с видом профессора, разочарованного неудачливым студентом. Вся его поза вопила: «Ну что, наигрался в детектива? А теперь отдавай игрушки». Уголок рта Тэхёна дернулся в нервном подобии улыбки.       — А вы не рассматривали вариант того, что расследовать… нечего?        Мужчина произнес это и замолк, наблюдая, как слова медленно просачиваются в сознание Тэхёна, как яд. В его взгляде читалось почти научное любопытство — будто он ставил эксперимент на собеседнике и ждал эффекта.        — Нечего? — Голос Тэхёна стал плоским, безжизненным. Его взгляд впился в Юнги, в эти пустые глаза, в которых не отражалось ничего, ни раскаяния, ни даже удовольствия от игры. Тэхён ненавидел себя за то, что его пальцы не могут сжаться вокруг этого горла, за то, что он сидит и послушно слушает.       — Чонгук убил своего друга.       Фраза ударила поддых, выбивая воздух.       — Вот и вся история.       Тэхён не ответил. Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные, как приговор. Они звучали громче, чем должны были, как удар колокола в пустом соборе, после которого в ушах остается высокий, ноющий звон.       Иронично: именно сейчас, когда драма была сведена к четырем словам, Тэхён впервые по-настоящему ощутил ее вес.       Юнги наклонился вперед. Шорох его голоса напоминал шелест бумаги:       — Вам никогда не приходило в голову, Ким Тэхён, что правда страшна именно своей простотой?       Пауза.       — В этом и есть ее трагедия.       Тэхён провёл ладонями по лицу, будто он пытался стереть с себя не только усталость, но и слова Юнги. Движение было резким, почти болезненным. Бесполезным.        Он отвел взгляд за спину мужчины, к окну, где мелькали огни шоссе. Где-то там, между этими световыми точками, могла сейчас мчаться машина Чонгука. Тэхён снова не напишет ему, хоть и обещал.       — Эта история не простая.        Голос Тэхена звучал сухо, но ледяной взгляд напротив не дрогнул.       — Можете дробить её на удобные вам фразы, примитивизировать — может, кого-то другого этим обманете. Но не меня. — суставы пальцев заболели от напряжения. — Я видел достаточно дыр в этой «аккуратной» версии, чтобы понять: она фальшивая. И мне всё равно, кто вы — кризис-менеджер, инвестор или просто наемный хищник. Меня не запугать. Я не переступил закон. А вот вы...       — Позвольте прервать этот монолог, — Юнги поднял руку в изящном жесте, словно останавливая такси. Его глаза скользнули к часам — матовый блеск платинового корпуса, тонкие стрелки. — Увы, у меня нет времени на театральные речи. Давайте к сути. Вернемся к вашей статье.       Тэхён прижал сцепленные пальцы к губам. Давил, пока не почувствовал вкус металла на языке.       — Ваш редактор был так любезен, что показал мне все черновики. — Глаза Тэхена моментально закатились. Конечно же, Рой не стал играть в героя и выложил всё по первой просьбе. — Особенно интересен самый первый. Ещё без истеричных метафор и дешёвых эмоций. «С пьедестала — в подполье», кажется?       Эту версию Тэхен хорошо помнил. Черновик, который родился на следующий день после встречи с Чонгуком в кабинете. В нём не было прошлого, только настоящее, рассказанное сухим, бюрократическим языком. Чонгук был чемпионом, стал животным в зоопарке, на которое любуются за деньги. Тэхену было противно вспоминать собственные слова.       — Это черновик, и я его удалил.       — Восстановить оказалось несложно. — в голосе Юнги больше нет сладости и теплоты, он говорит ровно, как детектив в комнате для допросов. Только Тэхён не считал себя преступником, как раз наоборот. — Именно на такую статью я и рассчитывал, когда я узнал, что билет достался вам.       «Рассчитывал?», Тэхен почувствовал очередной удар по самолюбию. Юнги относился к нему не просто с пренебрежением, а как к инструменту. Холодный расчёт. Каждая строчка Тэхена, каждая мысль должна была стать частью чужого плана. Страх уступил место совсем другому чувству.       — Мне плевать на что вы рассчитывали. — Голос Тэхёна дрогнул, но не от испуга, а от ярости, которая наконец прорвалась наружу. — Это моя жизнь и моя работа.       — Не стоит грубить, господин Ким, — тот медленно качнул головой из стороны в сторону, как взрослый, уставший от детских капризов. В комнате еле слышно пиликнул телефон, извещая о новом сообщении, но никто из двоих не шелохнулся,— Вы мне симпатичны. Но мое терпение… не безгранично.       — Что вам нужно? — выдохнул Тэхен. Каждая минута этого разговора высасывала из него силы, будто вытягивая по жилке за раз. Его трясло от злости, напряжения, страха (это чувство он ненавидел больше всего). В этот момент даже возвращение в адский «Анклав» казалось спасением — лишь бы не чувствовать, как Юнги заполняет собой пространство его квартиры, отравляя воздух спокойной уверенностью.        — Ваш первый черновик, — он постучал по подлокотнику, — Меня устраивает. Он и будет опубликован.       — Нет.       Тихий смешок Юнги пробежал по спине ледяными мурашками. Тэхён вдруг осознал, что не может определить, что страшнее: перспектива увидеть тот чудовищный черновик на первой полосе или масштаб влияния человека перед ним. Если он мог заставить редактора выдать все черновики, войти в чужую квартиру без препятствий, просчитать каждый шаг Тэхена — где вообще границы его возможностей? И в безопасности ли Чимин?       — Это не предмет обсуждения, господин Ким. — Из голоса Юнги исчезли все играющие нотки. — Я пришёл с предложением. Но вы... — его взгляд скользнул по сжатым в белые костяшки пальцам Тэхёна, — явно не в состоянии вести разговор. Поэтому просто запомните: это не просьба. Это факт.       От мысли, что эти циничные строки увидят свет под его именем, в висках застучало, а в глазах помутнело. Ни единого слова в той статье не отражало его нынешнего отношения к Чонгуку. Да, когда-то он жаждал разоблачения, но после всего — после той злосчастной фотографии с Джихо и Мингю, после поездки в Бушвик, после... Мир перевернулся. Перевернулся он сам. Тот равнодушный циник, писавший о «падении чемпиона», больше не существовал. Как Тэхен вообще мог такое написать?       — Я не выпущу эту статью. — Голос сорвался, челюсть свело от напряжения.       — Вы не вполне осознаете своё положение. — Юнги поправил манжеты, будто готовясь к деловому рукопожатию. — Допишите ее, и статья выйдет. На двух языках. С вашей подписью.       — Это моя интеллектуальная собственность! — Тэхен не был в силах совладать с собой.       — Именно так. — Губы растянулись в улыбке, обнажая ровные зубы. — Вы оказали нам неоценимую услугу. Всего через месяц вы станете самым цитируемым журналистом на двух континентах. Чувствуете этот трепет? Меня самого потряхивает.       Воздух покинул легкие с медленным выдохом. Тэхен почувствовал себя резиновым мячом, который проткнули насквозь и бросили сдуваться с жалким свистом.        — Я подам в суд. — лицо дернулось в нервном спазме.       — Подавайте. — Юнги лениво махнул рукой. — Суть не в вашем согласии, а в информации. Вы, сами того не ведая, сделали за нас всю работу. Мы даже компенсируем моральный ущерб — знаем, как вы, американцы, любите круглые суммы.       «Я совершил ошибку», пульсирует в голове, вытесняя другие мысли, «Я совершил ошибку», мигает, как испорченная неоновая вывеска. Зубы снова и снова впивались в слизистую щеки, но боли не было. Только глухой шум в ушах. И эти три слова. Три проклятых слова. Тень скользнула по лицу Юнги, когда он встал, поправляя галстук:       — Допишите вы эту статью или нет, она всё равно выйдет. — Тэхён поднял глаза на возвышающуюся над ним фигуру, — Вы слишком талантливы, чтобы хоронить свою карьеру ради какого-то неудачника. Подумайте, ведь никто не хочет чтобы ваши связи с объектом расследования оказались достоянием общественности?       Тэхен надеялся, что в темноте Юнги все же увидит его взгляд. Во рту скопились самые низкие и грязные ругательства, но он не смог их выплюнуть. Слова застряли в горле, оседая на языке горьким осадком       — Чимин.., — голос предательски дрогнул, губы слиплись от сухости, — Чимину что-то угрожает?       Юнги выдохнул почти разочарованно, будто ожидал услышать совсем не это.       — Боже, нет. — Он даже закатил глаза, шагая мимо по блестящему ламинату. — Вы что, принимаете меня за бандита? Начитались криминальных романов?       Стук каблуков отдавался в висках, Тэхена мутило. В горле подкатывало горькое, как будто он проглотил пепел.       Юнги уже взялся за дверную ручку, когда вдруг замер и обернулся. Его профиль в дверном проеме казался неестественно резким, как вырезанным из бумаги.       — Но пусть эта беседа останется между нами. Чимину... незачем знать о ней.       Щелчок двери прозвучал как выстрел. Веки Тэхёна дернулись в рефлекторном моргании, и вот он уже один. Юнги растворился бесследно, оставив после себя лишь легкий шлейф дорогого табака и ощущение нереальности произошедшего. Тэхён глухо застонал, впиваясь пальцами в собственные ладони. Пустое кресло напротив казалось теперь зияющей дырой в реальности. А в голове, как проклятие, как набат, как заевшая пластинка в заброшенном баре — "Я совершил ошибку. Я совершил ошибку. Я совершил…"       Что-то резануло по ушам, и Тэхен очнулся. Небо светлело, окрашенное в холодный синий, и мимо окна неслась стайка птиц. Занавеска колыхалась, шелестя по полу, руки щипало от неприятной утренней прохлады. Спина ныла от неудобной позы, Тэхен выпрямился и врезался спиной в дерево стула. Он не помнил, сколько просидел вот так, сжимая пряди волос пальцами, но тупая боль в затылке подсказывала — довольно долго. Он посмотрел на руки, пальцы не дрожали, только ногти посинели от холода.       Нужно было встать. Сделать шаг. Закрыть окно. Сделать хоть что-нибудь. Но его словно накрыла тяжелая, мокрая волна, пригвоздив к полу. Даже просто повернуть голову казалось титаническим усилием. Тело гудело изнутри сплошным белым шумом, вибрировало на низкой, невыносимой частоте. Границы собственного «я» расплылись, растворились, Тэхён переставал чувствовать, где заканчивается его онемевшая кожа и начинается холодный воздух комнаты.       Он получил то, что заслужил. И от этого понимания скулы сводило, потому что происходящее — его вина. Не Юнги, не он же сидел и писал гадкие вещи в свой ноутбук днем, а ночью целовался и рассказывал Чонгуку, как ему хорошо? Не нужно было писать статью, если не равнодушен к её герою, это элементарное правило. Кем он себя возомнил? Судьёй? Спасителем? Он, чьи самые смелые репортажи заканчивались в школьном спортзале? Надо было остановиться. Вычеркнуть всё одним нажатием тогда, в пыльном офисе, до того как мир начал рушиться с телефонного звонка.        Если бы он удалил файлы... Если бы не позвонил Мингю... Если бы не поехал в Аман... Бесконечная вереница «если бы» тянулась за ним, как тяжёлая цепь, звеня каждым звеном-сожалением. Настоящее рассыпалось в прах, будущее померкло, а эти проклятые «если» продолжали терзать душу. Прошлое уже не изменить. «Статья выйдет, хотите вы этого или нет». Одной фразой Юнги не просто указал Тэхёну на его место — он исключил саму возможность какого-либо места в этой истории. Просто инструмент, который возомнил себя спасителем. Безнадёжность медленно перетекала в тупую, ядовитую злость — на себя, на свои наивные надежды, на чудовищную самонадеянность, с которой он решил, что в праве ковыряться в чужой боли. Он подвёл всех. Но хуже всего было то, что он подвёл его.       Чонгук.       Имя обожгло изнутри, как раскалённое железо. Тэхён зажмурился, пытаясь вытеснить из памяти тот взгляд — тёмный, прямой, доверчивый. Тот взгляд, которого он больше не заслуживал. Он хотел помочь? Искал правду? Губы защипало от боли, ногти неосознанно разрывали тонкую кожу. Если статья выйдет, для Чонгука это будет не просто предательство. Это будет последнее доказательство, что мир — враждебное и лживое место. Он захлопнется навсегда, и виновником будет Тэхён. Именно он вырвал чужую боль на свет и выставил на всеобщее обозрение.       И обратной дороги нет. Только тяжёлое, беспросветное понимание: Тэхен стал тем, от кого должен был защищать.       Ярости стало слишком много. Она перелилась через край, горячая и едкая, и принялась крушить всё изнутри, ударяя током по нервным окончаниям и шипя на ухо: «Беспомощный. Бессовестный. Идиот. Не способен на честность, не умеешь ничего, кроме как искать выгоду и отталкивать людей. Ты заслуживаешь остаться в одиночестве. Это будет справедливо». Стул с оглушительным грохотом полетел к стене, и гулкий удар отозвался эхом в пустоте комнаты. Идеальная мишень — неодушевлённая, немая, не способная дать сдачи. Удобно выместить на ней злобу и доказать самому себе, что ты последний слабак.       Заглушаемый неясным гулом в висках, Тэхен распахнул окно настежь. Порыв ветра, пахнущий креозотом и мокрым металлом, впился в лицо. Колючее, обжигающее холодом прикосновение было благодатью по сравнению со сладковатым шлейфом чужого табака.       Мысли сталкивались в черепной коробке, крошились и снова срастались в одну простую, неоспоримую формулу: «Я полный идиот». Редактор — продажная сволочь — отдал статьи постороннему. Но ведь написал-то их он. Тэхен. Его слова, его мысли, его предательство.       Ветер рванул полы чужой футболки, безвольно болтавшейся на нем, и Тэхен с силой вжал зубы в собственную щеку, пытаясь заглушить одну боль другой. Жизнь поистине иронична. Он начинал писать статью именно с этой целью: раскрыть тайну личности и получить свою долю славы. Несколькими месяцами позже он получает ровно то, чего хотел, — и теперь ему хочется броситься в окно. Очередная нервная усмешка срывается с его губ, и Тэхён с силой захлопывает створку.       «Извини, я не хотел лезть к тебе в душу.»       «Всё нормально. Я ни с кем еще не говорил так открыто.»       Зачем сейчас всплывает в памяти эта ночь? Почему нельзя просто стереть всё: запах кожи салона его машины, приглушённый голос, тихое ощущение, что между двумя людьми что-то безвозвратно сдвинулось.       Лучше бы ничего не менялось. Лучше бы Чонгук захлопнул перед ним дверь, оттолкнул, воспользовался и бросил. Да, это было бы больно. Но это была бы привычная, эгоистичная боль.       Грудь саднит от слишком глубокого вдоха. Тэхен сдавливает голову ладонями, будто пытаясь собрать ее по швам. Пока он не успокоится — ничего не решится. В висках гудит.       Мысли наконец перестают метаться. Они просто исчезают.       Секунда. Две. В стенах шумит вода. Пульс отдается глухими ударами где-то внизу живота. Он не понимает, как, но оказывается на полу, прислонившись лбом к мягкой обивке кресла. Если надавить сильнее, головная боль отступает.       Тело ломит так, будто его били несколько часов подряд. «Просто подышать, встать, успокоиться». Звучит как злая шутка. Возможно, он сам над собой и издевается.       Когда он поднимается и обводит квартиру полурассеянным взглядом, в голове стелется туман. И в этой густой пелене, сквозь секунды оглушительной тишины, всплывает другое имя.       — Блять, — вырывается сдавленный шепот. И он хватается за телефон. Настолько увяз в собственных проблемах, что забыл о единственном друге. О том, кто всегда был рядом — выручал посреди ночи, мчался под ливень, не отказывал даже в самых бредовых просьбах. Тэхен снова почувствовал прилив ярости, на этот раз — к себе. Пальцы одеревенели и не слушались, будто он разучился пользоваться телефоном.       Надо было звонить сразу, а не валяться тряпкой на полу. Откуда ему было знать, что Юнги — не просто очередной увлечённый Чимином поклонник, осыпающий его подарками? Теперь лучший друг в опасной близости к человеку, который вламывается в чужие квартиры. Блять, как можно было проигнорировать угрозу и вместо этого медитировать у окна?!       Тэхен бормотал что-то себе под нос, шепча в трубку заклинание: «Чимин, подними, ну пожалуйста, подними...». Гудки, отстукивающие в такт его учащённому сердцебиению, резко оборвались, и в тишине комнаты прозвучал безжизненный, леденящий душу голос робота: «Абонент временно недоступен...».       Из его губ вырвался сдавленный, хриплый звук, которого он сам не узнал. Сознание на секунду зависло в пустоте, а затем мозг лихорадочно подбросил новую идею — стационарный телефон. Сколько раз он думал, что эта реликвия годится разве что для антуража, а сейчас он схватился за старомодную трубку, как утопающий за соломинку.       — Алло…? — его голос прозвучал неестественно громко.       — Чимин! Слава бо...       Но его перебил бодрый, записанный голос самого Чимина: «Если вы слышите это сообщение — значит, меня нет дома! Я в Корее до конца следующей недели...».       Тэхен выдохнул, будто из него выпустили весь воздух разом, и медленно сполз по стене. Нет, Чимин бы предупредил. Он присылал ему фотографии каждой чашки кофе и жаловался на малейшую помеху в планах. Не написать о срочном отъезде на родину? Это было невозможно.       Глухой щелчок трубки, опускающейся на рычаг, прозвучал как приговор. Конечно, Чимин не писал ему целые сутки. Ни одного сообщения.       Почему Тэхен не заметил неестественного затишья в их вечно оживлённом чате? Потому что был с головой погружён в собственный кризис, как всегда. И сам не додумался спросить, как у того дела. Хороший друг. Просто замечательный. Тревога сжала сердце ледяными тисками. Тело требовало действия — бежать, кричать, что-то делать, — но сознание металось, не в силах выбрать направление. Он сжал в кулаке мягкую ткань футболки на груди, пытаясь физически замедлить бешеный ток крови, стучавший в висках. Всё было неправильно. Надо было взять себя в руки.       Он закрыл глаза, упёрся ладонями в холодную столешницу телефонного столика. Вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь. Повторил. Ещё раз. Бешеный пульс немного сбавил обороты, но тревога не отступала, лишь затаилась, густая и липкая. Мысли, наконец, прояснились ровно настолько, чтобы выдать единственное решение: ехать к Чимину. Сейчас же. От Квинса до Манхэттена в этот час — минут пятнадцать. Пробок не будет.

🥊🥊🥊

      Тэхён строчил сообщения, не думая, выплёскивая в чат поток паники. Он отчаянно надеялся, что Чимин включит телефон и первое, что увидит, — десятки уведомлений, начинающихся с «Не приезжай в офис, твой босс — опасный ублюдок!».       Он никуда не опаздывал, но раздражала медлительность таксиста. Раздражало вообще всё, но корень этой ярости крылся в собственном бессилии.       Чимин снимал квартиру в очаровательном доме на Перри-стрит за бешеные деньги. Тэхён сто раз предлагал ему переехать подальше от центра, не отдавать всю зарплату за аренду, но Чимин и слышать не хотел. Для него стиль жизни и возможность чувствовать себя Кэрри Брэдшоу значили куда больше, чем финансовый баланс. Он обожал свою каморку — тесную, с нелепой планировкой, где кухня по совместительству была кабинетом, гостиной, а иногда и спальней. И менять её на что-то другое он бы не согласился.       Тэхен вбежал на светлые, мокрые после дождя ступени, за его спиной с шипением уехало такси. Горшки с растениями на крыльце блестели влагой. Почти все листья уже облетели с клёнов вдоль дороги, но прямо у дома Чимина деревья ещё держались, отливая рыжим золотом. Тэхен быстро, настойчиво постучал по гладкой чёрной двери, запрокинул голову, пытаясь разглядеть что-то в окне за тёмными шторами. Надеялся, что из-за них появится сонное, недовольное лицо. Ничего не произошло. Сердце ёкнуло. Тэхен застучал снова — громче, дольше, отчаяннее.       Костяшки пальцев заболели от быстрых ударов о твердую поверхность, и Тэхену пришлось сделать паузу. Он снова разблокировал телефон и кликнул по значку вызова в сотый раз за утро. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, с надеждой и раздражением прислушиваясь к первым гудкам, Тэхен чего-то бесконечно ждал. С крыши падали холодные капли, кожа покрылась мурашками, и на улице — вообще никого. Только он один, выглядящий почти безумно с растрёпанными волосами и во вчерашней одежде, обивает порог в богатом районе. Если его увидят из соседнего дома, то вызовут полицию и будут правы. Гудки оборвались привычным сообщением, и Тэхен злобно ударил носком кроссовка порог. Нужно попытаться еще раз, вдруг Чимин просто очень глубоко спит. Он же работает по ночам, ложится поздно…        Очередная серия требовательных ударов в дверь прервалась наконец-то щелчком замка. У Тэхена в ту же секунду будто выросли крылья за спиной, и он вздохнул с облегчением, когда дверь мягко поддалась внутрь.       — Почему ты не отвечал?! — вырвалось у него куда агрессивнее, чем он планировал. Он почти толкнул дверь, чтобы та открылась быстрее. Но ликование в сердце потухло так же мгновенно, как и вспыхнуло, едва перед ним возникло незнакомое женское лицо.       Пожилое, с седыми волосами, убранными в бигуди, и глазами, прищуренными от гнева и сонливости.       — Молодой человек, вы в своем уме? Который час?! — огрызнулась она, и её тон был куда яростнее его собственного. — Что вам тут нужно?!       — Я... я прошу прощения, я ищу друга, — голос Тэхена сдавило неловкостью. Женщина, явно только что поднявшаяся с постели, смерила его взглядом, будто он предложил ей что-то неприличное, и выплюнула злое:       — Какого друга? Ты наркоман?       — При чём тут это?       — При том, что сейчас пять утра, а ты ломишься в мою дверь! Хочешь, чтобы я полицию вызвала?       Тэхен выдохнул, скривившись от боли. Этого только не хватало — укатить в коповской машине. Чтобы его день стал идеальным, не хватало лишь административного штрафа.       Он сложил руки в немом умоляющем жесте и постарался говорить как можно медленнее и вежливее:       — Простите, я не хотел вас будить, — на этот раз он встретил лишь скептичный, но уже не такой яростный взгляд. — Я точно знаю, что здесь живёт мой друг. Он не отвечает на звонки, я забеспокоился и поэтому...       — Пак Чимин? — резко перебила его женщина.       Тэхен закивал так быстро, что, наверное, стал похож на щенка, потому что глаза его наполнились надеждой.       — Я сдаю ему квартиру. Он уехал вчера утром на родину. Если вы такие близкие друзья, почему ты об этом не в курсе?              Слова повторялись снова и снова, когда Тэхён, как в тумане, прощался с хозяйкой квартиры, шел вдоль жилых домов, застревал глазами на случайных прохожих. Холодный воздух не тревожил, хоть кожа и покрылась мурашками. Все вокруг как будто стало чужим, незнакомым, почти враждебным. Тэхен чуть не рванул переходить дорогу на красный, но его оглушил громкий сигнал автомобиля. Он даже не знал куда идет, просто шел вперед по инерции.       Близкие друзья? Эти слова казались теперь убого плоскими, жалкой пародией на то, что было между ними. Чимин никогда не был просто «другом». Он был точкой отсчёта, тем самым первым кирпичиком, с которого для Тэхена началось что-то настоящее. Тэхен, вечно замкнутый в себе, как в крепости, однажды встретил того, с кем не нужно было выдавливать из себя слова — они текли сами, легко и без усилий.       — Здесь свободно.       Память выхватила из прошлого тот день с фотографической четкостью: полная шума и чужих лиц аудитория, в которой он затерялся и растерялся. И это простое предложение, брошенное через проход. Он опустил взгляд — и увидел пышную прядь волос, выкрашенных в ядрёно-рыжий цвет.       Они сели за один стол. И, кажется, уже не расставались никогда. Чимин стал тем, кто поднимал трубку в четыре утра, чей смех прогонял самые чёрные тучи, кто слышал не слова, а саму тишину между ними, наполненную смыслом. Рядом с ним Тэхен впервые смог просто быть — без масок, без защит, без страха. Это и была та самая безопасная гавань, о которой пишут в книгах. Только Тэхен этого не осознавал.       Безопасно.       Плечо резко обожгло ледяным холодом железной стойки светофора. Колючие капли дождя пропитали тонкую ткань футболки, и Тэхен поёжился, но не от промозглой сырости. Его пронзило осознание, острое и неприятное.       Не безопасно. Ему было удобно.       Как избалованный ребёнок, он капризно пользовался этим тёплым, прочным миром, что Чимин выстроил вокруг них обоих. Он с наслаждением грелся у этого костра, даже не задумываясь, что когда-то придётся подбросить в него пару дров. Он принимал всё как данность, как незыблемый закон природы — Чимин всегда рядом.       Возможно, он упустил что-то важное? Не «возможно». Наверняка. Тэхен был так ослеплён своей идиотской игрой в сыщика, своим нарциссическим расследованием, что забыл смотреть по сторонам. Он проглядел друга. И где-то в этом слепом пятне и скрывалась причина всего произошедшего. Он чем-то его обидел. Чем-то важным. И теперь расплачивался за это невыносимой, всепоглощающей пустотой.       Официантка скользнула взглядом по мокрым прядям, которые Тэхен автоматическим жестом откинул со лба.       — Промокли? — её голос был нарочито бодрым, как и положено в начале смены.       Он поднял взгляд на её вымученную улыбку, и едкое замечание, готовое сорваться с языка, застряло где-то в горле. Не с тем человеком.       — Немного, — пробормотал он, уставившись в меню, но не видя ни букв, ни цен, лишь размытые пятна. Заказал чай, первый, что бросился в глаза, лишь бы от него отстали. Но официантка, отрабатывая заученный сценарий, тут же начала загибать пальцы, перечисляя сандвичи, пироги и бейглы.       Эта обыденная, невинная для любого другого посетителя болтовня капала на оголённые нервы. Каждое слово было как мелкий камешек, падающий на весы его терпения, которое и так было переполнено бессонной ночью, страхом и чувством вины. Тэхён из последних сил сдерживался, чтобы не рявкнуть, не выглядеть грубым ублюдком, но внутри всё закипало от раздражения.       — Больше ничего не нужно, спасибо.       — Совсем ничего? — Тэхен болезненно зажмурился, будто от яркого света. — У нас специальное осеннее меню, может, вас заинтересует…       — Нет! — слово вырвалось резко, грубо, само по себе. Он глубоко вдохнул, пытаясь втянуть обратно эту вспышку необоснованной агрессии, проглотить её. На смену ей тут же накатила волна липкого стыда. Идеально. Вымещение злости на официантке — это финальная, бесповоротная точка в превращении в конченного идиота. Все вело именно к этому. Тэхён поджал губы, сдерживая новый поток самоуничижения, и приподнял ладони в том самом «успокаивающем» жесте, который должен был означать «со мной всё в порядке, обычно я не бросаюсь на людей».       — Прошу прощения, я не хотел.       — Ничего, я вижу, что у вас тяжёлый день. — Фраза, произнесённая всё тем же сахарным, профессиональным тоном, не принесла облегчения. Совсем наоборот. Тэхен медленно перевёл на неё взгляд, как бы проверяя, не померещилось ли. Она и сама, кажется, осознала двусмысленность, её глаза округлились, и она залепетала: — Ой, я ничего такого не имела ввиду…       — Просто… — Тэхен выдохнул весь оставшийся воздух из лёгких, обрубив её оправдания. — Просто принесите мне чай.       Официантка кивнула и, наконец, отступила, растворившись в полумраке зала. А он остался сидеть, сжимая виски пальцами, пытаясь выдавить из себя и жалкий стыд, и злость от беспомощности.       Тэхён — моральный банкрот. Окончательный и бесповоротный.       Он провёл ладонями по лицу, и так и застыл, упрятав глаза в темноту собственных пальцев. Стук ложек о керамику, шипение кофемашины, обрывки чужих разговоров — всё это постепенно сплавилось в один монотонный гул, набухающий в ушах. Невыносимо чувствовать себя выброшенным за борт собственной жизни.       Тревога, которая часами вила гнездо у него в груди, наконец выгорела дотла, оставив после себя лишь пустоту. В костях ныло от тягучей усталости, а голову будто залили бетоном.  Все, что беспокоило его сутки назад, — статья, карьера, амбиции — теперь казалось нелепым и смехотворным.       Недавно Тэхен вертел в пальцах ту самую цепочку Чимина и подтрунивал над его наивной влюблённостью в босса.       Если бы он знал, кем на самом деле был этот человек…       Но Тэхён не мог знать. Он не экстрасенс.       А Чимин? Чимин знал?       Внутри всё оборвалось и мгновенно похолодело. Тэхён лихорадочно выстраивал связи между случайными фразами, искал странные совпадения последних месяцев, но обрывки информации отказывались складываться в цельную, понятную картину. Единственное, в чём он был абсолютно, до мозга костей уверен — у Чимина не могло быть дурных намерений. Он верил в это больше, чем в собственное существование.       Но допустить, что его исчезновение как-то связано с Юнги… Эта мысль была слишком чудовищной, чтобы её допустить. На языке проступил знакомый металлический привкус — он снова, не осознавая, прокусил себе щеку до крови.       Тэхён метался между двумя мыслями: сорваться с места и немедленно писать заявление в полицию о пропаже человека — или взять себя в руки, успокоиться и подождать. Первый импульс кричал о действии, но холодный разум шептал, что паника — худший из советчиков.       На стол перед ним с тихим стуком опустилась чашка с дымящимся чаем. Он зачарованно смотрел на клубящийся пар, будто ища в нём подсказки, затем раздражённо откинулся на спинку стула. Хватит с него глупых расследований.       Еще одно имя настойчиво всплывало в мыслях. Тэхен трусливо избегал уведомлений о новых сообщениях в чате, и ненавидел себя за слабость. Ответить на невинное и заботливое “как спалось?” сейчас кажется верхом лицемерия, но возможно, Тэхену не стоит об этом беспокоиться. Вершины он уже достиг.        Чонгук не заслужил ни игнорирования, ни гнетущего затишья после той близости, о которой вспоминать больнее, чем пить кипяток. Но Тэхён снова не знал, что сказать. Не знал, как подобрать слова без лжи. Поэтому — прятался. Это перестало быть привычкой; это была его фундаментальная черта, его кредо. Бежать и прятаться. Только он бежал не вперёд, а по замкнутому кругу, как хомяк в колесе, заливаясь потом и паникой. Тэхён прятался в горящем доме, забившись под кровать, и наивно надеялся, что пламя вежливо обойдёт его стороной. До смешного глупо.       Он сделал глоток чая. Слишком горячая жидкость больно обожгла язык, заставив дёрнуться и поставить чашку с глухим стуком. Он замер, уставившись в одну точку на столе, пытаясь восстановить пустоту в мыслях. Но он так и не научился усмирять хаос в собственной голове. Нужно было искать решение, действовать с холодным разумом, но вместо этого он бессильно проваливался в самые яркие воспоминания, желая остаться в них навсегда.       Там, где он чувствовал себя легко и свободно. Там, где чужое ровное дыхание смешивалось с его собственным, стелилось по мокрой коже. Там, где в животе щемило и искрилось от давно забытого, а может, и вовсе незнакомого чувства — чистого, не отравленного страхом и виной. Там, где он ещё не был предателем.        Но реальность безжалостно напоминала о себе, барабаня по стеклу тяжёлыми каплями, настойчиво пытаясь достучаться. И вдруг Тэхёну невыносимо, до физической боли, захотелось домой. Не в свою темную квартиру в Квинсе, заставленную коробками, а домой. Последний раз это детское чувство накатывало на него в первом классе, когда родители разжали пальцы и оставили одного в шумном классе, полном незнакомых лиц. Это чувство болезненное, горькое и странное — ведь Тэхен уже давно не ребёнок.       Внезапно телефон задребезжал на столе, вибрируя от входящего вызова. Звук был таким резким, что Тэхён вздрогнул всем телом, сердце на секунду сорвалось в бешеный галоп. Он схватил аппарат, пальцы дрогнули от слепой надежды — Чимин, это должен быть Чимин.       На ослепительно ярком экране горели четыре буквы: «Мама».       Тэхён сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть, и нажал на ответ.       — Алло?       — Тэхён? — её голос прозвучал приглушённо и осторожно, будто она боялась спугнуть его или убедиться, что это действительно он. Вечная фоновая тревога в тоне была их общей семейной чертой. Наследственной болезнью. — Ты так редко берёшь трубку… Я уж подумала, что ошиблась номером.       Тэхён молча поджал губы. Обычный его сценарий — пропустить звонок, отписаться коротким «перезвоню» и благополучно забыть. Да, дни были насыщенными, но это жалкое оправдание.       — Привет, мам. Извини, что не перезвонил.       — Всё в порядке, сынок. — она врет, он услышал фальшь в её сипловатом от напряжения голосе. — У тебя всё хорошо? Как работа?       — Всё отлично, — тут же соврал он, и знакомое тяжёлое чувство вины разлилось по жилам. Эти разговоры всегда давили на него своей невыразимой тоской. Чем дольше длилась разлука, тем шире становилась пропасть молчания между ними. Их диалоги превратились в ритуал с заученными репликами, и с каждым разом Тэхён чувствовал себя всё худшим сыном, пытаясь избежать телефонного разговора и сопутствующих ему неловкости, вины и тоски. Он отмалчивался не из-за равнодушия, а потому что не хотел ранить её своими проблемами. Мама принимала всё слишком близко к сердцу, её беспокойство не знало границ. Но эта самая попытка уберечь её парадоксальным образом оборачивалась холодной стеной отчуждения, и он ненавидел себя за это.       Она вздохнула в трубку — тихий, усталый звук, полный понимания, что сыну нечего сказать.       — У вас с папой всё хорошо?       — Да, всё как всегда. Мы по тебе сильно скучаем, особенно папа. Может, приедешь на Новый год?       — Я постараюсь, — автоматически ответил Тэхён.       Мама заговорила снова, заполняя паузу потоком новостей — за пять лет особо ничего и не происходило. Она рассказывала о тюльпанах, которые отцвели у них во дворе, о том, что папа будит её на рассвете своим ужасным будильником, о том, что цены на бензин опять взлетели до небес. Тэхён слушал, изредка вставляя «угу» и «ага», чтобы она понимала — он всё ещё на линии.       И что-то странное начало происходить. От этого монотонного, убаюкивающего голоса, от этих бытовых, таких далёких от его кошмара подробностей, внутри понемногу оттаивало. Какая-то забытая теплота медленно разливалась по груди. Ему было неважно, о чём она говорит; сам звук её голоса был якорем, который медленно, но верно вытягивал его на поверхность. Он даже не заметил, как на его лице появилась слабая улыбка.       — Ты хорошо высыпаешься? — мягко спросила она, и на фоне послышалось шипение масла на сковороде. — Ты же жаловался, что плохо спишь.       — Всё в порядке, — соврал Тэхён, даже не моргнув глазом.       — Тэхён, — её голос прозвучал тише, но твёрже. Она знала.       Он сдался.       — Если честно... со сном всё стало ещё хуже.       Мама цыкнула — короткий, щемяще знакомый звук — и Тэхён живо представил себе её лицо: нахмуренный лоб, губы, поджатые в тонкую ниточку беспокойства.       — Это из-за работы? Или ты о чём-то переживаешь?       Тэхён нервно, почти беззвучно усмехнулся. Если бы он попытался пересказать ей причины своего беспокойства, у мамы случился бы инфаркт. Это не было смешно. Ему приходилось выстраивать между ними стену, скрывая почти всё, что происходило в его жизни. Правда ранила бы её куда сильнее.       — Мама, послушай… — он начал медленно, ещё не зная, хватит ли у него смелости договорить. Язык вдруг стал тяжёлым и непослушным, словно онемел. В трубке повисла звенящая пауза. Он отвернулся к окну, судорожно перебирая в голове обрывки фраз. И с ужасом обнаружил, что совершенно забыл, с чего хотел начать.       — Тэхён, что-то случилось? — звуки готовки на заднем фоне внезапно смолкли. Он представил, как она отходит от плиты, вытирая руки о фартук, и медленно опускается на стул, полностью сосредоточившись на его голосе.       Сказать «ничего, забудь»? Перевести тему на её тюльпаны? Тэхён действительно потерялся, не зная, с чего начать, и сомневаясь, стоило ли вообще открывать рот. Но всё его израненное существо, измученное ложью, нестерпимо требовало хоть капли честности — даже такой, урезанной и безопасной.       — Мама… — его голос сорвался на шёпот, став чужим и хриплым. — Тебе когда-нибудь приходилось скрывать правду от очень близкого человека?       Он проговорил это так, будто слова вытаскивал из себя клещами, а язык стал чужим, одеревеневшим органом.       — Конечно. И от тебя, и от папы, — она ответила без колебаний, и в её голосе послышалась лёгкая, грустная улыбка. — Некоторые вещи вам лучше было не знать. Но это всегда были мелочи. Бытовые, житейские…       — Нет, я не о мелочах. Я о чём-то… глобальном.        Короткая, но густая пауза повисла в воздухе, и за эти несколько секунд в голове Тэхёна успели болезненно вспыхнуть и погаснуть все его «ненужные» воспоминания.       — Думаю, нет, — наконец, обдумав, заключила мама, и её тон сменился на настороженный, почти тревожный. — Ты странно звучишь, Тэхён. Что-то случилось?       — А если бы пришлось… очень долго умалчивать о чём-то важном. До тех пор, пока эта правда не стала бы слишком огромной и громкой… Что бы ты сделала?       Мама замолчала. В тишине на другом конце провода слышалось лишь её ровное, задумчивое дыхание. Тэхён не мог даже предположить, какая буря проносилась сейчас в её голове.       — Я бы рассказала правду сама, — её голос прозвучал удивительно твёрдо и ясно, без тени тех сомнений и опасений, которых он ожидал. — Пока не стало слишком поздно. Если это действительно мой близкий человек, он имеет право услышать её от меня.       — Даже если это, возможно, разрушит всё между вами? — его собственный голос дрогнул.       — А разве если она выплывет наружу сама, от кого-то другого, — не задавая лишних вопросов, мягко парировала она, — будет лучше? Доверие рухнет окончательно и безвозвратно.       Тэхён прикрыл глаза. В груди что-то остро и болезненно сжалось, будто её пронзили тем самым ледяным шипом правды, которого он так боялся.       — Ты права, — выдохнул он, и эти два слова стоили ему невероятных усилий.       Истина была до безобразия проста: обманул — скажи правду. Но до этого осознания нужно было дорасти, пройти через боль, и, возможно, Тэхёну было необходимо услышать её не из чужих уст, а из самых родных.       Мама молчала на другом конце провода, не выспрашивая, не давя. На мгновение ему показалось, что они сидят рядышком на кухне, и он ощутил её незримое, тёплое присутствие так явственно, что тяжесть в груди наконец отпустила свои тиски.       Признаться Чонгуку… Выложить ему всю правду о статье, о своём предательстве — это должно было быть невыносимо страшно. Но странным образом этот страх теперь отступил, уступив место странному, хрупкому спокойствию. Мама предложила ему простое решение. Оно лишь казалось простым, но одной этой иллюзии хватило, чтобы бешеный вихрь мыслей в его голове наконец утихомирился.       Действительно, что может быть проще — признаться во лжи?       — Ты не расскажешь мне, в чём дело, да? — её голос прозвучал не как упрёк, а как констатация печального факта.       — Мама… — его собственный голос сорвался.       — Тэхён, — она продолжила, и её тон стал глубже, тише, проникновеннее. В этот момент он до боли захотел её обнять, но вместо этого лишь сжал телефон, и изо всех сил боролся с предательским жжением в горле. — Ты всегда был очень закрытым ребёнком. Даже плакал редко. Я всю жизнь пыталась до тебя достучаться, растормошить, разговорить… Но, наверное, в итоге лишь сильнее оттолкнула.       Тэхён судорожно набрал воздуха, чтобы возразить, оправдаться, но мама не дала ему и слова вставить:       — Может, поэтому ты в конечном счёте и сбежал от нас, за океан. Я не в обиде, сынок, правда. Просто… Не пропадай насовсем.       Тэхён сглотнул, пытаясь протолкнуть подступивший к горлу твёрдый, горячий ком. Он знал — стоит ему произнести хоть слово, и плотину прорвёт.       — Если ты не готов делиться со мной, — сказала она с безграничной, материнской мягкостью, — это ничего. Ты взрослый человек. Но, пожалуйста, не носи всё это в себе одном. Это слишком тяжёлая ноша для одного человека.       Телефонный звонок завершился, оставив после себя горькое и одновременно светлое чувство. Тэхён опустил телефон на стол рядом с остывшим чаем.        Он долго смотрел на потухший экран телефона, а перед глазами всё стояли десятки непрочитанных сообщений от Чонгука.       Всё между ними произошло слишком стремительно, свалившись как лавина, и Тэхён не нашёл в себе ни секунды, чтобы замедлиться и оглядеться. Его жизнь текла по заведённым рельсам, и дни были неотличимы один от другого, пока в его руках не оказался тот самый проклятый красный билет от Чимина. Нельзя было поддаваться эмоциям так слепо, так безрассудно… но как, если ничего ярче и сильнее Тэхён в своей жизни никогда не испытывал?       «Анклав» всегда пугал его своим первобытным шумом, запахом пота и крови, царившим там хаосом. И вместо того, чтобы забыть дорогу и никогда не возвращаться, он снова и снова переступал его порог. Так не ведут себя по-настоящему напуганные люди. Возможно, эта дикая, адская энергия на самом деле магнитом притягивала его, а он лишь боялся себе в этом признаться.       Если раньше он существовал по ясному, выверенному до минуты распорядку, то Чонгук ворвался в эту схему и взорвал её одним своим присутствием. Рядом с ним, в этом клубном угаре, не было никаких правил, планов и обязанностей — только чистые, неразбавленные эмоции. Невероятно сильные, до головокружения, до тошноты, до потери пульса — такие, каких в его «нормальной» жизни просто не могло быть. Он подсел на эту адреналиновую иглу, не желая с неё слезать, но при этом не в силах был усмирить и свой журналистский голод.       Поговорка про двух зайцев не врет. Разве Тэхен мог представить, что в нём таится такая бездонная пропасть эгоизма?       Поток мыслей нёсся с бешеной скоростью, не оставляя возможности для самооправдания, и Тэхён с ужасом упирался в единственно возможный, чудовищный в своей простоте вывод: он использовал Чонгука. Дважды. Сначала как материал для сенсации, а затем — как живой источник тех самых эмоций, от которых так опьянел.       Тэхён с силой отпихнул от себя стул. Тот с противным скрипом отъехал по полу, и этот звук заставил нескольких посетителей кофейни обернуться на него с лёгким недоумением и упрёком.       «Всё больше я становлюсь похожим на пациента психиатра», — мелькнула у него ядовитая мысль. И это нисколько не радует.       Порочный круг самобичевания. Кажется, так это и называется. Из кофейни нужно выбираться — слишком пристально здесь на него косились. И стены давили со всех сторон. Он с ужасом осознал, что в его собственной квартире они будут давить ещё сильнее.              Стоя под узким козырьком, с каплями дождя, стекавшими за воротник, Тэхён покорно ждал, когда такси подъедет к самому порогу. Город давно пробудился и закипел своей привычной лихорадочной жизнью: дорога запружена блестящими под дождём крышами машин, тротуар представлял собой сплошной, несущийся поток людей, спешащих к метро. Даже в выходной здесь нечем было дышать. Если бы он поднял голову, то увидел бы лишь клочок свинцового, низкого неба, изрезанного острыми углами чёрных небоскрёбов. «Гробы», — как-то точно назвал их Чонгук. И правда, точнее не скажешь — глянцевые, бездушные гробы, подпирающие тучи.       Тэхён никогда не любил Бушвик и побаивался его отдалённых, пустынных улиц. Но сейчас он отдал бы что угодно, чтобы оказаться на той самой, облезлой крыше хостела — подальше от этого людского муравейника, от воя сирен, скрежета шин и вечного, давящего гула. Подальше от самого себя.       Разве он мог использовать Чонгука? Со стороны всё выглядело именно так, однозначно и безжалостно. Его возвышенные порывы — раскрыть правду, восстановить справедливость — теперь казались смехотворными, прикрытием для собственного любопытства и жажды острых ощущений. Тэхён ощутил, как дёргается и ноет под ложечкой, но не мог понять — от голода или от этого густого, вязкого чувства сожаления, что заполнило всё нутро.       Если бы у него была возможность вернуться назад… Взять тот самый красный билет в «Анклав» и разорвать его на мелкие кусочки, даже не взглянув, — согласился бы он?       Телефон снова оповещает о новом сообщении и Тэхен смотрит на экран, брови почему-то предательски заламываются, а уголки губ опускаются вниз. Мама звонила с теплом, Тэхен дистанцировался; Чонгук пишет с отчаянием, он снова молчит. Это тишина, в которой он застрял.        Он обязательно всё объяснит Чонгуку. Как только доберётся до дома. Соберёт всю свою волю в кулак, вдохнёт поглубже и встретится лицом к лицу с самым большим своим страхом — посмотреть ему в глаза и… попрощаться навсегда.       И нет, он бы не стал возвращаться в прошлое, если бы ему дали этот шанс. Не потому что он ни о чем не жалеет — он сгорал от стыда и сожаления. Но лишить себя этих воспоминаний, стереть единственное по-настоящему светлое и настоящее, что случилось с ним за последние годы, несмотря на всю боль, что за этим последовала... Это была бы казнь куда более жестокая, чем любое возможное будущее без Чонгука. Тэхен по-настоящему заслужил эту боль. Но он не мог отказаться и от тех секунд счастья, которые украл.

🖊️🖊️🖊️

      Ни вечером, ни на следующий день, Тэхен не смог ответить Чонгуку. Но найти время для кое-кого другого он успел.       — Ты куда?       Наён подкатила на своём кресле к краю секретарского столика, словно вынырнув из-за баррикады, как раз в тот момент, когда Тэхен уже почти миновал его. Единственный и не самый грозный оплот на пути к кабинету редактора.       Её любопытство моментально сменилось настороженностью, и она резко поднялась со своего места.       — К нему сейчас нельзя. До полудня перерыв.       — У меня личный вопрос, — Тэхен не чувствовал ни малейшей потребности объясняться. Всё, что могло сдержать его раньше — панический страх лишиться работы, — теперь бесследно испарилось. Осталась лишь одна ясная, чёткая цель.       Он лишь раздражённо выдохнул, когда Наён буквально встала у него на пути, преградив собой дверь. На её лице читалось раздражение, ничуть не меньшее, чем его собственное.       — Я сказала, он занят!       — Не смеши меня, — Тэхен едва кивнул в сторону её стола, где громоздились папки чудовищной толщины. — Судя по этому, ты освободила его от всей реальной работы.       Секунды её растерянности хватило, чтобы Тэхен дотянулся до ручки и рванул дверь на себя. Где-то над ухом пролетело: «Он откусит тебе голову!», но Наён вовремя осеклась.       В кабинете, как всегда, стоял спёртый, прогретый бумагами и электроникой воздух, хотя в остальном офисе вовсю гуляли ледяные сквозняки.       Рой поднял на Тэхена взгляд. Его глаза неестественно быстро забегали из стороны в сторону, выдавая, что он застигнут врасплох такой откровенной наглостью. Ничего страшного. Листок с надписью «УВОЛЕН» Тэхен был готов напечатать самостоятельно и приклеить себе на лоб. Лишь бы дали произнести благодарственную речь напоследок.       — Я пыталась его остановить… — Наён бессильно развела руками у порога, но редактор пресёк её, снисходительно махнув рукой — всё в порядке, я сам. Дверь бесшумно закрылась, оставив их один на один.       Тэхен смотрел в полутёмный угол, где шуршал тканью костюма редактор, похожий на таракана, застигнутого дневным светом. Он никогда не питал к Рою тёплых чувств, но сейчас его буквально выворачивало от приступа чистой, концентрированной ненависти. Хотя бы форточку бы приоткрыл — у Тэхёна за эти десять секунд в кабинете начинало развиваться самое настоящее кислородное голодание.       Металлические шарики маятника всё так же мерно отстукивали ритм, но Тэхену почудилось, что это тикает бомба у него в животе, отсчитывая секунды до взрыва.       — Ну? — раздался кряхтящий голос. Кресло противно скрипнуло. — У нас теперь принято без стука?       — Не хотите объясниться? — Тэхен проигнорировал вопрос. Рой подавился чем-то — возможно, собственным языком — и закашлялся.       — Ну и гонор! — он развёл полными руками в стороны, в то время как Тэхён сделал несколько шагов к столу, героически справляясь с волной отвращения. — Ты ничего не перепутал, мой милый? Это ты врываешься в кабинет начальника в заслуженный перерыв, тратишь моё время и заставляешь мой кофе стынуть.       — Кто дал вам право передавать мои черновики третьим лицам?       — Ах, ты об этом, — будничным тоном, словно речь шла о погоде, произнёс Рой, лениво помешивая кофе ложечкой. — Тэхён, ты должен понимать: пока ты пишешь тексты под этой крышей, они принадлежат не тебе, а редакции. Поэтому не думай, что имеешь право требовать объяснений, а уж тем более — компенсаций. Ты ведь сам отправил всё мне по почте, я тебя ни к чему не принуждал.       Тэхён почувствовал, как его с головой накрывает волной слепой, всепоглощающей ярости. Сдерживать её стало почти невозможно. Редактор вёл себя так, будто перед ним стоял неопытный практикант, а не журналист с пятилетним стажем. В его голосе звучало откровенное пренебрежение, сквозь которое проступала гадкая, самодовольная усмешка. Его расслабленная поза, его жесты — всё кричало о том, что он не считает Тэхёна за кого-то значимого.       — И давно вы предоставляете Мин Юнги статьи по первому писку? — Тэхен наклонился, чтобы лучше разглядеть его лицо. —  Это он вас убедил в том, что тексты принадлежат редакции? Каким образом, мне интересно? Сколько заплатил?        Рой округлил глаза так страшно, что Тэхёну на мгновение показалось, будто они вот-вот выскочат из орбит и покатятся по глянцевому полу, как два стеклянных шара.       — Соблюдай субординацию, Ким Тэхён! — его голос сорвался на визгливый фальцет.       — Мне просто интересно! — Тэхён развёл руками. — Какова цена у проданной совести?        — Я тебе повторяю в последний раз, — весь снисходительный тон испарился, Рой говорил сквозь стиснутые зубы, и из уголка его рта выступила слюна. — Черновики — собственность издательства! Я могу делать с ними всё, что захочу!       — Это неправда, и вы это прекрасно знаете. По закону…       — Господи! — Рой вдруг вскочил с места, как пружина, и ткнул коротким пальцем Тэхёну прямо в грудь. — Ты сам влез в этот гребаный клубок! Сам привлёк ненужное внимание, а расхлёбывать теперь мне! Не справился с последствиями и ищешь крайнего?       — Да, я вижу, вы хлебнули горя, — Тэхён язвительно кивнул на запястье редактора, где поблёскивали новые дорогие часы, явно не сочетавшиеся с его помятым видом. — Надеюсь, оправитесь? Или уже заказали себе следующий подарок за мою статью?       — Ким Тэхён! — прошипел редактор, а Тэхёну так и захотелось с силой отшвырнуть эту жирную, указующую лапищу. — Это я печатаю твои тексты. Я их публикую. И я решаю, что с ними делать! Мин Юнги хотел выкупить право на публикацию твоего материала в другом издании. И да, я, как правообладатель, таким правом владею. А тебе вместо истерики следовало бы благодарить меня за то, что кто-то вообще проявил интерес к твоим… каракулям!       — Каракули? — он едва не расхохотался, но звук застрял в горле. —  Я влезал туда, куда вы бы и нос сунуть не решились. И это я ночами не спал, выжимал из себя каждую строчку. Это была моя работа и мой риск.        — Твой риск, но не твой материал, — прервал его Рой. — Неужели в университете не объяснили элементарные правила?       — Ах, точно, — с каждым словом Тэхёну было все труднее соблюдать вежливый тон. — Раз вы затронули тему правил, может быть, хотите обсудить этические? Человек, доверивший мне свою историю, будет выставлен на всеобщее обозрение, потому что вам так захотелось!       — Остынь. Ты сам согласился работать в этой системе.       И тут последняя нить внутри него порвалась.       — Я согласился писать! — его голос сорвался, и в нём, прорываясь сквозь ярость, зазвучало голое, обнажённое отчаяние. — Но не согласился быть соучастником! Да, это я написал эти слова, но они никогда не должны были быть опубликованы! А вы их продали, даже не моргнув глазом! Решили всё за меня, как будто я не человек, а пишущая машинка!       Рой тяжело откинулся в кресле, молчаливый и равнодушный.       — Это твоя статья.       — Это сырой, неотредактированный черновик. Подделка.       — Но ты её автор, не я.       Тэхен коротко и беззвучно засмеялся, отвернувшись к окну. Ему вдруг дико захотелось разбиться о стекло, как та глупая птица, что бьётся о прозрачную преграду, не в силах понять, что её отделяет от неба.       — Как же удобно. Сделать чужими руками всю грязь и при этом убеждать себя в чистоте собственных перчаток. Я не знаю, в какую игру вы с Юнги играете, но уверен, он считает вас таким же инструментом. Хотите, чтобы я плясал под вашу дудку и прикрывал продажную спину? Этот текст должен был быть моим решением и моим выбором! — он с силой хлопнул ладонями по столу. Боль отдалась резким импульсом в запястье, а Рой вздрогнул, едва не опрокинув чернильницу. — Думаете, сможете остаться чистеньким, просто наблюдая со стороны? Хочу вас разочаровать.       Он замолчал, впиваясь взглядом в помутневшие, ошарашенные глаза напротив. Грудь разрывало на части, словно он только что пробежал марафон. В ушах стоял звон от собственного голоса. На секунду Тэхену почудилось, что стены кабинета движутся.        — Пожалуйста, — его голос внезапно стал тихим, почти интимным, обретая мнимую мягкость, — оставьте себе эту статью. Прошу вас. Оставьте себе их все, до единой. Каждую строчку, что я вам прислал. Сделайте из них коллаж. Нарежьте гирлянду. Сочините манифест — я не возражаю. Можете даже вписать туда пару изящных оскорблений от моего имени. Мне, честно, теперь абсолютно наплевать.       Он сделал шаг назад, его губы тронула кривая, безрадостная улыбка.       — Побудьте наконец тем, кем всегда мечтали — человеком, от которого что-то зависит. Хотя бы на уровне текста. Представьте, что вы режиссёр, а не суфлёр, переписывающий чужие реплики. Я дарю вам эту иллюзию. Бесплатно. Просто помните одну маленькую деталь... это всё же мои слова. И я могу написать новые. В отличие от вас, я не ищу костылей в виде чужих идей и не продаю чужие жизни. А этот цирк, что вы устроили у меня за спиной... вы правда думаете, что я его забуду?       Тэхен наклонился, упираясь руками в стол, и вновь поймал взгляд Роя.       — Вы — самый жалкий, заурядный и трусливый человек из всех, кого мне доводилось встречать. И осознание того, что моё имя когда-то стояло под материалами вашей газеты, вызывает у меня теперь физическую тошноту.       Рой выдержал паузу, медленно возвращая себе маску каменной невозмутимости, но его глаза выдавали ярость и унижение.       — Закончил?       — Не совсем. — Тэхен выпрямился во весь рост, с холодным спокойствием, которого сам от себя не ожидал. Он раскрыл бумажник. Ключ-карта от офиса с хлёстким звуком приземлилась на стол перед Роем.       — Ухожу. В бессрочный отпуск.       Следом он с силой швырнул бейдж. Пластик с глухим стуком ударился о дерево, отскочил и замер.       Тэхен развернулся и направился к двери. Руки предательски дрожали, ноги наливались свинцовой тяжестью, но где-то глубоко внутри, под грудой вины и ярости, появилось странное чувство свободы. Как же чертовски приятно было наконец-то позволить себе нагрубить.       Он хлопнул дверью с такой силой, что стеклянная вставка задрожала, звеня на всю пустующую приемную. За одну секунду он осуществил свой главный кошмар — лишился работы, стабильности, прописал себя в туманное будущее без определенных контуров. Скажи ему кто-то об этом месяц назад — Тэхен словил бы паническую атаку прямо на месте. Неопределённость была его заклятым врагом, тем, что он годами старался приручить расписаниями и планами. Но сейчас, пропуская через себя адреналиновую волну, он с удивлением ловил себя на мысли: страха нет. Была ярость. Было отвращение. Была даже какая-то истерическая эйфория. Но привычной дрожи в груди не было.       Наён промчалась мимо, едва на её столе запищал сигнал из кабинета. Она бросила на него короткий взгляд — не сочувственный, а скорее торжествующий, будто его нервный срыв скрасил её скучный рабочий день. Ему следовало остановить её, извиниться за свой спектакль, попрощаться по-человечески. Но Тэхён не сделал ни шага. Прощания давались ему с трудом; в тысячу раз легче было тихо исчезнуть в дверном проёме без слов. «Пора бы уже, — промелькнула у него мысль, — начать менять свои привычки».       Но не сегодня. Сегодня он просто развернулся и пошёл к лифту, оставляя за спиной тихое эхо своего скандала.

🥊🥊🥊

      В квартире звучал приглушённый голос с телевизора, сливаясь с гулом холодильника.       Тэхен не прислушивался к тишине, когда переступал порог. С тех пор, как здесь побывал Юнги, прошло двое суток. Он, конечно, сменил код на замке, но сделал это на автомате, без трепета. Что-то внутри переключилось на фундаментальном, почти потустороннем уровне. Он часто ловил себя на ощущении, что реальность уплывает из-под ног, но хотя бы дома это никогда не происходило. Теперь же ему повсюду чудилось, что он возвращается не в свою квартиру — ту, где прожил пять лет (не то чтобы особенно счастливых, но привычных и своих) — а в её идеальную копию. Как будто его жилплощадь аккуратно изъяли и заменили точной подделкой, неотличимой на вид, но чужой.       Тэхен ужасно провёл последнюю ночь здесь: он вглядывался в чёрный потолок, казавшийся бесконечным, пока каждую мышцу сводила невыносимая, тягучая усталость, а голова раскалывалась на части. Он отчаянно хотел просто уснуть, чтобы выключиться, но оставался наедине с вихрем собственных мыслей, абсолютно безоружный. Сон, наступивший под утро, был больше похож на потерю сознания.       По всей логике, он должен был сейчас быть в отеле. Но Тэхён отдавал себе отчёт: неважно, где он находится. Если Юнги захочет его найти — он найдёт. Весь город разом перестал быть безопасным, и если он выбирает побег, то ему просто нужно искать себе другой. Бегство теряло смысл.       Интересно, почему антилопа у водопоя замирает, завидев в кустах хищника? Тэхён точно где-то читал, что антилопа намного быстрее тигра. Ей бы стоило сорваться с места и умчаться прочь. Но она не бежит. Она замирает. Парализованная не страхом смерти, а осознанием тотального превосходства хищника.        Было противно узнавать в антилопе себя.       Тэхён не мог думать о собственной безопасности — это чувство атрофировалось. Все его мысли зависли на Чонгуке, зацикленно прокручивая обрывки той самой статьи-огрызка. Всё, что он хотел рассказать о двенадцатом октября, так и осталось в глубине ноутбука. Юнги был очень привередлив: он выбрал самый первый, самый беспристрастный вариант, отбросив другие черновики, где Тэхён задавал неудобные вопросы и копал глубже. Для Чонгука, впрочем, разницы не было бы никакой. Он не стал бы вчитываться в нюансы, суть оставалась одной: Тэхён влез в его прошлое, воспользовавшись слабостью.       Сможет ли он себя оправдать? Сорок восемь часов он смахивает уведомления и швыряет телефон на диван, едва замечает на экране шесть букв его имени. Пока он не признался — между ними технически ещё не всё кончено. Это иллюзия, ловушка, в которую он сам себя загнал, но она единственное, что не даёт ему окончательно сломаться. Жить в этой ловушке совести невыносимо, и долго он не протянет. В груди снова заходило ходуном от свежей волны ненависти к себе, такой всепоглощающей, что ему захотелось упасть головой на мрамор столешницы и удариться посильнее, до звезд в глазах.       Как посмотреть ему в глаза и сказать: «Прости, что вывернул твою жизнь наизнанку. Я правда не хотел. Надеюсь, ты не слишком злишься?».       Не журналист. Лицемер. Даже любить не смог по-настоящему, без подвоха. Всё, что он сделал от начала и до конца, оказалось дешёвой фальшивкой.       Кофе перелилось через край кружки, и обжигающая боль пронзила пальцы. Тэхён дёрнул рукой, и кофейник с тяжёлым стуком грохнулся на стол. Он выругался сквозь зубы, сунув обожжённую кожу под ледяную струю воды.       — «В своём старом интервью, которое я нашла в интернете, вы сказали: “В каждой подделке есть что-то настоящее”. Что вы имели в виду?» — прозвучал с экрана наигранно-любопытный женский голос.       Жжение понемногу стихало, превращаясь в тупую пульсацию. Тэхён выключил воду. Джеффри Раш что-то вещал с экрана об искусстве, аукционах, страсти. Тэхён автоматически вытирал разлитое тряпкой, даже не глядя.       — «…Это правило, — послышался уверенный, спокойный голос Раша. — Фальсификатор не может выдержать собственной лжи до конца…»       Даже австралийский актёр бьёт точно в больное. Как будто Тэхену и без него не тошно.       — «…Он обязательно оставит в работе частичку себя, свою любовь к тому, что он подделывает…»       Тэхён опустил тряпку. Сцена погрузилась в тишину, и от нее зазвенело в ушах. Он обернулся, глядя на экран, но не видя его.       «...Частичку себя. Свою любовь к тому, что подделывает.»       Его статья о Чонгуке была подделкой. Фальшивка, написанная ради сохранения работы. Но разве в ней не было ничего подлинного? Разве не было там его настоящего интереса, его восхищения силой Чонгука, его боли за него? Разве не было в каждом слове его собственной, неподдельной одержимости этим человеком? В своих чувствах он не солгал. Юнги купил черновик, но он не смог купить и вычеркнуть ту самую «частичку подлинного», которую Тэхён, сам того не желая, вложил в каждый абзац.       Эта мысль становится спасательным кругом. Это не оправдание, а понимание. Он был не просто инструментом, он был соавтором своей лжи, и поэтому в ней осталась его личная правда. И эту правду он должен теперь отдать адресату.       Он вытер руки о полотенце. Движения его, ещё недавно деревянные и разрозненные, обрели осознанность. Он подошёл к столу. Экран телефона был усыпан уведомлениями — все от одного отправителя. Тэхен взял его в руку, ощутив тяжесть. Он не стал листать сообщения.        Мама ничего не знала о его жизни, но всегда давала самые верные советы. Если он сбросит с души этот камень, это чувство, выедающее его изнутри, — станет ли легче? Хотя бы на градус?       Список контактов поплыл перед глазами. Палец замер над именем. Простое движение — провести вверх и нажать «вызов» — вдруг показалось титаническим усилием, равным подъёму тяжести. Разве они раньше говорили по телефону? Чонгук всегда писал сообщения…       Три коротких, отчётливых стука в дверь заставили ноги онеметь. Тэхён замер, затаив дыхание. Померещилось? Слуховые галлюцинации — не худшее, что с ним случалось за последние дни. Но тут же в его ладони, всё ещё сжатой вокруг телефона, отозвалась тихая вибрация. Он случайным движением открыл диалог.       Чонгук, 20:59       Открой дверь, это я.       Горло мгновенно сжалось. Первая реакция — тыкать в экран и отвечать «НЕТ». Новое сообщение пришло почти мгновенно, будто Чонгук мог видеть его панику.       Чонгук, 20:59       Я рад, что ты научился читать мои сообщения.       Тэхён прислонил корпус телефона ко лбу, пытаясь загнать обратно панические мысли. Да, он хотел встретиться, но не прямо сейчас. В квартире не прибрано, он в домашней одежде и абсолютно не готов к разговору, который перевернёт всё с ног на голову. Почему-то Вселенная решила исполнить именно это его сиюминутное желание, проигнорировав все остальные. Если уж на то пошло, можно было бы начать с исчезновения всех его статей с лица земли, он же попросил этого намного раньше.       Но нет. Сбылось другое. Чонгук материализовался у его двери без предупреждения. Тэхён снова посмотрел на экран и прокрутил диалог вверх, к самому первому сообщению, которое он пропустил.       Нет, предупреждение всё же было, и не одно.       Чонгук, 20:59 Это не в моём стиле, но я найду пожарных, чтобы они вскрыли дверь.       Тэхён мысленно прикинул, действительно ли Чонгуку для входа в его квартиру понадобятся пожарные. Сомневался. Испытывать его и без того иссякшее терпение, затягивая этот нелепый спектакль, было сложно. Тэхён упёрся руками в бёдра, вглядываясь в тёмный провал коридора, собираясь с силами.       Засов мягко щёлкнул дважды когда Тэхён, наконец, повернул его. Медленно, будто всё ещё сомневаясь. На самом деле, пальцы плохо слушались. В голове проносились тысячи разрозненных фраз, которые он никак не мог сложить в нечто внятное. От нервов кровь ударила в лицо, а уши словно ватой заложило.       Дверь поддалась, распахиваясь наружу. Прежде чем он увидел Чонгука целиком, в узкой щели блеснул колючий, совсем недобрый взгляд.       — У тебя есть склонность к психологическому насилию? — спросил Чонгук без предисловий.        Тэхён напряжённо вдохнул, застигнутый врасплох. Он не сразу нашёлся с ответом. Чонгук выглядел не столько злым, сколько напряжённым до предела — мышцы на скулах играли, брови чуть дёрнулись к переносице, губы сжаты. Чонгук не спеша опустил ладонь на ребро двери, словно Тэхен мог захлопнуть её.       — А у тебя… к физическому? — Тэхен попытался отшутиться, но голос дрогнул, и шутка повисла в воздухе убогой и нелепой. В ответ Чонгук лишь медленно, преувеличенно приподнял брови, безмолвный взгляд был красноречивее насмешки.       — Ладно… — Тэхен сдался, отводя глаза.       — Мы так и будем стоять на пороге? — Чонгук не двигался с места. В тусклом свете коридора Тэхён увидел бледно-синие синяки под его глазами.  Тэхён поджал губы и отступил на шаг, молча приглашая Чонгука войти. Если бы он не отвернулся, пряча взгляд, то успел бы заметить, как в глазах гостя мелькнули непонимание и секундная растерянность.       Крышка кофейника мягко звякнула, когда Тэхён снова залил молотые зерна кипятком. Ждать предстояло минут десять — значит, притворяться занятым было больше нельзя. Чонгук все это невероятно долгое время молчал, не проронив ни слова, лишь сверля Тэхена взглядом с дивана.       — Извини, я не ожидал, что ты придешь, — начал Тэхён, медленно поворачиваясь и опираясь поясницей о холодную столешницу. Формулировать мысли стало невыносимо трудно под тяжестью чужого взгляда. — Здесь бардак.       — У тебя очень уютно, — ответил Чонгук. Это прозвучало как констатация факта, а не вежливый комплимент. — Но я предупредил, что приду.       — Да, насчет этого…       — У тебя кто-то есть?       Тэхен фыркнул и помотал головой. Это был не ответ на наивно-прямой вопрос, а реакция на него. Будь причина его поведения в другом человеке, всё было бы в тысячу раз проще.       — Тогда что происходит? — Чонгуку не хватало разве что фонаря, чтобы светить им в зрачки и проверять реакции. Он, вероятно, имел на это моральное право, но Тэхёну от такой мысли не становилось легче. Квартира погрузилась в гнетущую тишину: за закрытыми окнами не было слышно города, телевизор молчал. От этого давящая атмосфера чувствовалась еще острее.       — Я правда хотел с тобой поговорить, — выдавил Тэхён, глядя куда-то мимо глаз Чонгука, на мягкую обивку дивана у его плеча. — Мне нужно было объяснить всё намного раньше. Прости, что игнорировал тебя все эти дни…       Чонгук терпеливо ждал продолжения, но его всё не было. Слова снова застревали комом в горле, шея холодела, а язык отказывался произносить самое главное. Тэхён уставился в одну точку на диване, пока Чонгук не подвинулся, намеренно попадая в его поле зрения.       — Если для тебя всё это было слишком быстро, — Чонгук заговорил сам, и его голос стал на полтона тише и мягче. Перемена была едва уловимой, но Тэхён ее поймал. — Я понимаю, если ты испугался. Если тебе нужно время, пространство, пауза... это нормально. Просто... не заставляй меня гадать.        Любое промедление усугубляло ложь. Чонгук ещё не договорил, а Тэхён уже зажмурился и снова, почти судорожно, мотал головой. Это нервное движение отрицало саму возможность того, что Чонгук сейчас так бережен и заботлив. Это было невыносимо. Лучше бы он кричал, швырнул в него что-нибудь, — да, было бы слишком, но зато заслуженно. А это какая-то пытка добротой. Ком царапал горло изнутри, и Тэхён сцепил руки в замок, чтобы они не дрожали. Бессилие и ярость на самого себя накатывали новой волной, и он изо всех сил старался сдержать их физически. Искренне непонимающий взгляд напротив нисколько не помогал.       Чонгук действительно ничего не понимал. Ни этих отчаянных жестов, ни болезненно сомкнутых век в ответ на его попытку быть понятым. Он знал, что что-то не так, и искал причину в себе, нашел с тысячу, но не знал, как всё исправить. Страхи, которые он неделю гнал от себя, теперь набрали силу и требовали подтверждения или опровержения — не важно, лишь бы это было прямо сейчас, и не секундой позже.       — Почему ты делаешь такое лицо? — не выдержал он, и вопрос прозвучал резко, требовательно, совсем не так, как он хотел.       — Я очень рад тебя видеть, — выдавил Тэхён, и голос его был странно приглушенным, будто что-то мешало ему говорить.       Чонгук обещал себе не давить. Он дал слово, а теперь вломился в чужой дом и требовал объяснений, как судья. Чувствовал, что только усугубляет всё, но не мог остановиться. За почти трое суток молчания он успел нафантазировать себе столько ужасов, что был в шаге от звонка в «Геральд» — просто чтобы узнать, жив ли Тэхён вообще. Это было унизительно. Он должен был дать человеку пространство, но не смог. Привязался слишком сильно и слишком быстро, позволил себе стать уязвимым.        Последние месяцы он чувствовал себя иначе. До этого Чонгук будто заморозил себя в бесконечном цикле автоматизмов: драки, роль, маска. А потом появился Тэхён — ни с того, ни с сего — и подарил ему место, где можно было не прятаться. И Чонгук, впервые за долгое-долгое время, почувствовал себя не бестелесным, безликим мифом, а живым человеком.       Это чувство было как наркотик. Он хотел его снова и снова, и больше всего на свете боялся его лишиться. Поэтому делал то, что раньше счел бы полным идиотизмом: не спал, писал и звонил сотни раз, а в голове крутилась одна и та же пластинка: «Добрался ли Тэхён домой той ночью?», «Почему он не пишет?», «Может, ему нужна помощь, но он не может попросить?». Чонгук бы точно сошел с ума, если бы не увидел его лицо.       И вот он его видит. Но тошнотворное, скребущее изнутри ощущение, которое должно было исчезнуть, напротив, нарастало с каждой секундой.       — Скажи мне, что происходит, — попросил он тише, пока Тэхён боролся с чем-то, о чем Чонгук ещё не догадывался.       — Прости меня.       — Ты извинялся уже трижды, — Чонгук поднялся и сделал шаг вперед. Его взгляд был прямым, выжидающим. — Ничего страшного, что не отвечал. Главное, что ты в порядке.       — Прости меня.       — Я уже решил, что к тебе вломились и три дня держат в заложниках. Вот почему ты молчишь. Вообще, паранойя мне не свойственна, но с тех пор как мы...       — Чонгук...       — Перестань. Всё хорошо. Объясни, что случилось?       Он поймал Тэхёна за запястье, мягко отводя его руку от лица, стараясь встретить его взгляд. Внутри все органы скрутило от тупой, непонятной тревоги, в которой тонула внезапно накатившая нежность. Чонгук не понимал, почему Тэхён избегает его глаз, почему безостановочно мотает головой, от чего у него дрожат губы. В голову лезли навязчивые мысли: за эти три дня с ним могло случиться что-то плохое, и если это правда — Чонгуку точно сорвет крышу.       — С тобой что-то случилось? Кто-то тебя обидел? — Чонгук почувствовал на своей шее теплое дуновение — Тэхён резко, с почти что свистом выдохнул через приоткрытые губы. — Это я? Я тебя обидел?       — Да никто меня не обидел! — Тэхён резко дернул рукой, высвобождаясь из захвата. В его голосе не было обиды, только отчаяние.       Чонгук снова оказался в тупике. Он уже открыл рот для следующего вопроса, как вдруг ощутил легкий, но решительный толчок в грудь. Опустив взгляд, он увидел ладони Тэхёна, отталкивающие его, создающие между ними барьер.       — Хорошо. Ладно, —  Чонгук отступил на шаг, подчиняясь, но его взгляд не отрывался. — Тогда что? Объясни мне.       Тэхён облизнул пересохшие, покрасневшие губы и закатил глаза к потолку, словно ища там ответов или сил.       — Я не смотрел твои сообщения, — голос Тэхёна оказался сжатым, низким, будто доносился из-под земли. Он все еще не смотрел на Чонгука, его глаза слепил свет лампы. — Я выключил звук. Включил только сегодня утром. Чтобы… мне нужно было связаться с редактором. И уволиться.       Он сделал паузу, давая Чонгуку понять: это не случайность. Ни увольнение, ни игнорирование. Шея заныла от неудобного положения, и он опустил голову. Перед глазами заплыли черные пятна, заслонившие лицо Чонгука.       — Почему? — Тот все еще стоял слишком близко. В его голосе звучало сдержанное, настороженное любопытство. До пропасти оставался один шаг, один взгляд вниз. И Чонгук, кажется, тоже начал это чувствовать.       — Потому что я не могу больше работать в месте, которое… — он запнулся, зрение все не возвращалось. От Чонгука исходил уличный холод, запах одеколона и влажных от дождя волос. Тэхён чувствовал, как этот запах намертво впитывается в память. — …в месте, которое продает чужую жизнь как товар.       Он не успел понять, когда слезы скатились по щекам, защипав кожу. Тэхён наконец смог посмотреть на Чонгука прямо — и сердце провалилось куда-то вниз, им под ноги. Пальцы, покрытые мелкими татуировками, дёрнулись, так и не смахнув чужие слезы.       Тэхён продолжал медленно, как будто слова были обращены не только к Чонгуку, но и к самому себе.       — Чонгук, я журналист. Это не просто работа, это… склад ума. Я всегда ищу историю. И когда я увидел тебя… ты стал самой важной историей в моей жизни. Он видел, как по лицу Чонгука пробежала тень растерянности, а затем — первые признаки ледяного осознания. Тэхён начал спешить, слова понеслись впереди него, срываясь и путаясь.       — Я начал это расследование еще до того, как мы… до того как сблизились. Про «Анклав». Про тебя. Про то, что случилось в 2019-ом… — Тэхён резко запнулся и закрыл глаза. Подсознательно он надеялся, что Чонгук прервет его вспышкой ярости, избавив от тяжелой ноши объяснений. Но нет. Чонгук молчал и ждал. — Я хотел вытащить на свет твоё прошлое и твоё настоящее… Твоё лицо из-под маски. У меня была статья. Черновик. Я не отправил его, я передумал. Я оказался слишком… лично вовлечен.       В последней фразе утонуло куда более глубокое признание, которое Тэхён так и не смог выговорить.       — Я думал, что удалил черновик. А потом… мой редактор продал его. И теперь её опубликуют. Я не знаю, когда и где…       Тэхён замолчал, не в силах продолжать. Гудение холодильника резко оборвалось, усугубляя тишину.       Сначала ничего не изменилось. Чонгук просто стоял и смотрел. Казалось, он даже не дышит. Затем его лицо стало медленно меняться. Сквозь пелену собственных слез Тэхен видел, как в темных глазах что-то трескается. Нежность, тревога, надежда — всё это стекало с Чонгука, как восковая маска, обнажая пустоту. Его глаза, еще секунду назад живые и теплые, остекленели. Они смотрели на Тэхёна, но словно видели не его, а того, кто стоял за его спиной всё это время: журналиста, собирающего материал.       Он медленно, очень медленно отступил на шаг. Не от страха, а от внезапно возникшего между ними отторжения. Как будто пространство вокруг Тэхёна заполнилось ядовитыми парами.       Внутри что-то больно надорвалось.       — Чонгук, послушай, то, что между нами, это было не...       — Настоящее? — закончил Чонгук. В голосе впервые появился отзвук эмоции — ледяная, режущая издевка. — Для сюжета?       — Я не хотел, чтобы она вышла, — оправдания даже для собственного слуха звучали жалко и нелепо. Чонгук почти что понимающе кивнул, засунув обе руки в карманы. В одно мгновение он изменился — стал отстраненным, чужим. Тэхён инстинктивно сжал плечи под накатившей волной одиночества и вины. Отчаянно хотелось схватить его за куртку, вцепиться, не дать уйти — но леденящее понимание неотвратимости происходящего парализовало волю.        — Хочешь, дам тебе ещё одну правку? Для твоей статьи? Тэхен смотрел на него, широко распахнув глаза. Он не находил слов, и Чонгук, видя это, продолжил сам:       — Пока я был на виду, — он сделал еще шаг назад, повертев пальцем в воздухе, — я старался не давать интервью. Потому что журналисты всегда умудрялись вывернуть мои слова наизнанку и выставить меня законченным идиотом. — Чонгук прислонился плечом к косяку двери, и между ними легла целая вселенная пустого пространства. Тэхён смотрел, не понимая, глаза все еще пекло от слез. Он попал в мясорубку эмоций, а Чонгук теперь холодно делал последние, смертельные провороты. — Возможно, они были правы? И я действительно идиот?       Его короткий, сухой смешок пришелся ударом Тэхёну прямо в живот, заставляя согнуться от внутренней боли.       — Я не это хотел сказать, — Чонгук по привычке тряхнул головой, убирая челку с глаз, — Я хотел выразить восхищение. Ты оказался лучшим из них всех. Ты не вывернул мои слова.        Тэхён терялся в самом себе. Он знал, что это произойдёт. Он знал, что все рассыпется.       — Ты вывернул всего меня. И добыча того стоила, да? Самая важная история в твоей жизни.        Тэхён не был готов к этой боли.       — Надеюсь, мне полагается экземпляр статьи?

🎧 Alicia Keys — “Empire State Of Mind (Part II) Broken Down”

      Тэхён застыл у столешницы, вцепившись пальцами в собственные плечи. Ощущение дежавю было таким острым, что закружилась голова. Засохшие дорожки слез зудели на коже, кости ныли от неудобной позы, в воздухе висел горький, остывший запах кофе.       Он ведь заварил его... сколько минут назад?       Взгляд упал на настольные часы. Стрелка указывала на десятку. Всего час? Казалось, прошла вечность.       Тэхён оттолкнулся от стола, ноги были ватными и непослушными. Он повернул ручку окна, жадно ловя ртом обещанную прохладу.       Чонгука не было. Он ушел, не попрощавшись. Теперь вся эта встреча казалась нереальной — может, ему всё приснилось? «Анклав», статья, человек в маске, который меняется до неузнаваемости, стоит её снять... Всё это было похоже на кошмар, который лишь изредка притворялся мечтой.       Квартиру наполнил живой, резкий ветер и какофония большого города. Нью-Йорк не собирался засыпать. Он вообще не спал, как, впрочем, и Тэхён в последнее время. Город обещал ему новую жизнь — и сдержал слово. Жизнь и правда изменилась до неузнаваемости.       Тэхён потерял, кажется, почти всё. Работу. Друга. И того, о ком было больно даже думать. Себя? Похоже, тоже.       Под ногами был твёрдый пол, но Тэхёну он казался зыбким, ненадёжным. Глаза больше не щипало, тревога наконец испарилась. Не осталось ничего. Ни боли, ни страха, вообще ничего — лишь оглушительная, равнодушная пустота.       Далеко впереди, над чёрным зеркалом Ист-Ривер, россыпью мигали разноцветные огни машин. Тэхён помнил, как только ступил с трапа самолета на землю, эти огни поразили его больше всего. Ничего особенного — просто несущиеся в две стороны машины, — но тогда он испытал неописуемый восторг. Он подумал: «Да, в этом городе я буду счастлив».       Теперь он смотрел на то же шоссе и не мог поверить, что все эти люди продолжают просто жить. Едут домой, спешат на свидания, думают о завтрашнем дне. В то время как его собственная жизнь рассыпалась в прах, мир за окном оставался прежним — ярким, шумным и совершенно безразличным.        Нью-Йорк светил роскошью прямо в лицо, ослепительными неоновыми полосами и горящими окнами небоскребов. Но порывистый ветер, пробивавшийся в щели рамы, приносил с собой дух нищеты, спрятанный поглубже в каменных ущельях, запах остывшего асфальта, одиночества и отчаяния.       Тэхён стоял у окна, и мегаполис казался ему гигантским, равнодушным механизмом. Каждый огонек в тех окнах был чьей-то жизнью, чьей-то драмой, чьим-то счастьем или горем. И его собственная трагедия тонула в этом бесконечном море огней, была всего лишь еще одной крошечной историей, которую видели блестящие небоскрёбы и тут же забывали.       Сам Нью-Йорк словно комментировал это молчаливым, давящим равнодушием: «Твоя боль не уникальна, как и ты сам». И самое ужасное было в том, что он был прав. Мир не остановился. Он даже не замедлил ход. Огни на шоссе продолжали своё бесконечное движение, спеша куда-то мимо него.       Тэхён глубоко вдохнул прохладный воздух, пытаясь очистить лёгкие от запаха остывшего кофе и собственных несбывшихся надежд. Боль не ушла, она просто растеклась по всему телу, сменив острое жжение на тяжелую, свинцовую пустоту. Он отступил от окна, и тишина квартиры снова поглотила его, на этот раз окончательно.       Он повернулся спиной к сияющему, безразличному городу. Эпизод его жизни под названием «Чонгук» был завершён. Оставалось только перелистнуть страницу. Но сначала — пережить эту ночь. А за ней, он знал, последуют и другие. Одна за другой.

🔗🔗🔗

      Намджун с трудом концентрировался на книге. Ритмичный, яростный стук из клетки настойчиво возвращал его внимание. Сегодня не планировалось никаких мероприятий, а значит, и тренирующихся в столь поздний час быть не должно. Хосок, проводивший здесь почти каждую ночь за своими делами в личной комнате, не вызывал вопросов — дел у него всегда была куча. Но Чонгук, изматывавший боксерский мешок уже третий час с редкими перерывами, начинал действовать Намджуну на нервы.       Дело было даже не в самом звуке — к монотонному гулу зала он давно привык. Беспокоил настрой, с которым человек работал. В каждом ударе слышался не тренировочный расчет, а слепая злость.       Намджун перелистнул страницу, силясь вчитаться: «Давление внутри растяжимого элемента обратно пропорционально его растяжимости и прямо пропорционально введенному объёму газа». Может, представить, что Чонгук эмпирически исследует податливость материала груши? От этой мысли становилось немного легче, и раздражение ненадолго отступало.       Он преподавал физику и математику в школе-интернате для детей-мигрантов. Заведение было скорее благотворительным, чем образовательным, и с государством не пересекалось. Просроченная виза не стала помехой — здесь платили чисто символические деньги, но зато он занимался тем, что любил. С детьми он всегда ладил, а математика была его страстью. Это была не работа, а призвание. Деньги же приносили другие занятия, — отголоски прошлой жизни в Сеуле, до которой теперь было как до луны. В школе учителя физики и математики никогда не спрашивали, почему у него лицо раскрашено во все оттенки фиолетового. Главное, что детей есть кому учить. В этом, конечно, заключался огромный плюс по сравнению с какой-нибудь государственной школой. А если вопросы задавали ученики, он всегда находил способ выкрутиться. На словах, он падал в Гудзон уже несколько раз за последние полгода.       Он бы и Чонгука ополоснул в ней, если бы это могло привести того в чувство. Последние недели его настроение скакало, как у подростка: Чонгук то был полон бешеной энергии, говорил почти не затыкаясь (Намджун прежде редко слышал от него больше десяти слов в день) о каких-то совсем непривычных вещах, ужасно терял концентрацию во время спаррингов, то вновь превращался в ходячую тень и измывался над несчастными грушами до появления бордовых разводов на мешковине.       Спрашивать, что происходит, не имело смысла, Намджун и так всё понимал. Если Чонгук получал сообщение на телефон — у него был хороший день. Если нет — он снова проваливался в привычный анабиоз. От кого приходили эти сообщения, тоже было вполне очевидно.       Впрочем, Намджуна это не касалось. Он лишь молча наблюдал, снова и снова удивляясь, что может сделать обычная влюблённость со взрослым, казалось бы, мужчиной.       Хорошо бы, если бы это чувство влияло только на Чонгука. Но его неумение справляться с эмоциями больно аукалось и Намджуну. Он взглянул на наручные часы: время близилось к девяти вечера, а Чонгук и не думал останавливаться. Это уже походило не на тренировку, а на припадок.       Намджун закрыл книгу и откинул голову на спинку кресла, не отрывая взгляда от движущейся фигуры в клетке. «Можно было бы сменить хотя бы стойку, — промелькнула мысль, — а не тарабанить как заведённый по одной точке».       Чонгук был идеальным бойцом по всем статьям: сила, скорость, выносливость — всё у него было и доведено до совершенства. Не зря он ушёл из ММА непобеждённым и оставался таковым до сих пор. Но был у него один, самый труднопрорабатываемый недостаток — отсутствие самоконтроля.       Речь не о том контроле, что удерживает от добивания противника. Нет. Это был контроль над собственными эмоциями. Отдаваясь ярости полностью, Чонгук выматывался сильнее, чем мог бы. Агрессия высасывала из него больше сил, чем любые, даже самые изнурительные приёмы. Он часто шёл у неё на поводу, и ничего хорошего в этом не было: он выжимал себя досуха, вместо того чтобы остановиться, вдохнуть, оценить противника и нанести один точный удар вместо сотни бессмысленных.       Эта проблема была не только на ринге, но и в жизни. Она мешала ему эффективно тренироваться. И, как Намджун догадывался, мешала просто жить. Намджун поднялся с кресла и подошел к барной стойке, нащупав на нижней полке пульт. Пыльный телевизор зажегся, и навязчивый стук из зала немного потонул в звуках какой-то глупой рекламы.       Чонгук наконец сделал паузу, обернувшись на шум. Звук, видимо, вырвал его из транса. Он встряхнул кистями и рассеянно посмотрел на ладони, перемотанные обычным медицинским бинтом.       — Ты уже весь мокрый, — заметил Намджун, устраиваясь на стуле, который обычно занимал Хосок. Он по очереди открыл каждый шкафчик в поисках чего-нибудь, кроме алкоголя.       Чонгук не ответил, лишь негнущимися пальцами поправил сползшую повязку. Его руки наверняка гудели от такой нагрузки.       — Может, хватит на сегодня? Ты один и тот же прием отрабатываешь третий час.       В ответ послышались уже ненавистные хлопки кулака о грушу. Намджун глубоко вздохнул, подавляя раздражение от того, что его снова проигнорировали, и тут же отвлекся, найдя за бутылками забытую упаковку орешков.       Он покрутил ее в руках, вглядываясь в мелкий шрифт срока годности.       — …Я пришлю тебе все пароли завтра. Знаешь, собеседование — это просто формальность. Я сразу понял, что ты идеально подходишь.       Намджун коротко глянул на хлопнувшую дверь, откуда вышел Хосок, пропуская вперёд рыжеволосую девушку. Она крутила на пальце тонкое кольцо и засмеялась. От этого чистого звука помещение вмиг ожило, как будто в заросший склеп упал луч солнца. Кроме их голосов, от стен эхом отскакивало позвякивание браслетов на тонких запястьях.       Необычное время для рабочих встреч. Но и Хосок был человеком необычным.       Намджун был далек от организационных вопросов: соцсетей, пропусков, акцизных марок на алкоголе, отлаженной системы маскировки подпольного клуба под обычный спортзал. Хосок справлялся со всем в одиночку — до недавнего времени, когда работа стала настолько объемной, что ему пришлось практически переехать в клуб. Идея найти помощника была единственно верной; существовать в таком бешеном ритме одному стало опасно для здоровья. Хотя, казалось, самого Хосока всё устраивало.       — Раз уж вы оба еще здесь, знакомьтесь — это Алисса, — голос Хосока по-прежнему был спокоен, а глаза скрывали темные очки. Намджун-то знал, что это не ради стиля. — В этом году заканчивает Рочестер и знает о цифрах всё.       Алисса ослепительно улыбнулась, вокруг уголков глаз мимические морщинки сложились в лучики. Когда она произнесла «Привет, рада знакомству», Намджун ясно услышал калифорнийский акцент.       — Ты из Лос-Анджелеса? — поинтересовался Намджун и краем глаза успел заметить, как Чонгук выдыхает, отступая на шаг назад, — Просто твой акцент…       — Ну да, я жила там, а после старшей школы переехала, — прощебетала она, — Но акцент остался.       — Нравится в Нью-Йорке?       — Сначала не нравилось, но потом привыкла. Зима тут жуткая…       Конец фразы потонул в оглушительном лязге клетки, которую Чонгук с размаху захлопнул за спиной. Три пары глаз устремились на него, застыв с разными эмоциями: осуждение, равнодушие и легкий испуг. Чонгук не удостоил никого приветствием, даже кивком в сторону Алиссы. Её улыбка чуть погасла, пальцы нервно постучали по ремешку кожаной сумки. Чонгук развернулся спиной ко всем троим и резкими, порывистыми движениями принялся срывать с кистей бинты.       Напряженная тишина висела несколько мгновений, пока Хосок не взорвал ее.       — Я понимаю, у тебя непростые дни, — в его голосе не было ни капли понимания, лишь подавленное, клокочущее раздражение. — Но вести себя как мудак — необязательно.       — Как кто?       Чонгук переспросил нарочито спокойно, будто и правда не расслышал. Мышцы его спины, обтянутой темной футболкой, даже не дрогнули, ни единое движение не выдавало бури внутри. Но воздух в зале стал густым и тяжелым, как перед грозой.       — Ты меня прекрасно услышал, — Хосок выдохнул. Он и так смертельно устал, и сил игнорировать это поведение больше не оставалось.        Намджун не осуждал ни одного из них, ему было лишь неприятно, что Алисса стала свидетелем этой сцены. Он обменялся с ней быстрыми взглядами, девушка будто искала подсказки, что ей делать дальше. Если бы Намджун знал.       — Ведёшь себя как малолетний пацан. Долбишь грушу сутками, разучился с людьми нормально разговаривать. Я тебе кто, твоя подружка, чтобы это терпеть?       — Давай не будем ссориться при новом сотруднике, — голос Чонгука прозвучал почти миротворчески. Бинты белым комком полетели в урну, не долетев до неё. — Спугнём — некому будет монетки в столбики складывать.       Хосок выдохнул с кривой, безрадостной усмешкой и бросил взгляд на Намджуна, словно ища подтверждения, что он не сходит с ума. Алисса, вместо того чтобы ретироваться, наоборот, сделала почти незаметный шаг к барной стойке. Намджун молча пододвинул ей стул.       — Никак не угомонишься? — Хосок всё ещё пытался сдерживаться, но его сжатая поза и стиснутые губы кричали, что до края остаётся всего пара капель.       — Без неё ведь тебе не справиться.       — Хочешь, напомню, почему мне правда без неё не справиться? — слова Хосока вырвались сдавленным, яростным взрывом и гулко отдались от бетонных стен. — Потому что ты полез драться с левым бойцом! Его не было в сетке! Люди ставили не на него, правила меняли на лету, а потом они все набросились на меня, требуя всё пересчитать и вернуть! Ты представляешь этот объём работы? И всё из-за твоей прихоти! А я, как последний идиот, пошёл у тебя на поводу! Где ты был той ночью, когда мы тут латали дыры на лету и пытались отбить хоть часть ставок? Сидел бы тихо и не лез ко мне сейчас!       Щелчок открывашки, шипение углекислоты. Намджун молча наполнил два стакана и, прежде чем отпить, на мгновение прижал холодное стекло ко лбу.       — Я дал тебе зрелищный бой. Ты сам его просил. — Чонгук сделал шаг вперёд, плечом задевая прутья клетки. Шквал обвинений, вероятно, не задел его за живое, но был обрушен в самый неподходящий момент. Чонгук и так был стянутой до предела пружиной, которой хватало дуновения, чтобы сорваться.       Но Хосок был не в настроении его нянчить.       — «Зрелищный бой» длился четверть часа и кончился без нокаута. У тебя сомнительное представление о зрелищности.       Ну, это точно было лишним.       На первый взгляд, Чонгук и Хосок — абсолютные противоположности: один молчаливый и грубый, другой — общительный и открытый. Но это лишь поверхностное впечатление. За несколько лет Намджун успел понять, что грубость Чонгука, это всего лишь защитная реакция, которая тает, стоит отнестись к нему как к человеку, а не к боевой машине. А открытость Хосока — не более чем искусно созданная иллюзия. За пять лет Намджун узнал о жизни Чонгука куда больше, чем о жизни Хосока, хотя тот был куда разговорчивее. Если отбросить эти маски, они были похожи по крайней мере в одном — в упёртости.       Ни один не любил отступать.       Чонгук уже не прятался за язвительными шуточками. Он замер и смотрел прямо на Хосока, без тени уступчивости. Тот не сделал ни шага назад, и на его лице не промелькнуло ни капли сожаления о сказанном.       Реклама закончилась, и на экране возникла студия какого-то ток-шоу. Весёлый говор ведущих и смех аудитории нелепо контрастировали с тем, что происходило прямо перед Намджуном.       — Хосок, серьёзно, — начал он, пытаясь сбить накал. Обращаться к Чонгуку не имело смысла. — Остынь.       — У меня и правда была дерьмовая неделя, — голос Чонгука прозвучал низко, на грани рычания. Это было не объяснение, а последнее предупреждение.       — И что? — так же жёстко и без колебаний парировал Хосок. Их взгляды сошлись в схватке, равные по силе. — Может, хочешь и со мной подраться?        Намджун вскочил со стула так резко, что задел пульт, и тот соскользнул со стола и с глухим стуком упал куда-то под стойку. За ней все так же сидела Алисса, медленно покручиваясь на стуле из стороны в сторону и вертя телефон в руках. Происходящее ее уже не пугало, а будто наоборот, нагоняло скуку.        — «…Если бы мне кто-то сказал об этом раньше, я бы не поверил. Звезда ММА… в каком-то грязном притоне… бьёт морды за пару баксов? Говорю это и сам не верю…»       Обрывки фраз из динамиков долетали до слуха, но Намджун не вслушивался. Он уверенно шагнул между мужчинами, буквально вклинившись в пространство, мешая ему опасно сжаться. Воздух вокруг вибрировал, почти физически ощутимый, густой от ненависти.       — Успокойтесь. Вам что, по десять лет? — его голос прозвучал резко и властно. Чонгук одёрнул плечом, скидывая руку Намджуна. Как бы ни клокотало в груди, как бы давил внутренний стресс, требуя разрядки, — причиной был не Хосок. Тем более всё, что тот сказал ему в порыве злости, было чистой правдой.       — Он так все свои проблемы и решает, — перевёл взгляд на Намджуна Хосок, голос такой же непривычно серьёзный. — Драка или уход в себя. Очень по-взрослому.       Чонгук сжал губы, пытаясь собрать рассыпавшиеся остатки самообладания. Хосок проверял его терпение на прочность, как будто дёргал за хвост голодного и злого льва.       — «…Я видел его. Чон Чонгук в откровенно хреновой форме, на пятой минуте уже трясся, как лист. Выдержки у него не было никогда…»       Голос из телевизора, язвительный и четкий, врезался в паузу, будто насмехаясь над ними всеми.       — «...Либо он за пять лет совсем себя запустил, либо в UFC ему подсовывали слабаков для раскрутки. Думаю, второе. Все же помнят его последний бой…»       На мгновение в зале воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Все трое застыли, будто пораженные током. Намджун испытал поганое чувство дежавю. На экране в блестящей студии сидел Чхве Сан, в синем костюме и идеальной причёской, совсем не похожий на себя в клетке пару дней назад. Намджун узнал его только по голосу и дерьму, что лилось из его рта.       Серьёзность на лице Хосока сменилась шоком. Его губы искривились так, будто увидел что-то крайне омерзительное.       Чонгук, секунду назад собиравшийся взорваться, стоял неподвижно. Вся ярость мгновенно ушла из его тела, сменившись онемением. Он не смотрел на телевизор, его взгляд, пустой и остекленевший, проскользил в сторону и застыл на невидимой точке.        Чхве продолжал говорить, под кивание и поддакивание ведущих.       — «…Трудно было представить кого-то более хлипкого, чем Джихо. Конечно, о мёртвых либо хорошо, либо ничего, но вы и сами понимаете...»       Словно камень, сорвавшийся с горы, это имя ударило по залу, сокрушительным весом обрушилось прямо на голову.       Первым очнулся Хосок. Он резко, почти судорожно, повернулся к бару, его глаза были полны паники.       — Алисса, выключи…  — он замахал рукой в сторону пульта, валявшегося на полу. Та оторвалась от проиходящего на экране и тут же нырнула вниз, но пульт закатился куда-то далеко под стол.       — «…Конечно, тяжелое событие. Смерть Джихо… никто не ожидал, что он уйдёт так рано…»       Хосок с громким ругательством кинулся помогать в поиске пульта, хотя смысла в этом уже не было. Сан уставился в камеру с самодовольным выражением, и Намджун перевел взгляд на Чонгука.       Зрачки второго дернулись, возвращаясь к изображению на экране. Тихий, плоский, безэмоциональный голос:       — Не выключай.       — «…Но Чонгук даже на похороны не пришёл. Сбежал в Америку, как крыса в канализацию, и не смог посмотреть в глаза реальности. Как был жалким, так и остался.»       Хосок замер с протянутой рукой, словно получив пощечину. Он обернулся к Чонгуку, глаза его были широко распахнуты от непонимания.       — Ты что, не слышишь, что он там несёт?!       К сожалению, Чонгук слышал, и очень хорошо.       Намджун был готов ко всему, его собственное тело напряглось как от удара. Сначала он переживал, что Чонгук швырнёт стул в телевизор, но теперь думал, что это было бы лучшим сценарием. Чонгук смотрел на экран с каким-то гипнотическим, болезненным сосредоточением. Каждое слово впивалось в плоть, как крюк, и он, завороженный, принимал это, не в силах отвести взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни боли — только пустота. Он смотрел на экран стеклянным взглядом, будто не на него вовсе, а куда-то вглубь самого себя.       Намджун прежде никогда так не радовался рекламе как сейчас, когда она прервала чертово шоу.       — Он это сказал ради собственной выгоды, — осторожно начал Намджун, но ощущал, будто говорит со стеной. — Чтобы привлечь к себе внимание. Ты же понимаешь.       — Понимаю, — голос Чонгука был похож на хрип. Он закинул голову и сжал шею обеими руками, словно пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. Веки сомкнулись, подрагивая. Сложно было представить, какой ураган проносился у него в голове.       Тишина в зале стала не просто неловкой — она давила на виски. Как у Сана повернулся язык сказать нечто столь мерзкое? Не смог победить в ринге, вот и опустился до грязных приемов. Оскорбить на весь мир, поставить под сомнение титул — мелочи, по сравнению с упоминанием Джихо. Это удар ниже пояса. Впрочем, чего ещё ждать от человека с вышитой аббревиатурой UFC на груди...       — Теперь я точно пойду… — послышался сдавленный голос Алиссы.       Чонгук вдруг резко вскинул брови, будто очнувшись от транса.       — Погоди. Не сделаешь для меня кое-что? Вопрос прозвучал так неожиданно, что Намджун решил — ему померещилось. Алисса, уже развернувшаяся к выходу, застыла в нерешительности, как будто не зная, как вежливо отказать.       — Эм, даже не знаю… — она растерянно перевела взгляд на Хосока. Но тот лишь швырнул пульт в нижний ящик и прислонился спиной к стойке, с закрытыми глазами. Он выглядел не просто уставшим — выжатым досуха, и ждать от него помощи не приходилось.       — Хочу записать одно видео.       Вот куда всё вело.       — Не надо, Чонгук… — слабая попытка протеста Намджуна повисла в воздухе, никем не услышанная.       На пике нервного истощения, задетый за самую глубокую и болезненную рану, Чонгук выглядел как человек, принявший окончательное и бесповоротное решение. Остановить его было невозможно — это понимали все.       — Сейчас не самое лучшее время, — всё же попытался Намджун, но Чонгук лишь усмехнулся. Эти слова были для него пустым звуком.       — Наоборот. Идеальное.       Намджун не знал, что именно произошло между Чонгуком и Тэхёном, но догадывался — не простая ссора довела его до такого состояния. Слова Сана стали последней каплей. И Намджун отчасти винил себя в том, что Чонгук их услышал. Он же винил себя в том, что видео оказалось записанным, и ни Хосок, ни он сам не смогли никак на это повлиять.       «… Сан. Ты так любишь давать интервью? Хочешь, чтобы о тебе говорили? Тогда повтори это мне в лицо. Не зрителям. Мне.       Ты хочешь знать, где я? Я думал, ты хорошо запомнил, где меня найти. Я никуда не прячусь. Так что присылай мне свои координаты. Любые. Сеул, Вегас, Бруклин, Нью-Йорк... Мне всё равно. Назови место — я буду там. Ты хочешь драки? Ты её получишь. Я протащу твоё лицо по матам так же, как сделал это в прошлый раз. Не на словах. Не в телевизоре. На ринге. Посмотрим, повторишь ли ты хоть слово из того, что только что сказал.»       Alea iacta est.