Тавромахия

      — «…Я протащу твое лицо по матам так же, как и в прошлый раз. Не в телевизоре. На ринге.»       Одним коротким, быстрым движением Сокджин поставил видео на паузу. На экране ноутбука застыло лицо — впалые щеки, фиолетовые тени под глазами, маска равнодушия, сорванная яростью во взгляде. Чонгук напоминал ему зараженного бешенством волка, который завидел вдалеке добычу.       Какое-то время президент молчал. Молчал и Юнги, даже не пытаясь гадать, что творится у того в голове. Это было бы бессмысленно.       Сокджин поджал губы и несколько раз мягко кивнул, будто соглашаясь с собственными мыслями. Затем плавно подвинул тонкий корпус ноутбука к Юнги и уставился на него выжидающим, непроницаемым взглядом.       — Этого я не предвидел, — признался Юнги. Без капли сожаления. Вообще без единой эмоции.       — Сомневаюсь, — дорогая ручка щелкнула в руках Сокджина. Он ловко повертел ею между пальцев. — Мне кажется, это было вполне ожидаемо.       — Сан позволил себе резкие выражения в эфире, но это не было попыткой спровоцировать конфликт.       — Но конфликт произошёл.       — Это не станет проблемой.       Сокджин прыснул от смеха и свободно откинулся на спинку кресла, раскинув локти на подлокотниках. Пальцы сложил в замок, подперев подбородок. Юнги, наконец избавленный от его пристального взгляда, бросил беглый взгляд на часы. Время пока позволяло.       — Юнги, твоя работа — решать проблемы, а не создавать их в промышленных масштабах.       — Этим я и занимаюсь.       Сокджин снова уставился на него, красноречиво помолчал, а затем ткнул пальцем в экран, где все ещё пылало застывшее лицо Чонгука.       — Зарезервируйте дату для боя, — сдержанно произнес Юнги, следя за жестом.       В ответ кресло резко взвизгнуло, развернувшись к столу.       — Юнги, иногда мне кажется, что у меня дебютирует глухота, — Сокджин начал медленно, словно размышляя вслух, но голос сочился сарказмом, — Или шизофрения. Я все время слышу какой-то странный голос, предлагающий мне откровенный бред, и как ни странно, голос этот появляется в моем кабинете одновременно с тобой.       Юнги молча выслушал, с холодным терпением мирясь с необходимостью объяснять очевидные вещи. Он не любил долгие разговоры, терпеть не мог встречное сопротивление и считал тратой энергии любые слова сверх необходимого. Он выстроил свою жизнь так, чтобы подобная чепуха возникала как можно реже. К сожалению, изредка ему встречались люди, которым нельзя было просто бросить короткое руководство к действию и ждать результат. Сокджин был именно таким человеком. К счастью, единственным.       — Видео набрало популярность со скоростью лесного пожара, — начал Юнги, и его голос оставался ровным.       — Это я и сам заметил, — отрезал Сокджин.       Юнги сделал незаметный выдох, не позволяя раздражению подняться из тех глубин, куда он его затолкал перед входом в кабинет.       — Его процитировали Reuters, Associated Press и ESPN. Алгоритмы сошли с ума. В воскресенье титульный бой в Майами, но его упоминания упали ниже плинтуса. В интернете сейчас бушует только одна тема, и в топе — два имени, оба корейские. — Юнги сделал эффектную паузу, давая цифрам и фактам осесть в сознании. — Чонгука не было пять лет. Пять лет тишины, слухов и забвения. Но его не просто вспомнили. Его встречают как призрака, вернувшегося с войны. Как миф, внезапно оживший на экране. Всё-таки, он был не просто вашей звездой. Он был вашим феноменом. Вашим Королём. А Короли, как известно, не умирают.       Монотонный стук ручки о столешницу наконец заставил Юнги прерваться. Он опустил взгляд на нервные пальцы Сокджина. У того была дурная привычка — выстукивать свой гнев, когда слова собеседника действовали на нервы.       — Я понимаю, что вы хотите, чтобы это имя исчезло как можно скорее и надолго, — продолжил Юнги, и его голос теперь стелился как шёлк. — Но у вас сейчас есть уникальный шанс. Превратить «надолго» в «навсегда».       Ручка замерла в воздухе, так и не ударив о стол.       До этого Сокджин рассеянным взглядом смотрел в панорамное окно, но теперь вернул всё свое внимание к Юнги. По его лицу пробежала кривая, безрадостная улыбка, и он плавно наклонился через стол, сократив дистанцию.       — Именно этого, — тихо, почти интимно проговорил он, — я и ожидал достичь пять лет назад. Но теперь ты, — он со стуком упёрся кончиком ручки в столешницу между ними, — пытаешься вытащить его обратно на свет. В чем твой расчет?       — Вы ожидали, но не достигли. Вы не избавились от Чонгука — он ушёл чемпионом. А значит, в глазах толпы он остался кумиром. Героем, которого всегда будут ждать обратно.       — Он ушёл преступником.       — Для истории спорта титулы значат больше, чем скандалы. Сейчас его всё ещё любят за непобеждённость и ненавидят за смерть друга. Пока Чонгук вызывает сильные эмоции — любые — он будет проблемой.       Недовольство на лице Сокджина сменилось еле заметной усталостью. Он откинулся в кресле, брови приподнялись в мученическом выражении, пальцы сжали переносицу. Слова Юнги, холодные и безжалостные, медленно, но верно до него доходили.       — Хорошо, — выдохнул он, и это согласие явно далось ему нелегко. — К чему ты ведешь?       — К неизбежному. Дайте ему бой. Позвольте ему выйти на самую большую арену при всех огнях и при всех камерах. Пусть каждый, кто еще молится на его имя, увидит это. А потом позвольте ему проиграть. Унизительно. Сокрушительно. На глазах у всего мира. — Голос Юнги был спокоен, как поверхность льда. — После этого можете хоть тысячу раз позволить ему вернуться. Никому не будет дела до того, кто сломался и был повержен, когда от него ждали триумфа. Такие как он живут только победами. Отберите у него это — и вы не просто избавитесь от бойца. Вы убьете легенду. И уверяю вас, желания возвращаться у него больше не возникнет.       Долгий, испытующий взгляд Сокджина упирался в каменное равнодушие Юнги. Тот закончил говорить, но президент молчал, будто ожидая, что прозвучит что-то еще. Или просто давая каждому произнесенному слову осесть между ними, обрести форму.       Всего этого бессмысленного разговора можно было бы избежать, согласись он сразу. Юнги ведь знал, что в конечном итоге с ним, как всегда, согласятся.       — Ты уверен, что Сан победит? — спросил Сокджин. Серьёзно, без тени прошлой усталости или сарказма. Он расставил паузы, вложив в этот вопрос весь его стратегический вес. Юнги не медлил с ответом и не отводил взгляда.       — Я уверен.       — Это всё, что меня волнует. Я утвержу дату боя, если ты гарантируешь мне победу Сана.       Вопрос, повторенный дважды, не подразумевал иного ответа. Сомнения, волнения, лишние переживания — эта чушь была Юнги незнакома.       — Вам не о чем переживать.       — Ты так считаешь? Я слышал, что в подпольном клубе… как там было? — Сокджин отмотал видео на пять секунд назад, и голос Чонгука из динамиков ядовито повторил свое обещание протащить Сана по матам. — Я не ослышался, он сказал «как в прошлый раз»?       Юнги ненадолго прикрыл глаза. Этот диалог был утомительно предсказуемым.       — Чонгук не победил. Бой закончился ничьей. Нокаута не было. Но если бы присутствовали судьи — победу бы единогласно отдали Сану. Сокджин вновь задержал взгляд на лице Юнги, сканируя каждую микроскопическую черточку. Наконец привычная полуулыбка тронула его губы, и он с щелчком закрыл ноутбук.       — Судьи — это очень… удобно, — почти доброжелательно протянул президент. — Несколько нужных слов, подарков, убедительных советов, правильных взглядов — и побеждает тот, кто должен победить. Но вот нокаут… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — С ним не поспоришь. Он так понятен зрителям. Так окончателен. Верно?       Юнги молчал, оставаясь непроницаемой скалой.       — Юнги, — Сокджин произнёс его имя на выдохе, опуская ладонь на полированную столешницу. Звук был тихим, но весомым. — Из всех людей, с кем мне довелось работать, ты — тот, кому я доверяю больше всех. Но надеюсь, ты понимаешь, что доверие — исчерпаемый ресурс? И я уже приближаюсь ко дну своей бочки.       — Я понимаю это лучше, чем кто-либо.       — Хорошо. Четыре недели. — Сокджин отчеканил эти слова, вбивая их в воздух, как гвозди. — У тебя есть четыре недели, чтобы подготовить твоего бойца. И ровно одна ночь, чтобы он исполнил всё, о чем ты так уверенно говорил в этом кабинете. Всё. Я не принимаю полумер, Юнги. Или Чонгук будет уничтожен публично и окончательно, или… — он легким движением руки отодвинул от себя закрытый ноутбук, — наше сотрудничество будет немедленно завершено. Навсегда.       Сокджин не ждал ответа. Его взгляд, холодный и непоколебимый, был устремлен на Юнги, а затем молча перевелся на дверь. Жест был понятен без слов: аудиенция окончена.       Юнги медленно, с невозмутимым видом, скользнул взглядом по часам. Очень вовремя. Стрелка почти коснулась цифры шесть. Он кивнул — коротко, почти невежливо, — развернулся и вышел из кабинета ровным, уверенным шагом. Кивок на дверь его не покоробил; его личное время, отведённое на встречу, и так было на исходе.       У Юнги никогда не было привычки опаздывать на свидания.

🥊🥊🥊

Несколько дней назад.

🎧 The Weeknd — “The town”

      Чимин никогда не спешил.       Свободный график расслаблял: его никто не ждал в офисе к определенному часу, не было неотложных задач, и мало кто вообще ожидал его появления. Скорее наоборот, любой сотрудник спортзала вздохнул бы с облегчением, если бы блондин с последним айфоном не целился в него камерой, требуя двигать губами под очередной вирусный звук.       У Чимина была ответственная миссия: сделать так, чтобы сеть спортзалов премиум-класса — бесспорно стильная и прекрасно оснащенная — не потерялась на фоне сотен других в бесконечной ленте соцсетей.       Правда заключалась в простом и жестоком правиле: неважно, насколько блестяще отполированы ваши гантели, какие последние модели тренажеров стоят в зале и есть ли на первом этаже мойка для машин. Всё это не имело ни малейшего значения без одной вещи — цифровой аудитории. Вежливый персонал, удобное расположение, дизайнерский ремонт — всё летело к чёрту, если ты не получал упоминаемости и не вызывал дикий интерес у целевой аудитории. А без этого очень скоро можно было прогореть.       Нью-Йорк — шумный город, и он не прощает тишину. Чтобы выделиться на фоне бесконечного гула, вы и сами должны уметь шуметь. Качество — не главное; куда важнее вызвать то самое, конформное желание быть причастным к идеальной картинке на экране.       В этом Чимин был профессионалом высшего класса, возможно, одним из лучших. Инфлюенсеры появлялись и исчезали каждый день, зажигались и гасли, как дешёвые гирлянды из гипермаркета. Но Чимин не был однодневкой. Во-первых, он не делал контент на себе, а всегда работал на компанию, что давало ему стабильность и вес. Во-вторых, журналистское образование и голова на плечах позволяли ему планировать на пять шагов вперёд, а не гнаться за сиюминутной популярностью.       Маркетинг — это наука. И пусть его появление на пороге повышало уровень кортизола у персонала, оно же в почти прямой пропорции повышало востребованность бизнеса — а следовательно, и их же шансы на премию в конце квартала. Вместо того, чтобы корчить кислые мины, сотрудникам стоило бы носить его на руках. Но Чимину, в принципе, не нужна была их благодарность. Всю признательность он предпочитал получать в виде цифр на банковском счету. Это был куда более объективный показатель успеха.       И надо отдать должное Юнги — он понимал это лучше своих подчиненных. Он никогда не скупился на благодарность, если работа была выполнена безупречно. Его лояльность покупалась не дешевыми комплиментами, а исключительно результатом.       Вот почему, бросив взгляд на часы, Чимин поймал такси. Было бы невежливо опоздать на встречу с тем, кто так щедро платил за его время.       Возможно, в последнее время Чимин начал слегка терять из виду ту невидимую грань, что отделяла заказчика от исполнителя. Сначала она стиралась почти незаметно — дорогим подарком за триста тысяч подписчиков на официальном аккаунте зала, изысканной бутылкой виски за попадание в топ-3 лучших спортклубов Нью-Йорка, изящным украшением, просто потому, что у Чимина день рождения.       Постепенно эта грань исчезла совсем, и Чимин даже не успел понять, как так произошло. Если честно, он и не пытался ее удержать. Он не видел ровно никакой проблемы в том, что Юнги заказывает букеты к его двери, приглашает в панорамные рестораны на Пятой авеню, касается его запястья в разговоре, будто случайно — но с таким намеренным, обжигающим взглядом, что случайностью это назвать всё труднее.       Чимин позволял себе всё, что хотел, никогда не терзаясь мыслями о «правильности» таких связей. Его ритм жизни не позволил бы создать что-то большее — крепкое и надёжное. Он не смог бы обещать другому свое время и заботу, он изо всех сил старался удержаться на зыбком фундаменте мегаполиса, строя карьеру. Но ему нужно было почувствовать себя живым и желанным. Хотя бы иногда. Проснуться и услышать чужое ровное дыхание рядом. Ощутить, как по шее бегут мурашки от скользнувшего по коже горячего дыхания. Коснуться этого пробника любви — и бежать дальше, в погоне за американской мечтой. Юнги предлагал и первое, и второе. Чимин был бы идиотом, если бы отказался.       Поэтому кроме тонкой цепочки из белого золота со сверкающими бриллиантами на его коже несколько ночей в неделю ложились еще и чужие горячие губы. Следы от них, как и от украшения, были невидимы, но ощутимы, напоминая о себе легким жжением под душем или внезапным учащением пульса при случайном воспоминании. Они не сплетались в объятиях до утра — Юнги уходил с первыми признаками рассвета, оставляя на подушке лишь легкий шлейф дорогого парфюма и ощущение временного, но приятного перемирия с реальностью. А после они оба делали вид, что ничего не произошло. Никто не произносил вслух лишних слов, не давал пустых обещаний. Это была их молчаливая игра, их лимитированный эпизод сериала без продолжения.       В конце концов, Чимин не был его прямым подчиненным, он был высокооплачиваемым внешним специалистом. А Юнги был... Юнги. Вежливым, обходительным, чертовски проницательным, высоким и пахнущим сладковато-пряным ароматом Versace Eros — запахом, который заставлял Чимина на долю секунды задерживать дыхание. Юнги не обещал ему ничего, кроме того, что было в официальном договоре. Чимин не требовал большего. Их договоренность была идеальной: никаких сцен, никаких претензий, только взаимное удовольствие от тактильного, но временного пересечения их орбит.       Чувство спокойствия, которое приносил этот отлаженный механизм снятия напряжения, оказалось мимолетным. Чимин знал это лучше кого бы то ни было — у всего на свете есть свой срок годности. И в их отношениях с Юнги он истекал с неумолимой скоростью, требуя немедленного решения: выпить все до дна, пока напиток не превратился в яд, или выбросить, пока он не отравил собой все вокруг. Сначала Чимин не понимал, что именно начало портиться. Он лишь ловил себя на странных, подозрительных ощущениях. На том, что по ночам его мучила бессонница, а взгляд самопроизвольно цеплялся за едва заметную морщинку у уголка губ спящего Юнги, выискивая в ней какой-то тайный, интимный смысл. Спокойствие уходило, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя неприятную, липкую пустоту. И вот уже в этой пустоте, в этой тишине, оставшейся после ухода умиротворения, он с ужасом начал различать иное.       Скребущиеся в груди коготки чего-то нового, ужасного, ненужного, гадкого.       Нежности.       Она подкралась к нему тихо, на цыпочках, и впилась в самое нутро в тот самый момент, когда он в очередной раз глубокой ночью позволил себе посмотреть на узор веснушек на чужом плече.       Чимин ругался сам с собой, вёл яростные внутренние споры и пытался запихнуть это мерзкое, липкое чувство как можно глубже в подкорку сознания, чтобы оно не мешало работать. Легко было раздавать советы другим, но следовать им самому? Недавно он с таким презрением в голосе говорил Тэхёну, что его ситуация с Юнги — это совсем не то же самое, что драма друга с его бойцом в маске. Ведь Чимин — профессионал, ас отношений без обязательств. Он не испытывает ровно никаких чувств. Он выйдет из этой игры тогда, когда сам захочет. Просто пока... он не хочет. И эта простая мысль была унизительнее любой привязанности. Еще унизительнее осознание того, что Юнги вряд ли вспоминал о Чимине вне их встреч.       Мысленный марафон пришлось прервать — свободное время кончилось. Чимин мог позволить себе предаваться самобичеванию ровно двадцать две минуты в день: время в дороге от дома до работы и обратно. Половину лимита он уже израсходовал. Проблему с неуместной, предательской нежностью он мысленно заархивировал и отправил в самый низ списка дел на сегодня. Главной задачей теперь было постараться не вытащить её обратно на номер один, как только он увидит ту самую усмешку, играющую на красивых, тонких губах Юнги. Усмешку, которая так напоминала ему утончённых, опасных и невероятно сексуальных злодеев из фильмов о Джеймсе Бонде.       Как же несправедливо, что он всегда сходил с ума именно по злодеям.              В зале льется модный поп-рэп — вычищенные, идеально сведенные биты отлично сочетаются с блестящим черным интерьером и сладковатым запахом кожи, как в салоне нового автомобиля премиум-класса. Несмотря на высокие потолки и множество посетителей, здесь довольно тихо: дорогое оборудование работает приглушенно, а люди, готовые выложить пять сотен долларов за день тренировок, не горят желанием болтать друг с другом. Тишину нарушают лишь пиликанье сенсорных кнопок и редкие разговоры между персоналом.       Автоматические двери бесшумно съезжаются за спиной, и Чимин невольно ловит собственное отражение в отполированном до зеркального блеска мраморе пола. «Эквинокс» можно было бы с легкостью принять за бутик-отель, в который вдруг завезли дизайнерские тренажеры цвета слоновой кости и матового черного металла.       Девушка за стойкой регистрации ринулась к нему с заученной, сияющей улыбкой, но, рассмотрев его лицо, замерла. Улыбка сползла с ее губ, уступив место легкому разочарованию.       — Что-то не так? — елейно произнёс Чимин, пока та с тяжёлым вздохом кивнула в сторону основного зала. — Как-то не очень вежливо со стороны такого шикарного заведения.       — Всё в порядке, мистер Пак, — она выдавила натянутую, дежурную улыбку. — Весь зал к вашим услугам. Только, пожалуйста, на этот раз — без меня. Не хочу, чтобы в комментариях снова обсуждали мою фигуру. Мне комплексов и так хватает. С меня довольно этой интернет-славы.       — Они просто завидуют твоей красоте, — Чимин бросил это легко, почти машинально. Он не врал — люди в сети и правда были злыми. Но именно эта злоба и давала самые жирные цифры охватов.       На самом деле, Чимин не планировал сегодня никого мучить. Ему требовалась пара живых, эстетичных кадров для красивого фонового видео — просто чтобы разбавить ленту фитнес-клуба чем-то лёгким и воздушным после череды виральных трендов. Хоть они и приносили хорошие просмотры, они отбирали много времени и наносили моральные травмы тем, кого Чимин заставлял в них участвовать. Он снял достаточно в этом месяце, теперь нужно было разгрузить ленту фитнес-клуба чем-то легким.       Чимин вспомнил про «Аман» — тот самый отель, куда сегодня направлялся Тэхён. «Интересно, им нужен маркетолог?» — мелькнула у него спонтанная мысль. Хотя, с их-то репутацией прибежища для знаменитостей, вряд ли они нуждаются в рекламе. Им достаточно шепота за закрытыми дверями.       Тэхён… Чимин не мог определиться, понимает он друга или нет. С одной стороны, он искренне радовался, видя, как Тэхён ожил. После того первого визита в тот злополучный подпольный клуб в нём снова проснулся азарт, та самая одержимость историей, которая, как Чимин уже думал, медленно угасала под гнётом рутины. В нём снова зажглась та искра, что когда-то и сделала его блестящим журналистом.       Но с другой стороны, этот профессиональный азарт опасно сплелся с чем-то личным и совсем нерациональным. Настолько опасно, что в любой момент Тэхён мог оступиться и разнести в щепки всё, что с таким трудом начал выстраивать. Чимин не стал бы его осуждать — ну, хочет парень порыться в прошлом объекта своего обожания, дело хозяйское. Но где-то на подкорке он отчётливо понимал: чем глубже друг заходит, тем выше ставки в этой игре.       Если Чонгук для Тэхёна — просто способ сорвать куш, добыть статью всей жизни… что ж, ладно. Сомнительно с моральной точки зрения, но хотя бы безопасно для самого Тэхена. Для Чонгука, конечно, опыт будет болезненный, но Чимина это не сильно волновало.       Но если Тэхён и вправду влюблён и копается в прошлом из какого-то искреннего, слепого желания помочь… тогда это чистой воды русская рулетка. Благими намерениями вымощена дорога в ад — это не пустые слова.       Он не может вмешиваться. Может только стоять на краю этой поляны с сачком, готовый поймать друга, если тот вдруг сорвётся в пропасть. И от всей души надеяться, что его помощь Тэхёну не понадобится.       Чимин очнулся от тягучего потока мыслей, резко прервав съемку панорамного вида на город. Он убрал телефон, зажмурившись от колючего, холодного осеннего солнца, бьющего в глаза, и инстинктивно поискал взглядом белоснежные стены главной гостиницы города.       Отсюда её не было видно. Взгляд упирался в бесконечные, безликие серые прямоугольники небоскрёбов, нагроможденные друг на друга. На душе вдруг стало неуютно и тревожно, словно пропала какая-то важная опора, хотя Чимин не понимал — какая и почему.       Обычно вид на мегаполис с высоты вызывал у Чимина холодное восхищение и чувство признания его строгой, неумолимой красоты. Сейчас же эти стеклянные и бетонные громадины внезапно начали давить на него, смыкаясь со всех сторон, как стены картонной коробки, в которую посадили лабораторную мышь. Беспомощную, дезориентированную.       Неожиданный, иррациональный страх возник так резко, что перехватило дыхание. Ничего не предвещало беды. Чимин резко отвел взгляд в пол, но давящее чувство в грудной клетке не исчезло, а лишь сжалось в тугой, болезненный ком. Он сделал глубокий вдох, пытаясь загнать ледяной воздух в легкие, надеясь, что он вернет ему силы и трезвость мысли. Не помогло.       Стало только хуже. Это уже начинало пугать по-настоящему. Голова закружилась, в висках застучало. Чимин, почти не осознавая своих движений, опустился на мягкий диван у самого окна, пока сердце с бешеной скоростью отбивало в его ушах нарастающую, паническую дробь.       Чимин ощутил, как холодеет затылок, а по спине расползается ледяная испарина. Он почувствовал себя абсолютно беспомощным и преданным собственным телом, которое вдруг вышло из-под контроля. Почему здесь? Почему прямо сейчас? — стучало в висках в такт бешеному пульсу. Мысленно он пытался вспомнить, что обычно советуют делать в таких случаях — найти пять вещей, которые можно увидеть? Или потрогать? Или понюхать? Он ничего не мог вспомнить, сотрясаемый гулкой, нарастающей дрожью.       Чимин зажмурился, вдавив ладони в глазные яблоки до появления цветных звёздочек. Просто успокойся. Вдохни. Выдохни. Возьми себя в руки, черт возьми. Но команды не работали, разбиваясь о каменную стену нарастающей паники.       — Чимин, всё хорошо?       Голос донёсся до него словно издалека — глухо, искажённо, как будто кто-то включил старый радиоприёмник с помехами. Чимину стало мучительно стыдно. Стыдно за свою слабость, за то, что он сидит, сгорбившись в кресле, и прячет лицо в ладонях. Будто ребенок.       — Тебе плохо? — голос прозвучал совсем рядом, тише и четче.       Чимин почувствовал, как диван слегка прогнулся под чьим-то весом. Затем — тёплое, уверенное прикосновение пальцев на его запястье. Это касание, такое простое и человеческое, слегка отрезвило, пробившись сквозь толщу леденящего страха. Но тревога все так же сотрясала его изнутри, сковывая дыхание.       Чимин с усилием убрал руки от лица, заставив себя сфокусировать затуманенный взгляд на Юнги. В глазах у того не было ни паники, ни насмешки — только спокойное, сосредоточенное внимание.       — Я не понимаю, что случилось, — борясь с собой, Чимин произнёс как можно ровнее, хотя слышал, как голос предательски подрагивает. — Секунду назад всё было хорошо…       Он не видел себя со стороны, но по тому, как лицо Юнги стало сосредоточенным и мягким одновременно, понял — всё его состояние как на ладони. Чимин отчаянно не хотел анализировать эмоции в тёмных глазах, боясь случайно увидеть в них того, чего нет.       — Пойдем, выпьем чай, — предложил Юнги, и его голос не допускал возражений. Его рука так и не отпускала запястье Чимина, и это прикосновение стало точкой опоры в рушащемся мире.       Не дожидаясь ответа, Юнги мягко, но настойчиво помог ему подняться. Чимин, всё ещё ощущая онемение в ногах и лёгкое головокружение, позволил себя вести. Они миновали несколько коридоров, и Юнги уверенной рукой открыл тяжёлую дверь, впуская Чимина в свой кабинет.       Здесь царил иной мир, по сравнению с объемным и холодным пространством фитнес-центра. Тихий, упорядоченный, пахнущий тем же дорогим ароматом и чем-то вкусным, чайным. Гул кондиционеров и тренажёров заглох за дверью. Юнги подвел Чимина к глубокому кожаному креслу.       — Садись. Глубоко дыши. Никто тебя здесь не потревожит.       Его распоряжения звучали спокойно, без суеты. Он не заваливал Чимина вопросами, не требовал объяснений. Кабинет был небольшим, почти стерильным — Юнги появлялся здесь редко, и ему не нужно было много места. Никаких личных вещей, только необходимый минимум мебели, из-за чего помещение казалось новым и нежилым. Даже шторы были плотно прикрыты, погружая рабочее место в мягкую полутьму. Это было не совсем практично, но почему-то помогало Чимину успокоиться. Присутствие человека здесь выдавал лишь пиджак, переброшенный через спинку кресла, и терпкий запах чая. Чимин сглотнул, пытаясь подавить ком стыда, подступивший к горлу.       Юнги налил из небольшого керамического чайника в фарфоровую чашку темную, ароматную жидкость и поставил её перед Чимином.       — Пахнет, как болотная тина, — Чимин силился пошутить, пытаясь рассеять давящую неловкость от этой внезапной заботы.       — Пей. Медленно. Это пуэр, он согреет и поможет прийти в себя.       Только теперь, в безопасности этого тихого убежища, под прикрытием безупречного спокойствия Юнги, Чимин почувствовал, как ледяная хватка паники начала ослабевать. Это была не показная забота, а действенная, практичная и безмолвно уважающая его границы.       Чимин задушил мысль о том, что это забота может что-то значить.       — Часто такое происходит?       — Нет, впервые за пять лет, — Чимин слишком торопился с глотком и обжёг язык. Боль, острая и конкретная, на секунду вернула его к реальности. Он поставил чашку обратно. — Спасибо за…       Он замолчал, не в силах подобрать слово. Юнги сидел напротив, на кресле для посетителей, и неспешно пробовал чай из маленькой, но тяжёлой чашки, напоминающей традиционные китайские пиалы. Явно чей-то дорогой подарок. Слово так и не нашлось. Чимин потупил взгляд.       — Пожалуйста, — голос Юнги всегда звучал приглушённо и ровно, вне зависимости от обстановки. — Не хочу, чтобы сотрудники теряли сознание в коридорах. Придётся потом отчитываться в суде за переработки.       Что ж, это всё объясняет.       Паники больше не было, но её место заняло невыносимое, гнетущее неудобство и жгучее желание уйти. И слава богу, что он не успел нафантазировать себе, будто это внимание и этот чай — что-то личное. Не успел же? Юнги всех обезличивал, и Чимин не был исключением. Сейчас был разгар рабочего дня, а не романтический вечер, и никаких приглашений в постель он не получал.       Чимин откашлялся, пуэр ему совсем не нравился. Он собрал волю в ослабевшее тело, готовясь подняться и выйти из этого тесного, слишком близкого пространства. Забота стала казаться неприятной, почти унизительной. Чимин всегда чувствовал себя мелко рядом с Юнги — не в физическом смысле, а в плане значимости, — и сейчас это чувство росло с такой скоростью, что грозило разорвать его изнутри. Он сделал вдох, чтобы коротко попрощаться, но тот, кто до этого молча наблюдал за быстрой сменой эмоций на его лице, наконец заговорил:       — Особенно не хотел бы, чтобы плохо было тебе, Чимин.       Ну зачем? — вопрос застрял где-то в горле, так и не став звуком. Чимин не мог понять: прозвучавшие слова были спасительным глотком воздуха для человека, которого только что вытащили из воды, или же последним вдохом перед тем, как волна накроет с головой.       — Вообще-то, я искал тебя не случайно, — Юнги заговорил, искусно заполняя затянувшуюся паузу, пока Чимин застыл, пытаясь переварить смесь противоречивых ощущений. — Мне нужен твой совет. По одному вопросу. Как специалиста.       Продолжает вести себя официально, после того как бросил в него нечто настолько личное? Это так на него похоже. Значит, ожидает той же собранности и в ответ. Пальцы Чимина нашли шершавую поверхность чашки; керамика всё ещё была обжигающе горячей, но он сделал глоток, пряча растерянность за резким движением. Души эти идиотские эмоции, Чимин, пока они не задушили тебя самого.       — По какому вопросу? — его собственный голос прозвучал на удивление ровно. Дно чашки глухо стукнулось о столешницу.       — Если голова ещё кружится, лучше отложим.       — Нет. С головой всё в порядке.       Сомнительное утверждение.       — Хорошо, — Юнги позволил себе лёгкую улыбку, слегка откинув голову. Прядь чёрных волос упала на лоб, и Чимин поймал себя на мгновенном, почти физическом желании убрать её самому. — Всё, что касается маркетинга, рекламы… это никогда не входило в круг моих интересов. Но недавно ко мне обратился за советом один знакомый. Я не могу ему отказать, но и выглядеть полным профаном в его глазах не хочу. Поэтому мне очень важно твое профессиональное мнение.       Чимин, конечно, профессионал. И это не лесть — у Юнги попросту атрофирована способность льстить и подстраиваться под людей. Это не его метод. Не сошлись характерами — что ж, значит, не судьба; второго шанса он не давал. Чимин не слышал от него ничего, кроме четких инструкций. Юнги не вел пространных бесед и не тратил времени на обсуждение погоды. Если ему что-то было нужно, он говорил об этом прямо.       Может быть, это лишь одна его сторона, та, что знакома мне? — пронеслось в голове у Чимина. Возможно, вне этих стен, вне работы, существует другой Мин Юнги — тот, что умеет быть мягким, трепетным, по-настоящему внимательным? Чимин молчал, пока Юнги медленно листал что-то в телефоне. Интересно, какой он, Мин Юнги, когда влюблен? — подумалось вдруг. Такой же отстранённый и холодный, позволяющий себе растаять лишь на строго отведённые, скупые промежутки времени?       Чимин хранил каждый такой миг в памяти, как драгоценность, но боялся возвращаться к ним слишком часто, чтобы не привязаться к этим воспоминаниям. Если Юнги не собирается беречь его сердце, то уж хотя бы сам Чимин должен отнестись к себе с заботой.       — Посмотри, пожалуйста.       Юнги наклонился через стол, и Чимин инстинктивно подался вперед, уставившись на экран телефона. На нём Юнги неспешно прокручивал черно-белые офорты, давая ему время рассмотреть хаотичные, яростные штрихи, складывающиеся в фигуры быков и людей.       Юнги задержался на одном изображении: чёрный бык, могучий и ослеплённый яростью, вонзал рога в поверженного матадора.       — Спорю с одним куратором, — начал он, не отрывая взгляда от экрана. — Что ценнее для музея: вот этот офорт… подлинный, с историей, вписанной в саму бумагу, но забытый зрителем. Или — дерзкая, провокационная инсталляция современного автора, которая бьёт по нервам сразу, без необходимости вникать в контекст?       Он поднял взгляд на Чимина. В его тёмных глазах читался неподдельный интерес.       — Первое — это история, но её приходится объяснять, как скучный анекдот. Второе — это немедленный шок. Что осядет в памяти у аудитории?       Чимин не без усилия вспомнил автора. Стыдно за это не было — он не любил ни Гойю, ни своего занудного преподавателя по истории искусства, ни сами эти кровавые зрелища. Слишком много быков в последнее время. То Тэхён со своей статьёй, то теперь Юнги. Неужели не нашлось в искусстве ничего интереснее, чем это зверство?       Он скривил губу, переводя взгляд с экрана на Юнги. Для него ответ был очевиден.       — У Гойи слишком много крови и пафоса. Сегодня это смотрится бутафорски, и не шокирует смыслом, как раньше.       — Называешь признанного гения бутафорией? — уточнил Юнги, и в его голосе прозвучала лёгкая провокация, — Чимин, это скандал.       Тот пожал плечами.       — Ценность старого гения — в его имени, а не в актуальности послания. Если миф исчерпан, объект медленно умирает в запасниках. Гораздо эффективнее разобрать его на мощные цитаты — ярость, боль, триумф — и использовать как трамплин для нового высказывания. Пусть современная работа расскажет о том же, но говорить на языке, который поймут все. Так и смысл никуда не денется, и прогресс будет налицо.       — Интересно. То есть, ты предлагаешь использовать старую историю как фундамент для новой?       Юнги смотрел на него с пристальным вниманием, словно они оказались в переговорной комнате, а Чимин давал ему стратегически важный совет. Чимин не мог не почувствовать лёгкий, щекочущий прилив гордости.       — Да, только… — Чимин сделал паузу, и ресницы Юнги едва заметно дрогнули,— Мы всё ещё говорим о картинах? Или уже о чём-то другом?       — О картинах, конечно, — быстро ответил Юнги, убирая телефон. Он отстранился, откинувшись на спинку стула. Чимин видел, как тот погрузился в размышления; у Юнги была привычка водить подушечкой указательного пальца по нижней губе. Чимин не стал нарушать тишину и снова сделал глоток горьковатого чая.       — В общем, люди платят за эмоции, а не за архивную пыль, — подытожил он, глядя куда-то поверх чашки.       Юнги поднял на него взгляд и замер. Иногда он напоминал Чимину акулу с остекленевшим взором — такие кружат над затонувшими кораблями в водах прямо у Кони-Айленда. Юнги, конечно, не был кровожадным, но в его глазах читалась та же отстранённая, хищная концентрация большого белого, уловившего на воде запах крови.       Чимин отогнал от себя этот жутковатый образ.       Юнги задумчиво кивнул, и его взгляд стал тягучим, заинтересованным. Где именно лежал источник его интереса — в теме разговора или в человеке напротив, — оставалось загадкой.       — Всегда поражался твоему умению видеть самую суть вещей, — вдруг произнёс Юнги. Его рука бесшумно переместилась на мягкий подлокотник кресла Чимина, не касаясь его, но обозначая близость.       Чимин ответил улыбкой вместо слов благодарности. Его профессиональное эго довольно заурчало внутри, словно сытый кот. Комплименты в свой адрес он слышал часто, но именно от Юнги они звучали как-то… иначе. Как подтверждение не только его профессионализма, но и личной ценности.       Пока Чимин отвлёкся на кольцо из белого золота, туго обхватившее тонкий указательный палец Юнги, тот заговорил снова.       — Кстати, об эмоциях, — его тон был будничным, словно он предлагал выпить кофе. — Отложим работу на сегодня. Поедем посмотрим на ту инсталляцию. Прямо сейчас, до официального открытия. Тебе в любом случае вредно возвращаться к делам, а смена обстановки — лучшее лекарство.       Чимин удивлённо поднял брови.       — Прямо сейчас? А твой график? — приглашение было настолько неожиданным, что Чимин не успевал формулировать все возникающие вопросы. — У тебя же есть ассистент. Разве не его обязанность — сопровождать тебя на таких мероприятиях?       К делам, не относящимся к спортзалу, Чимин не имел никакого отношения. Он знал, что «Эквинокс» — далеко не единственный источник дохода Юнги, но дальше смутных догадок не заходил. А сейчас тот втягивал его в что-то совершенно новое, о чём Чимин не имел ни малейшего понятия.       — Ассистентам, — отрезал Юнги, поднимаясь и снимая со спинки кресла свой пиджак, — я не доверяю составлять мне компанию в том, что требует хорошего вкуса. А у тебя он есть.       Он поправил манжет и посмотрел на Чимина с лёгким вызовом.       — Идём.

🖊️🖊️🖊️

      Чтобы попасть в Музей Метрополитен, обычному человеку нужно пройти испытания: каждое утро ровно в шесть утра заходить на сайт, ловить момент обновления количества билетов и успеть ввести данные карты, пока виртуальная очередь не съела всё за пару минут. На это требовались недели тренировок, реакция снайпера и доля везения.       Чимин никогда не горел таким желанием. Одно лишь представление о толпах туристов и орущих детях, носящихся между залами, вызывало у него легкую тошноту. Рассмотреть что-либо из-за спин и поднятых телефонов всё равно нереально. Если бы ему захотелось увидеть какой-нибудь шедевр, он бы просто загуглил его в высоком разрешении. Секундный взгляд на оригинал в таких условиях не стоил его страданий.       Но, разумеется, Юнги не принадлежал к касте людей, которые покупают билеты или томятся в очередях. Его мир существовал по иным законам. За время недолгой поездки в машине Чимину так и не удалось выяснить, какое дело связывает Юнги с музеем. Тот, в своей привычной манере, ответил не на заданный вопрос, а на совсем другой.       — Если появился шанс вырваться из каменного мешка — надо его использовать, — сказал он, глядя в окно на мелькающие улицы. Чимин больше не пытался ничего спрашивать. Это было бессмысленно. Он просто смотрел, как отражение города скользит по затемнённым стеклам, и гадал, является ли он для Юнги таким же «шансом вырваться» или всего лишь очередным элементом интерьера его каменного мешка.       Прийти в восторг от громадного здания музея Чимин не мог — он видел его уже тысячу раз по дороге куда угодно. Правда, внутри ни разу не бывал. Выходя из машины, он прищурился от солнца и обречённо выдохнул, заметив бесконечную очередь, опоясавшую главный вход, как гигантская, неторопливая змея.       — Не смотри в ту сторону. Этот вход не для нас.       — Насколько я знаю, у «Мета» только один вход для посетителей, — огрызнулся Чимин.       Юнги повернулся к нему, и в его взгляде не было ни намёка на иронию, лишь холодная констатация факта.       — Ты удивительно мало знаешь об этом музее. — Дверь Genesis глухо щёлкнула, будто ставя точку в споре.       — А ты удивительно много, — язвительно парировал Чимин. Да, возможно, он не знает каких-то музейных тайн, но подчёркивать это вслух было совершенно необязательно. Если понадобится — он за пять минут загуглит всю его историю.       Уголок губ Юнги дрогнул в слабой, почти невидимой усмешке.       — Только то, что мне нужно. Никакого трепета перед зданием я не испытываю, если ты об этом.       Вряд ли Юнги испытывал трепет хоть перед чем-то на свете, так что это уточнение было совершенно избыточным. И почему-то Чимин злился — чувство яростное и бестолковое. Он сам не понимал, зачем вообще поехал с Юнги в этот музей.       Чимина водили по кругу: в кабинете трепетная, почти пугающая забота, а следом — безжалостное напоминание о его месте, резкий толчок с небес на землю. Теперь снова это холодное, отстранённое отношение, как к рядовому сотруднику. Мог бы тогда взять с собой своего ассистента. Тот так же молча сидел бы в машине, не удостоившись и намёка на «как ты себя чувствуешь», и так же покорно выслушал бы, что ничего не смыслит в музеях.       У Чимина не находилось ни одной внятной причины для злости. И от этого он злился ещё сильнее.       Руки, засунутые в карманы куртки, коченели от холода. Да и весь он будто промёрз, шагая рядом с Юнги мимо бесконечной очереди. Правее от главного входа и вправду притаилась неприметная дверь, терявшаяся на фоне громадных резных колонн и ослепительной стеклянной арки. Служебный вход. Охранник, тучный мужчина в униформе, лишь скользнул по ним взглядом. Он ничего не сказал, когда Юнги, почти не глядя, едва заметно кивнул ему и толкнул дверь внутрь.       — Не волнуйся, мы здесь легально, — сказал Юнги, проводя Чимина вперёд по слабо освещённому коридору. Тот недоверчиво осматривался, натыкаясь взглядом на груды картонных коробок, свёрнутые ковры и одинокую стремянку в полумраке.       — Я договорился с куратором. Часть залов закрыта на монтаж перед открытием выставки, но для нас сделали исключение. Они ценят мои… пожертвования.       Воздух пахнул пылью веков и едкой свежей краской. Некоторые картины на стенах были завешаны защитным холстом, отчего напоминали призраков. Их шаги отдавались гулким эхом под высокими сводами, сквозь которые лучи закатного света пробивались сквозь кружащуюся музейную пыль. Это было похоже на попадание за кулисы большого театра — туда, где рождаются спектакли и где царит своя, непарадная магия.       — Выглядит так, будто тут всё заброшено уже несколько лет, — пробормотал Чимин, ощущая, как по коже бегут мурашки.       — Только это крыло. Его полностью реставрируют. Выглядит обманчиво — работа кипит, просто не в нашу смену. Закончат к весне. Нам дальше. Юнги уверенно повёл его через анфиладу пустующих залов, пока они не оказались в небольшом, камерном помещении. Оно, в отличие от предыдущих, было безупречно чисто и пустовало. Небольшие графические листы в тонких рамах висели на стенах, подсвеченные мягкими спотами. Здесь царила тишина, почти вакуум.       Чимин подошёл ближе, рассматривая картины в рамках. Они были небольшого размера, пожелтевшие, больше напоминали чертежи, чем произведения искусства. Их было около десяти или пятнадцати, эскизы в ряд вывешены на бледной стене. Их объединяло одна броская деталь, на каждом изображении был бык. Где-то он атаковался матадором, где-то был повержен, на одном из офортов обезумевший зверь бросался прямо в толпу зрителей. Дойдя до середины коллекции, Чимин остановился у той, где бык поднимал на рога своего укротителя.       — Это подделка, — безразличным тоном констатировал Юнги, проследив за его взглядом.       Чимин фыркнул.       — В главном музее Нью-Йорка? — он водил глазами по линиям, стараясь выудить хоть какое-то чувство, но картина не вызывала в нём ровным счётом ничего, кроме лёгкого раздражения. — Ты хотел сказать, репродукция. Для туристов.       — Нет. — Это замечание, сделанное нарочно, чтобы задеть, не произвело на Юнги ни малейшего впечатления. — Из всей коллекции офортов это единственная подделка. Оригинал «Смерти Пепе Ильо» продали много лет назад незаконно. Но так как вся серия формально принадлежит государству, а не музею, дирекция предпочла выставить искусную копию. Чтобы публика не задавала лишних вопросов о пробеле в экспозиции.       Юнги поравнялся с Чимином, и в его голосе читалась не насмешка, а интеллектуальный интерес.       — Забавно, не правда ли? Тысячи людей проходят мимо, восхищаются «гением Гойи», вкладывают в просмотр душу. А перед ними — всего лишь искусная ложь. Которая, по иронии судьбы, вызывает у них самые что ни на есть подлинные чувства…       Философствования Юнги в эту минуту не возбуждали, а выводили из себя.       — Где тогда оригинал? — перебил Чимин, и в ту же секунду в его голове сам собой возник отрывок разговора с Тэхеном.       «Знаешь, что висит у него на стене в кабинете? Там висит Гойя. Оригинал. Тавромахия...»       Тогда эти слова прозвучали для Чимина как каша из букв, лишённая смысла. Сейчас же они обрушились на него с оглушительной ясностью.       Он тут же отвел глаза к другому изображению, пытаясь скрыть резкое осознание, которое, он был уверен, явно читалось в его взгляде.       — В чьей-то частной коллекции, полагаю, — голос Юнги прозвучал невозмутимо и гулко отозвался от стен.       Как всегда проницательно.       — Я ничего не понимаю в этом, — Чимин резко сменил тему, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он постучал пальцами по раме следующего офорта, намеренно игнорируя табличку «Не касаться».       — Искусство и не нужно понимать. Только чувствовать, — парировал Юнги.       Чимин резко глянул на него. Тот стоял, слегка приподняв брови, с типичным для себя выражением ожидания — ждал колкости, вызова, вопроса.       — Если ты ничего не чувствуешь, смотря на это, — Юнги опять подошёл ближе и кивнул на раму, — значит, это просто мазня на бумаге. Бессмысленная и бесполезная.       — Ты так говоришь про Гойю?.. — голос Чимина дрогнул от возмущения.       — Ты так сказал сам. В кабинете.       — Я не говорил этого!       — Ты сказал, что Гойя — это бутафория. Я лишь упростил твои слова до сути.       — Нет, не надо упрощать мои слова! — Чимин развернулся к нему полностью, столкнувшись с привычно спокойным, анализирующим взглядом. Его собственное лицо пылало. — Мы говорили о нём как об элементе маркетинга, а не художнике!       — Дела это не меняет, — Юнги оставался ледяным. — Если эти офорты не вызывают эмоций, значит, им нет места в главном зале. Так устроено всё. Любое искусство завязано на человеческой душе и на том, насколько глубоко оно может её тронуть. Почему «Тавромахия» не стала знаменитой, как её сестры?       — Наверное... её просто никто не понял, — сдавленно выдохнул Чимин, чувствуя, что проиграет этот словесный поединок.       — Не понял? — Юнги мягко усмехнулся, и в этой усмешке было что-то безжалостное. — Или испугался? Публике не нужна эта грязная, животная правда. Им нужен красивый миф. Блеск крови на золоте, а не вонь и грязь. Оригинал, который тебя интересует, пылится в сейфе, потому что его владелец — единственный, кто может вынести его подлинность. Остальным подавай сувенирную копию.       Он сделал шаг вперёд, вдруг сокращая дистанцию.       — А чего хочется тебе, Чимин? Создавать красивые, удобные мифы для толпы? Или иметь дело с неприглядной правдой, которая, как я подозреваю, тебя откровенно пугает?       Чимин подавился воздухом от наглости. Каждый нерв взбунтовался против этого тона, пронизывающего взгляда.       — Пугает? Меня? — он уставился на лицо напротив, сжимая пальцы в карманах. — Меня пугает только заброшенное холодное помещение и твой странный разговор. Всё остальное — просто работа.       — Если бы пришлось выбрать, что бы ты выбрал? — не унимался Юнги, слегка запрокинув голову. Его взгляд скользил по лицу Чимина с холодным удовлетворением. — Красивую выдумку или гадкую правду?       Вопрос висел в воздухе, абсурдный и в то же время смертельно серьёзный. Чимину это напоминало что-то из разряда «пятьдесят вопросов для первого свидания», но в извращённой версии.       — Почему ты задаёшь такой вопрос? — голос Чимина дрогнул, выдавая раздражение.       — Мне интересно. Я хочу узнать тебя лучше.       — Можно начать с вопросов попроще, например, какой мой любимый цвет.       Уголки губ Юнги дрогнули в намёке на улыбку, но глаза оставались непроницаемыми. Он наклонился ближе и Чимин вдруг стукнулся затылком о стену позади.       — Цвет — это всего лишь свет, отражённый поверхностью. — голос Юнги стал лишь на полтона ниже, но Чимин уловил это изменение, — Он ничего не говорит о том, что у человека внутри. А вот этот выбор... — он сделал лёгкий, почти незаметный жест в сторону гравюр, — он говорит обо всём. Поэтому я хочу знать.       И в этот момент, прежде чем Чимин успел найти хоть какой-то ответ, откуда-то сбоку раздался спокойный, бархатный голос:       — Надеюсь, я не помешал столь увлекательной дискуссии об искусстве?       Оба резко обернулись. В проёме между залами, прислонившись к дверному косяку, стоял высокий мужчина в идеально сидящем, но тяжёлом на вид пальто. Его взгляд, острый и насмешливый, скользнул по Чимину, прежде чем остановиться на Юнги.       — Мистер Холлейн, — произнёс Юнги, и всё напряжение моментально испарилось из его позы, сменившись вежливой, почтительной нейтральностью. — Вы как всегда оказываетесь в нужном месте в нужный час.       — О, я всегда нахожусь там, где происходит что-то интересное, — мужчина улыбнулся, и его взгляд снова вернулся к Чимину, изучающе задержавшись на нём.       — А ты не представишь своего спутника, Юнги?       — Я не…       — Пак Чимин, мой ассистент, — Юнги парировал мгновенно, мягко, но неоспоримо перехватывая инициативу и не давая Чимину закончить. Ассистент.       Может быть, представляться самому и невежливо, но стоять истуканом Чимин ненавидел ещё больше. Он кивнул, когда незнакомец — Холлейн — с безупречной, отточенной вежливостью пожал ему руку, пробормотав что-то про «рад встрече». Чимин выдавил улыбку, чувствуя, как настроение стремительно катится под откос. Ассистент, маркетолог, блогер… Суть от этого не менялась. Он никогда не фигурировал в категории «спутник». Всегда — «персонал».       Ну и наплевать. Чимин не любил музеи, эти заумные разговоры о «гениях» и «пронзительности» вызывали у него зевоту, а притворяться погружённым в тему, пока Юнги и его влиятельный приятель обсуждали каких-то давно умерших творцов, Чимин не умел и не хотел. Он скучающим, отстранённым взглядом обвёл обоих мужчин и с холодной ясностью осознал: уйди он сейчас — Юнги вряд ли заметил бы его отсутствие раньше, чем через полчаса.       Мраморные полы тянули ледяным холодом, по широким залам гулял сквозняк — где-то наверняка было открыто окно. Чимин медленно побрёл прочь, мимо залов, где под защитной тканью угадывались очертания старинной мебели, мимо пустующих галерей, пока не упёрся в тёмный тупик. Свет здесь не горел, а в конце коридора виднелась запертая дверь, за которой шумела жизнь основного музея. Чимин вздохнул, отворачиваясь от неё, и прислонился спиной к шершавой, рельефной стене. Единственный луч света из коридора падал ему под ноги, и в нём, как в проекторе, плясали бесчисленные пылинки.       Если бы Тэхён сейчас спросил у него совета, Чимин, не моргнув глазом, выдал бы заученную формулу: «Чувствуешь себя с ним плохо — просто дистанцируйся от этого человека».       Но ему самому этот совет не подходил. Потому что Чимин часто чувствовал себя с Юнги хорошо. И на это «хорошо» подсаживаешься как на иглу, и хочется ещё, и ещё, даже когда это «хорошо» исчезает, сменяясь ледяной пустотой. Ты продолжаешь ждать, зная, что оно вернётся — ведь оно всегда возвращается. Именно поэтому так невозможно от него отказаться.       Чимин вроде как не наркоман и не собирался становиться зависимым от чужих эмоций. Но, кажется, всё пошло не по плану.       Когда он чувствует себя таким брошенным и замёрзшим — это невыносимо. И так иррационально хочется, чтобы Юнги заметил его исчезновение, нашёл его в этой темноте, согрел его окоченевшие пальцы в своих тёплых ладонях и сказал: «Не уходи от меня далеко».       От осознания бредовости этих фантазий Чимин усмехнулся — коротко и совсем невесело. Стало ещё хуже: в горле защипало, сдавив дыхание. Чтобы Юнги сказал что-то подобное? Он скорее съест все свои папки с документами, чем выдавит из себя такие слова. Он способен лишь на идиотские философские загадки и на то, чтобы с холодным упоением наблюдать, как Чимин смотрит на него непонимающими глазами-блюдцами.       Какой же ты глупый, Пак Чимин. Споткнулся и влетел носом прямо в ту ловушку, в которую клялся ни ногой. Больше он Тэхёну ни слова не скажет. Советчик он отвратительный.       Он закинул голову, уставившись в тёмный потолок, надеясь, что так слезы не скатятся по щекам. Просто нужно успокоиться. Сегодня был тяжёлый день. Скорее всего, это просто усталость.       Да, конечно, усталость. А вовсе не какие-то там чувства.       Чимин шмыгнул носом — определённо от холода, а не от жалости к самому себе, — и его взгляд наконец начал привыкать к полутьме.       Его взгляд, блуждающий в полутьме в поисках выхода, наткнулся на огромное полотно в соседнем, слабо освещённом зале. Он сделал несколько шагов вперёд, всё ещё ведомый желанием просто куда-то деться.       И замер.       Во всю стену перед ним простиралось громадное, яркое полотно. Оно проступило сквозь темноту — бледное, безвольное тело девушки на руках у воинов, скорбные, отрешённые лица, торжественный ужас обречённости. После мелких, чёрно-белых гравюр Гойи этот масштаб, эти цвета, эта всепоглощающая трагедия ударили в самое нутро. — Старый, как мир, сюжет, не правда ли? — раздался сзади знакомый, ровный голос. Юнги подошёл бесшумно, как тень. — Невинная жертва, принесённая ради чужих целей. Основа бесчисленных мифов.       Чимин не оборачивался. Он смотрел на картину, и всё, что копилось в нём все эти минуты — унижение, злость, леденящая тоска, — нашло наконец выход.       — Мне надоело, — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Мне не интересны эти твои мифы. Я не тот, с кем тебе нужно ходить по музеям. Извини, что трачу твоё время.       Наступила секунда оглушительной тишины. Юнги, явно не ожидавший такого, сделал небольшую паузу.       — С тобой всё хорошо? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, неотёсанная искренность, без намёка на привычную иронию.       Этот простой, человеческий вопрос стал последней каплей.       — Нет, — сдавленно выдохнул Чимин, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. — Со мной не всё хорошо. Мне холодно. У меня дрожат колени. Я, кажется, заживо окоченею.       — Сказал бы сразу, — послышались шаги, голос Юнги стал ближе, практичным и собранным. — Давай выйдем в холл, там тепло.       — Я не хочу ни в какой холл! — голос Чимина сорвался, в нём заплескалась давно сдерживаемая боль. — Никакие картины мне не нужны! Мне просто холодно, ты не понимаешь?!       Он резко отвернулся, сжимая кулаки от накативших эмоций, уже предвкушая колкость или холодное замечание, которое прилетит ему вслед. Вместо этого через секунду на его плечи лёг неожиданный груз. Тяжёлый, пропитанный знакомым запахом дорогого парфюма и… теплом другого тела. Юнги без лишних слов накинул на него своё пальто.       Чимин обернулся слишком резко, и кашемир пополз с его плеч.       — Мне это не нужно, оставь себе, — он ухватился за плотные борта, пытаясь сбросить пальто, но Юнги накрыл его руки своими и одним уверенным движением натянул ткань обратно.       — Чимин, что с тобой происходит?       — Мне плохо. С самого утра. Разве не видно?       — Обычно ты не такой, — заметил Юнги, и в его голосе сквозь привычную сдержанность пробивалось неподдельное недоумение.       Чимин склонил голову набок, губы сложились в кривую, безрадостную улыбку.       — Таким я тебе уже не нравлюсь?       Слова вырвались сами собой. Чимин услышал их будто со стороны, словно их произнёс не он, а его двойник из параллельной вселенной, где можно говорить то, что думаешь.       В глазах Юнги, глубоких, как два озера, мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Лишь на долю секунды, но Чимин готов был поклясться — он её увидел. И вот она, окаменев, уже растворилась в привычной маске спокойствия.       — Ну? — спросил Чимин. Ему уже нечего было терять, а значит — и нечего бояться.       — Я вижу, что тебе плохо, — всё, что Юнги смог найти в ответ.       Чимин кивнул сам себе, будто в чём-то окончательно убедившись, и рванулся прочь, стараясь высвободиться из чужих рук.       — Хорошо, стой, — Юнги снова уверенно развернул его к себе, встречая уставший, исподлобья взгляд. — Мои чувства к тебе…       Между ними повисла пауза, натянутая, как струна. Чимин видел тихую борьбу на лице Юнги — только с кем он там сражался, было не совсем ясно.       Наконец тот заключил, выдохнув:       — Стабильны.       — Нельзя ли выразиться по-человечески? — выдохнул Чимин, и в его голосе звучала уже не злость, а усталая мольба.       Юнги замолчал, его взгляд скользнул по лицу Чимина, задержался на его дрогнувших губах. Казалось, он перебирает слова, отбрасывая одно за другим, ища единственно верное.       — Ни с кем другим, — начал он снова, медленно и тихо, — я бы не стал здесь торчать. Ни с кем.       — Никто бы и не стал терпеть это место, — пробормотал Чимин, отводя взгляд. Юнги приподнял брови, собираясь что-то сказать, но Чимин перебил его, слова вырывались стремительно, словно он боялся, что его снова не дослушают:       — Я здесь по работе. Всё, что я делаю — по работе.       — Ты не обязан тут быть, — мягко, но настойчиво парировал Юнги.       — Откуда мне знать? — в голосе Чимина снова зазвучала горькая ирония. — Может, ты уволишь меня за отказ нюхать с тобой пыль в подсобке музея.       Ритм сердца срывается, и холод перестаёт существовать, когда Юнги медленно качает головой и осторожно, почти невесомо, убирает большим пальцем выбившуюся прядь волос со лба Чимина.       — Чимин, — его голос звучит на удивление просто, без привычного слоя льда. — Ты же знаешь. Тебя я никогда не уволю.       Воздух застыл между ними, наполненный невысказанным. В словах Юнги не было страсти, не было пылких признаний или клятв, но была более прочная правда. Правда человека, который не разбрасывается пустыми обещаниями.       — Никогда? — голос Чимина дрогнул. Он ненавидел, как это звучало — сломленно и по-детски надеясь. — Ты не имеешь права говорить так, если не готов сказать, что это значит.       Юнги изучал его лицо, и на сей раз он не прятал свою озадаченность. Он выглядел так, будто сам не понимал, что делает, когда его рука потянулась к лицу Чимина, чтобы снова убрать непослушные волосы.       — Это значит, — прошептал он, и его губы были так близко, что Чимин чувствовал его дыхание, — что я не хочу, чтобы ты уходил. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда       И тогда Чимин совершил нечто немыслимое. Он закрыл глаза и позволил лбу упасть на плечо Юнги. Это была капитуляция. Защитная стена рухнула в одно мгновение.       Машина ждала у служебного входа. Юнги открыл переднюю дверь, и это простое действие — не на заднее сиденье для подчинённого, а на место рядом с водителем — казалось, продолжало тот самый разговор. Чимин молча сел, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он не спросил, куда они едут. А когда машина тронулась, унося их от призраков искусства, он не смотрел на дорогу. Чимин смотрел на отражение Юнги в стекле, на его сосредоточенный профиль, и думал о том, что «никогда» — это самое опасное слово, которое он слышал в своей жизни.       Он понял, куда его везут, только когда машина остановилась у знакомого подъезда в Трайбека, и Юнги, выходя, коротко сказал:       — Поднимайся. Здесь тепло.       С сердцем происходило что-то невыносимое и физически ощутимое. Когда Юнги открыл дверь, и Чимин на автомате шагнул в квартиру первым, в его груди вспыхнуло жжение. Точно он месяцы носил в груди ледышку, а теперь её вынули и сунули в таз с тёплой водой. Трещины пошли мгновенно, и по ним, шипя, побежала боль.       Юнги так долго качал его на своих качелях «горячо-холодно», что любое проявление заботы должно было стать для Чимина прививкой — выработать иммунитет, сделать его равнодушным. Но вакцина, видимо, оказалась просроченной, раз Чимину было не всё равно.       Не всё равно, когда в музее Юнги смотрит на картины с тем интересом, с которым никогда не смотрит на Чимина. Не всё равно, когда его представляют словно вещь — «мой ассистент». Не всё равно, когда Юнги проходит мимо в коридоре с деловым кивком, будто их ночи вместе никогда не существовали. Не всё равно, когда он исчезает на недели, а потом возвращается и одной фразой, одним прикосновением убеждает, что ничего не изменилось.       «Мои чувства к тебе стабильны», — говорит он. Их связь всё ещё в силе. И это одновременно успокаивает и убивает. Чимин ловит себя на мысли, что рад — просто потому, что Юнги всё ещё допускает его в своё пространство. И тут же ненавидит себя за эту радость, потому что понимает: это потолок. Никакого «завтра» здесь не будет. Только бесконечное, стабильное, удобное для Юнги «сегодня».       — Ты не ел весь день? — такой вопрос, будто они живут вместе и Юнги действительно есть дело то того, когда Чимин в последний раз ел.       Пальцы Чимина бесцельно чертили узоры на дорогой замше дивана, пока он рассматривал картину над камином. Юнги исчез на кухне. У него странный вкус. Кому вообще может нравиться начинать утро с вида на обезглавливание? Молодая девушка, заносящая меч над стариком, а служанка позади с холщовым мешком наготове. В первый раз это зрелище повергло его в шок. Сейчас же он смотрел на него с пустым, почти равнодушным спокойствием.       Юнги вернулся, скинув пиджак и расстегнув манжеты. Он повторил свой вопрос, остановившись перед диваном и глядя сверху вниз на Чимина, бесформенно раскинувшегося на сиденье, словно тряпичная кукла.       — Я не голоден, — буркнул Чимин, уткнувшись лицом в спинку.       — А я — голоден, — парировал Юнги. Он сделал паузу, давая тишине сделать всю работу за него. — Пообедаем вместе?       — Ты всегда так? — тихо спросил Чимин.       Бровь вопросительно дернулась вверх.       — «Так»?       — Приводишь сюда людей, когда им плохо, и кормишь их?       Уголок губ Юнги дрогнул.       — Только тебя, Чимин.       Чимин закрыл глаза, чувствуя, как что-то взрывается у него внутри. Ядерная бомба, которая, он надеется, сотрёт его в пыль прямо сейчас, чтобы не пришлось с этим жить.       — Не надо так говорить, — он не огрызается, а искренне, сломленно просит. Не открывая глаз, Чимин почувствовал, как воздух колышется перед ним. Мягкий шорох шерсти ковра подсказал, что Юнги опустился на корточки, оказавшись прямо перед ним, на одном уровне.       — Почему? — голос опустился до шёпота, густого и обволакивающего.       Чимин не хотел, но от этого тона, от этой интимной близости его губы предательски задрожали. Он закусил нижнюю губу, пытаясь задавить иррациональное желание заплакать, задушить эмоцию в зародыше, но боль не помогла — она лишь стала соучастницей.       Он всё же открыл глаза. И сломался. Юнги и правда сидел на корточках перед диваном, его тёмные глаза пристально изучали каждую эмоцию.       — Чимин, я вижу, что ты сильно устал, — теперь Юнги звучал совершенно иначе, без привычной стали. Тише, мягче. Почти... бережно.       — А ты многое видишь, правда? — выпалил Чимин, и голос его предательски сломался на полуслове. Он был беззащитен под этим взглядом, как на хирургическом столе под лучом яркого света.       Юнги не ответил сразу. Он медленно, давая Чимину время для отступления, протянул руку.       — Да, — наконец сказал он, его большой палец провёл по краснеющей губе Чимина. — Я вижу. И мне жаль, что я довёл тебя до этого состояния.       Слезы хлынули сами собой, как будто плотину прорвало, и сдерживаться уже было невозможно. Чимин не мог бы объяснить, что заставило его спрятать лицо в ладони, почему глаза щипало, а щеки горели от влаги.       Эти слова добили, потому что именно их он так хотел услышать.

🎧 Nicki Minaj — “Grand Piano”

      Чимин шумно вдохнул, в глазах рассыпались звезды, и он почувствовал, как его мягко, но уверенно тянут за запястья, вынуждая открыться. Он сопротивлялся, но выходило так смазано и слабо, что для Юнги не составило никакого труда притянуть его к себе. Нос уткнулся в тонкую ткань рубашки, в голову тут же ударил теплый запах, и Чимин совершенно перестал бороться.       — Я вижу что ты устал, — Юнги говорил полушепотом, горячий воздух касался кожи под ухом, и от этого по спине бежали мурашки, — Тебе нужен отдых. Можешь спорить, но твое тело тебя выдаёт.       Чимин вдохнул, собираясь ответить, но понял, что язык не слушается. Попробуй он сказать хоть слово — разрыдается.       И Юнги, будто почувствовав, гладит его рукой по спине.       Эта та самая нежность, и то самое «хорошо», которого Чимин боится и жаждет больше всего на свете. Империи рушатся, материки тонут в океане, небо падает на землю. А чужое сердце бьётся через два слоя ткани прямо о его тело, и эта дрожь сотрясает не его одного, а всю комнату, весь мир, всё его испуганное, израненное существо.       Он не знал, сколько прошло времени — секунда или вечность. Знакомый голос прозвучал прямо над его ухом, тихий и размытый, как сквозь толщу воды:       — Я останусь с тобой, Чимин.       И это было последней каплей. Тихие, сдавленные всхлипы превратились в беззвучные, тяжёлые рыдания, от которых содрогалось всё его тело. Он вцепился пальцами в его спину, не в силах и не желая больше ничего контролировать. Юнги не говорил больше ничего. Он просто держал его. Крепко. Так, будто мог своим упрямством склеить обратно все эти разлетающиеся осколки. Его рука продолжала медленно, ритмично водить по его спине, выписывая успокаивающие круги.       Когда рыдания наконец начали стихать, сменившись прерывистыми, глубокими вздохами, Юнги мягко огладил его плечи. Его руки тронули шею, и Чимин поднял покрасневшие глаза.       — Останешься со мной? — голос Юнги прозвучал непривычно хрипло. — Сегодня.       Впервые это был не приказ, а просьба. И в ней Чимин слышал что-то неуверенное, уязвимое.       — Каждый раз, когда ты исчезаешь, мне становится так больно, — тихо признался Чимин, выговаривая слова, о которых боялся даже подумать. Но сил притворяться сильным и равнодушным больше не оставалось. Юнги не ответил словами. Он смотрел прямо, его ладони охватили лицо Чимина, и он притянул его ближе, пока их лбы не соприкоснулись. Дыхание смешалось.       — Тогда я больше не исчезну, — прошептал он, и это прозвучало как клятва, выжженная на самом дне души.       Его губы коснулись скулы, смывая соль высохших слёз. Чимин закрыл глаза, полностью теряясь в накатившей волне интимности. Теплота, исходящая от Юнги, превращалась в жар, разливающийся по всему телу. Он поддавался каждому следующему поцелую — к уголку губ, к виску, к основанию шеи — как будто это был его родной язык, который Чимин наконец-то вспомнил.       Его пальцы бессознательно оглаживали запястья Юнги, чувствуя под кожей ровный, глубокий пульс. А в ответ уверенные руки скользили по его спине, прижимая всё ближе, стирая последние остатки дистанции. В этом молчаливом обещании, переданном через прикосновения, было всё, о чем тот мечтал.       Каждое прикосновение рук Юнги, снимавших с него одежду, было не раздеванием, а медленным обнажением души. Ткань, отделявшая его кожу от воздуха, казалась последней преградой, и когда она пала, Чимин не почувствовал стыда — лишь глубокое, щемящее облегчение, от которого перехватило дыхание. Наконец-то его видели целиком. Не ассистента, не временную забаву, а настоящего Чимина — израненного, усталого, до дрожи жаждущего ласки.       Он ожидал привычной властности, но Юнги двигался медленно, почти благоговейно. Его ладони скользили по обнаженным плечам, предплечьям, ребрам, будто узнавая заново. И Чимин отдавался этому изучению, выгибаясь под пальцами, которые, казалось, сглаживали шрамы на его душе. Эта нежность была тягучей, медленной, бесконечной.       Ветерок, коснувшийся обнажённой кожи, заставил Чимина мелко задрожать, но поцелуи Юнги тут же согревали его. Губы сами собой, предательски, шептали его имя, а Юнги в ответ выдыхал короткое «я здесь», и горячее дыхание обжигало кожу. Диван прогнулся под весом их обоих, тишину квартиры нарушали лишь приглушённые звуки поцелуев и срывающееся в стоны дыхание. Чимин путался пальцами в черных прядях, тянул к себе, боялся, что стоит ему отпустить — и хрупкий миг рассыплется прахом.       Юнги входил медленно, не сводя с него пристального, почти незнакомого взгляда. Чимин задыхался, впивался ногтями в его бледные плечи и тут же тянулся губами, чтобы загладить вину поцелуем. В обычно ледяных глазах Юнги плясали опасные, почти дикие отблески огня. Он шептал что-то на ухо — не пошлое, а то, что было в тысячу раз интимнее и страшнее любых инструкций: «Я здесь, милый. Ты чувствуешь?».       Чимин верил и чувствовал. Чувствовал, как его разбитое «я» перестаёт метаться и по крупицам собирается в чьих-то уверенных руках. Прерывистое дыхание Юнги обжигало губы. Между бёдер нарастал жар, и каждый глубокий толчок превращал стоны в беспомощное хныканье. Юнги целовал его веки, щёки, уголки губ — так жадно и часто, как не делал никогда прежде, и между ними рушились одна за другой все стены, все условия, все преграды. Оргазм накрыл не взрывом, а всепоглощающим, тихим умиротворением, разлившимся по жилам. Чимин беззвучно вскрикнул, зажмурившись, и почувствовал, как Юнги, на мгновение утратив привычный контроль, прижал его к себе с такой силой, будто пытался вобрать в себя, спрятать от всего мира.       Наступила тишина, насыщенная и звенящая. Дыхание выравнивалось, сердца успокаивались. На этот раз Юнги не отдалился, не отвернулся. Он целовал губы Чимина медленно и долго, пока они не потеряли чувствительность. Чимин получал снова и снова то, о чём умоляло его изголодавшееся сердце. Нежность. Присутствие. Ощущение целого, а не разбитого на осколки.       Истощение накрыло с головой. Чимин был пуст, спокоен и больше не мёрз изнутри.       Он почувствовал, как шевельнулось тело Юнги, и в панике вцепился в него сильнее, всем существом протестуя против возможной разлуки.       — Тише, — снова, как заклинание, прошептал Юнги, — Я никуда не уйду. И Чимин позволил себе неслыханную роскошь — поверить. Он обмяк, утонув в объятиях, всё так же прижимаясь щекой к груди, где стучало чужое, но такое родное сердце. Хрупкий миг растянулся в вечность, а реальность медленно растворилась, как погасший экран.

🔗🔗🔗

      Чимина разбудил монотонный звук, похожий на работу небольшого, но настойчивого моторчика. Что-то невесомое и мягкое коснулось его лица, и он инстинктивно распахнул глаза, на мгновение ослеплённый полутьмой и дезориентацией.       Прямо на подушке, в сантиметре от его носа, усаживался пушистый белый кот, старательно мнущий лапками одеяло.       Чимин совсем забыл, что у Юнги есть питомец. Тот появлялся редко и только по собственному желанию, никогда не выбегая встречать хозяина на пороге.       За окном уже сгущались сумерки. Чимин проспал вторую половину дня, и теперь тело было тяжёлым и ватным, а голова гудела. Он с трудом приподнялся на локте и осторожно протянул руку, погрузив пальцы в белоснежную шёрстку. Кот в ответ замурлыкал ещё громче.       — Кокос, у тебя же есть своя кровать, — раздался спокойный голос со стороны двери.       Кот дёрнул треугольным ухом, но не ушёл. Его мурлыканье, ровное и громкое, заполнило тишину комнаты.       — Ему, видимо, больше нравится здесь, — Юнги мягко сел на край кровати, одетый в домашнюю футболку, и провёл рукой по пушистому хвосту. — Я его прекрасно понимаю.       Его ладонь, скользнув с кошачьего бока, легла на живот Чимина и принялась медленно гладить его через одеяло.       В спальне было темно, лишь синеватый свет заката отбрасывал призрачные очертания на мебель и их лица. Чимину не хотелось двигаться, покидать это тёплое, безопасное гнездо, где под рукой урчал кот, а ладонь Юнги согревала его лучше любого солнца.       — Ты куда-то уходишь? — тихо спросил Чимин, заметив, как взгляд Юнги на секунду упёрся в циферблат часов.       Тот облокотился о матрас и наклонился чуть ближе.       — У меня кое-какое дело на сегодня.       Чимин невольно выдохнул, и поток воздуха встревожил кота. Тот умолк и насторожил уши.       — В восемь вечера? — Чимин нахмурился, и почему-то это вызвало у Юнги улыбку. Не та реакция, на которую Чимин рассчитывал. — Это уже похоже на свидание.       — Свидание? — Юнги почти искренне содрогнулся. — У меня от этого зубы сводит.       Взгляд Чимина по-прежнему выражал укор и глубинное разочарование.       — Понимаешь, я по собственной воле могу выдерживать обещания дольше пятнадцати минут только с тобой.       — Ладно, верю, — Чимин коснулся колена Юнги, и тот наклонился, чтобы оставить быстрый поцелуй в уголок его губ. — Значит, я особенный.       — Без сомнений, — от этих слов в животе у Чимина будто распускались цветы. — Кстати, я не шутил насчёт отдыха. Я вижу, насколько ты измотан. Чимин вздохнул, и в тот же миг Юнги поднялся, лишив его тактильного контакта.       — Ты такой проницательный.       — Я всё-таки кризис-менеджер.       — Не знал, — Чимин приподнялся на кровати, следя, как Юнги открывает шкаф и достаёт полотенце. — Я думал, ты владелец крутого фитнес-клуба.       — Фитнес-клуб это скорее... — Юнги задумался, подбирая слова, — скорее хобби.       — И много у тебя таких хобби?       — Меньше знаешь — крепче спишь, Чимин.       Почему-то эта фраза, произнесённая с лёгкой улыбкой, заставила Чимина почувствовать мурашки на спине.       Юнги скрылся за дверью ванной, и вскоре донёсся шум воды. Чимин остался в постели наедине со спящим котом, ощущая на коже холодок там, где только что была ладонь Юнги.       Мозг наотрез отказывался анализировать произошедшее, и Чимин не стал его заставлять. Рука сама потянулась к телефону, валявшемуся у подушки. Он уставился в экран, с трудом вспоминая, что должен был сделать сегодня.       Написать Тэхёну.       Он открыл чат и тут же передумал. Скорее всего, Тэхён сейчас в клубе и не ответит. Возможно, он занят сбором материала для своей статьи, и ему точно не до Чимина. Лучше написать утром.       Он уже собрался убрать телефон, когда его настигло осознание: он не отправил снятые видео на согласование. Сделать это нужно было сегодня до вечера. Тихо выругавшись, Чимин потянулся к иконке почты, но телефон весело мигнул ему оповещением «Батарея разряжена» и погас.       Ну отлично. Теперь он пропустит дедлайн и впервые в жизни подведёт заказчика. Тот разорвёт контракт и расскажет всем в инстаграме, что Пак Чимин — ненадёжный человек. Его глаза забегали по комнате в поисках зарядки, но наткнулись на ноутбук, лежащий на барной стойке.       Чимин и раньше пользовался ноутбуком Юнги по работе, когда оставался у него. Ему просто нужно зайти в своё облачное хранилище и переслать видео по почте. Это займёт пять минут. У Юнги не было пароля на ноутбуке. Чимин быстро кликнул на иконки нужных роликов и открыл электронную почту, чтобы отправить их. На экране загрузился рабочий ящик на имя Мин Юнги.       Пока шкала загрузки неспешно ползла, застряв на пятидесяти процентах, Чимин машинально водил мышкой по экрану. В почте были тысячи непрочитанных писем — казалось, Юнги не заглядывал сюда годами. Взгляд скользнул по темам: реклама, коммерческие предложения, резюме. Ничего удивительного.       Вдруг его взгляд зацепился за одно из писем в самом низу. Имя во вложенном файле вызвало легкое чувство дежавю: «Кан Джихо, результаты КТ-исследования».       Чимин замер, склонив голову набок. Откуда он знает это имя? В ушах зазвенело. В этот момент Кокос, до этого молча сидевший у его ног, громко и требовательно мяукнул, словно пытаясь отвлечь его или предупредить. Но Чимин не слышал кота. Он упорно вглядывался в эти слова, пытаясь выудить из памяти ускользающее воспоминание.       Вдруг он дёрнулся, словно от удара током. Кан Джихо. Точь-в-точь так звали того парня, что погиб на ринге пять лет назад. Чимин нервно зачёсывает чёлку и сжимает пальцами волосы на затылке, не в силах оторвать взгляд от злосчастного имени.       Не такое уж редкое имя. Наверное, просто совпадение.       Взгляд сам собой стрелой взмывает к двери ванной, за которой шумит вода. Все видео загружены. Можно отправить письмо, закрыть вкладку и сделать вид, что ничего не видел.       Но палец уже нервно постукивает по корпусу ноутбука, а любопытство разрывает изнутри, горячее и безжалостное. Кокос за спиной мяукает всё громче и настойчивее, но автоматическое поглаживание уже не помогает. Мысль кричит: нельзя, нельзя читать чужие письма. Но другая, гораздо более сильная, нашептывает: если он сейчас не заглянет, сойдёт с ума от догадок.       «Одну секунду. Только гляну и закрою», — почти вслух оправдывается он перед собой.       Письмо раскрывается на весь экран, и взгляд выхватывает цепочку переписки. Некий «Д-р Клейндорфер» пишет Юнги:       «Господин Мин, убедительно прошу Вас разрешить мне использовать данные из истории болезни Кан Джихо в моём исследовании. Имя пациента, разумеется, не будет указано, только возраст и снимки КТ. Дело в том, что у Джихо была диагностирована аневризма средней мозговой артерии — один из самых интересных случаев в моей практике…»       Сердце Чимина заколотилось так, что пальцы затряслись. Ледяное предчувствие беды поползло по спине, сжимая горло. Письмо было свежим, но основная переписка велась в 2019-м. Дрожащим курсором он пролистал наверх и кликнул на самое первое.       «Как Вы и просили, информирую Вас о состоянии здоровья господина Кана в первую очередь. Подтверждено наличие внутримозговой аневризмы. Пациенту категорически противопоказаны любые физические нагрузки, а о боях не может быть и речи — даже незначительный удар в голову может привести к разрыву и обширному внутримозговому кровоизлиянию».       Чимин не стал дочитывать. Сомнений не оставалось — это был тот самый Кан Джихо. Во рту пересохло, а в висках застучало. Он лихорадочно пролистал вниз, к ответу Юнги, и его глаза застыли на одной-единственной строчке:       «Я принял к сведению. Обеспечьте допуск медицинской комиссии. Джихо выйдет в октагон.»       Чимин смотрел на строки, пока буквы не поплыли перед глазами, превращаясь в мутное пятно.       Он медленно пролистал ниже, почти не вчитываясь, но отрывки фраз впивались в сознание, как занозы: «...информация остается конфиденциальной...», «...результаты на руки не выдавать...», «...не нужно волновать Джихо...». Чимина будто окатило ледяной водой, и лишь спустя мгновение он осознал, что его руки мелко дрожат.       Мир перевернулся. Комната поплыла. Чимин отвёл взгляд в сторону, но перед глазами стояла лишь серая пелена. Он не мог соединить в одном человеке того Юнги, что целовал его минуту назад, с тем, что холодным тоном отдавал приговор в этих письмах. Мозг лихорадочно искал оправдания — Юнги взломали, его подставили, — но они были такими абсурдными, что сомнений не оставалось.       Чувство безысходности, липкий ужас и предательство сдавили грудь стальным обручем. Он не мог дышать.       Чимин только что искал у этого человека утешения. Он только что проснулся в постели того, кто, по сути, был соучастником убийства. Или, как минимум, сознательного доведения до смерти. Тошнота подкатила к горлу с такой силой, что в глазах потемнело.       Кокос, словно чувствуя его ужас, забеспокоился и замяукал, но Чимин слышал его сквозь гул в ушах, как сквозь толщу воды. Он попытался успокоить кота дрожащей рукой, но тот, взъерошенный, впился в него когтями.       Резкая боль заставила Чимина вздрогнуть. Он сжал раненую ладонь и уткнулся лицом в сгиб локтя, пытаясь заглушить болезненный стон. Юнги всё знал. Знал диагноз, скрыл его, подтасовал допуск и отправил человека на смерть — всё тем же ровным, деловым тоном. Без тени сомнения.       Слишком много информации. Сознание отказывалось её переваривать. Это был удар ниже пояса, оставляющий лишь полную дезориентацию. В памяти всплыли обрывки прошлого: конверт с билетом в «Анклав», собрание «Тавромахии» в музее, Тэхён, трясущий его за плечи... Юнги ведь всё просчитал, когда сунул ему в сумку этот проклятый билет как «подарок»? Всё это чтобы добраться до Чонгука, или до Тэхёна, довести дело до конца, а Чимин — обычная мелкая пешка, инструмент и не более. Сердце сжала горькая обида.       Вода в душе резко перекрылась. Чимин вскинул голову. Телефон мёртв, фото сделать не успеет. В панике он ткнул в несколько писем наугад, выбрал «Переслать» и в тот же миг услышал щелчок открывающейся двери.

🖋️🖋️🖋️

Неделю спустя.

      Тэхён понял, что тишина после ухода Чонгука намного болезненнее и тяжелее, чем металлический шум и бешеные крики в «Анклаве».       Первые несколько недель всегда самые трудные, но он понимал, что легче не станет. Одно дело, когда вы расстаетесь с человеком разлюбив, расстаётесь из-за предательства, из-за скандалов, но они с Чонгуком даже не были вместе по-настоящему. Что-то между ними лишь начало зарождаться, и это что-то обещало стать таким настоящим, большим и сильным, что сердце замирало. И он своими руками это всё уничтожил у себя на кухне. Или намного раньше.       Аппетита не было. Тэхену даже не хотелось курить.       Пора было искать новую работу, но Тэхён сомневался в своей профпригодности. Составить резюме, пройти десяток собеседований, чтобы в итоге снова застрять в пыльном офисе и вернуться в беличье колесо написания пустых, никчёмных слов… Не было ни сил, ни желания. Он мог бы продолжить заниматься копирайтингом, но это была такая же бездушная работа, как и его роковая статья.       Единственным изменением было то, что сжимающий горло стыд и вездесущий страх наконец отпустили. Они не исчезли — они сгорели дотла и осели тяжёлым, токсичным пеплом где-то в глубине живота. Острая фаза боли закончилась. Теперь его жизнь определяла апатия — густая, бесцветная и бесконечная.       Он сидел в том же кресле, где пару недель назад так вальяжно развалился Юнги. Глаза щипало от напряжения; на автомате он правил чужие тексты, даже не вникая в смысл. Никакого творчества — одна лишь механическая работа. То, что ему сейчас было нужно. Идеально.       Тэхён завис, в пятый раз перечитывая одно и то же предложение и не понимая, что с ним не так. Наверное, взгляд замылился. Надо отдохнуть. Чай, налитый час назад, стоял нетронутый и уже остывший.       Вообще, стоило хотя бы выйти на улицу. Тэхён не мог вспомнить, когда в последний раз дышал полной грудью.       В углу экрана мелькнуло уведомление. Он кликнул на него по инерции, мозг всё ещё застрявший в чужой статье. Письмо напоминало рекламный спам — пестрело кислотными цветами. Рука уже потянулась отправить его в корзину, но взгляд зацепился за адрес отправителя. Почтовый ящик с аббревиатурой «UFC».       «Господин Ким, вы включены в список аккредитованных лиц на титульный бой UFC 318. Высылаем вам электронный билет и уникальный пропуск за кулисы. Будем рады видеть вас в Лас-Вегасе».       — Чего?.. — Тэхён пробормотал это вслух, снова и снова пробегаясь глазами по строчкам.       Мошенники. С каждым днём они становятся всё изощрённее. Видимо, теперь практикуют индивидуальный подход. Он отправил письмо в спам и с раздражением захлопнул ноутбук.       Дни сливались в одно серое пятно. Для Тэхёна перестали существовать не только дни недели, но и мир за окном. Промозглый ноябрь бушевал снаружи, и Тэхен использовал его как оправдание своему затворничеству. Правда была в том, что ему было просто некуда идти. А в квартире он становился мишенью для бесконечных воспоминаний и самоедства. Тэхён понимал, что дело не в месте. Куда бы он ни пошёл, он притащит всю тяжесть своего проступка с собой.       Так что он не боролся. Он просто сдался.       Чай стал противен. И эта кружка, из которой он его пьёт. И чайник, и этот звук, с которым он вскипает и щёлкает, выключаясь. Невыносимо надоел вид из окна на бетон и ржавые пожарные лестницы. Но и вид закрытых штор сводил с ума. Тэхён упёрся руками в столешницу, опустил голову и медленно выдохнул. Кажется, он достал самого себя.       Если он не может примириться с собой, то о каких нормальных отношениях с кем-либо вообще может идти речь?       Тэхен выплеснул холодный чай в раковину, швырнул пустую кружку в мусорное ведро и с грохотом захлопнул шкаф.       И в оглушительной тишине, впервые за пять лет жизни в этой квартире, зазвонил стационарный телефон.       Тэхён до сегодняшнего дня даже не подозревал, как звучит его домашний звонок.       — Алло? — ответил он, и в трубке повисла пауза, та самая, что обычно предвещает записанное сообщение о выгодной акции или новом тарифе.       Но вместо этого он услышал знакомый голос:       — Тэхён, привет. Как дела?       Такой простой, бытовой вопрос, а у Тэхёна будто перехватило дыхание. Он стоял с открытым ртом, не зная, стоит ли кричать от ярости или плакать от облегчения, что Чимин наконец-то подал признаки жизни. Вместо слов он издал лишь сдавленный, хриплый звук.       Чимин, не дожидаясь ответа, продолжил:       — Извини, я видел твои пропущенные.       — Я думал, ты умер, Чимин! — наконец вырвалось у Тэхёна, и тут же его тон смягчился, сдавленный виной и беспокойством. — Прости. Я просто... не понимал. Может, я тебя чем-то задел? Почему ты просто исчез?.. — И тут он будто очнулся. — Откуда у тебя вообще этот номер?       В ответ прозвучало тихое, почти умоляющее:       — Можно, я просто приеду и всё объясню?       Холодный ноябрьский воздух обжигал лёгкие, но был приятен после духоты квартиры. Кончик сигареты в руках Тэхёна тлел оранжевой точкой в темноте. Рядом, прислонившись к перилам, стоял Чимин. Он не курил, а просто сжимал в пальцах собственную нераспакованную пачку.       Тишина между ними не была неловкой. Она была тяжёлой, налитой тем, что уже было сказано.       — Прости меня за то, что так мало интересовался твоей жизнью, — извинения, которые Тэхен носил в себе все эти дни, наконец нашли выход.       Чимин повернулся и наконец-то улыбнулся, хоть и не надолго.       — Тэхён, ты мой самый близкий человек в мире. — он сказал, отводя взгляд куда-то в темноту города, — Поверь, то что я исчез и игнорировал твои сообщения это не твоя вина. Это моя собственная слабость. Мне нужно было время, чтобы просто... прийти в себя. И собрать всё в кучу.       Пепел с сигареты сорвался вниз и исчез.       — Но я приехал не для того, чтобы пожаловаться на то, как мне разбили сердце. Дело не в этом. Дело в том, что я нашёл. — Чимин замолчал, подбирая слова, которые уже не столько ранили его, сколько пугали. — Если бы я знал, что Юнги настолько… буквально связан со всей этой ситуацией, я бы никогда не стал на него работать. И тем более сближаться.       — Чимин, об этом невозможно было узнать. — Тэхён тронул друга за предплечье, немного сжимая, пытаясь вернуть его из пугающей пустоты в его глазах, — Только не говори, что ты себя в чём-то винишь.       Почему-то от взгляда Чимина по спине пробежался холод. Он смотрел с таким глубоким, леденящим сожалением, какого Тэхён никогда на его лице не видел.       — Он ударил не просто по моим чувствам. Чёрт с ними, холод в отношениях — не то, что я не смог бы пережить. Юнги видел меня просто как инструмент, он разрушил мою идентичность. И никогда не воспринимал меня всерьёз. Равнодушие я бы списал на его характер, на свои ложные ожидания… Но быть пешкой в его гадкой игре?       Тэхён не нашёл, что ответить. Его пальцы всё так же бессознательно впивались в ткань плотной куртки Чимина, словно он пытался удержать его от падения в какую-то пропасть.       — Он считал меня настолько идиотом, что даже не поставил пароль на своём макбуке, — Чимин выдавил это с горькой, беззвучной усмешкой.       Из кармана Чимин достал телефон. Палец дрогнул в воздухе, прежде чем найти нужный скриншот. Он не говорил ни слова, просто повернул экран.       И суть короткой, деловой переписки врезалась в сознание Тэхёна резче и болезненнее, чем любой удар.       Он не владел медицинскими терминами, но суть была ясна и без них. Тэхён машинально вынул телефон из рук Чимина и впился в строки, будто боясь, что буквы вот-вот растворятся, не оставив доказательств.       «Джихо выйдет в октагон».       — Он был их Ифигенией, — голос Чимина прозвучал прямо у уха, пробиваясь сквозь оглушающий гул в голове Тэхёна. — Они принесли его в жертву, зная, что любой удар станет последним. Холодным расчётом.       — Поэтому и вскрытия не было, — выдохнул Тэхён, и слова повисли в воздухе ледяным облаком.       Почва ушла из-под ног. Руки онемели, и ему пришлось ухватиться за холодные перила, чтобы просто остаться на ногах. Мир сузился до размера экрана и до следующей фразы Чимина.       — Ты был прав с самого начала. — Чимин развернул его к себе, его пальцы впились в плечи Тэхёна, заставляя встретить его взгляд. — Ты всё понял первым. Поэтому он так бесился из-за твоих статей. Ты подобрался слишком близко к правде.       — Он получил то, что хотел, — голос Тэхёна был плоским и пустым. — Статья вышла. Я больше не интересен.       — А это? — Чимин с силой тряхнул телефоном в воздухе, и экран на мгновение осветил его решительное, напряженное лицо, — Это — единственное, что может всё изменить. Для Чонгука.       Имя прозвучало как удар током. Тэхён инстинктивно отпрянул, вырвался из захвата.       — Что?       — Я уже всё рассказал Чонгуку, — голос Тэхёна был тихим и надтреснутым. Чимин замер, и на его лице медленно проступило осознание собственной ошибки. — Про статью. Про всё.       — Представляю, что разговор был не из приятных, — Чимин слегка сдвинул брови, — но это не меняет главного, Тэхён. Письма — единственное доказательство, которое тебе нужно. Ты лучший журналист из тех, кого я знаю, и сейчас, кроме тебя, помочь Чонгуку и Джихо уже некому.       Тэхён снова посмотрел на скриншот, но теперь его взгляд был не растерянным, а аналитическим.       — Это не просто переписка, — произнёс он, и в его голосе впервые за долгие недели появились стальные нотки. — Это улика. Прямая связь между Юнги и смертью Джихо. Самая настоящая «пушка».       — Не благодари, — Чимин с горькой усмешкой потянулся к сигаретам. Медленно, почти ритуально, прикурил. — Я пожертвовал своим психическим здоровьем ради материала для твоей статьи. — Он затянулся, выпуская дым струйкой. — И, разумеется, всё это происходит именно тогда, когда я не могу позволить себе психотерапевта.       Тэхён скрестил руки на груди и обернулся к окну. Решение нужно было принять сейчас. Однажды он уже вломился в чужую жизнь с пером в руке, и это кончилось катастрофой. Но если он сейчас отступит, просто сделает вид, что не видел этих писем, — разве это будет правильнее? Просто по-человечески?       — Ты думаешь, я смогу этим что-то исправить? — его голос был хриплым шёпотом, обращённым будто к собственному отражению в тёмном стекле.       — Исправить точно не получится, — тихо, но твёрдо сказал Чимин, прислонившись спиной к перилам. — Ты не сможешь воскресить Джихо, но ты можешь не дать похоронить его правду. И спасти того, кого сейчас готовят на роль следующей жертвы.       На слове «жертва» Тэхён резко обернулся.       — Следующей?       Чимин с вызовом приподнял брови.       — Ты не знал? У Чонгука будет бой в Вегасе. Титульный. Я уверен, они хотят поставить его под удар в прямом эфире.       И в этот миг всё сложилось в единую, ужасающую картину. Юнги не просто хотел выжать из Чонгука всё, что можно. Он планировал его публичную казнь. И Тэхён со своей статьёй стал первым гвоздем в крышку этого гроба.       Больше не было ни сомнений, ни страха. Только холодная, кристальная ясность.       — Ладно, — Тэхён выдохнул дым сигареты и отправил окурок в урну. — Покажи-ка мне переписку с самого начала.

🥊🥊🥊

Лас-Вегас, штат Невада

      Утро не наступало. Единственным признаком того, что ночь сменилась, были цифры на циферблате часов. Так даже лучше — никому не придёт в голову тащиться на край города на рассвете, мёрзнуть и ёжиться от ледяных порывов ветра, вгрызающихся в кожу. Здесь Чонгук мог побыть один.       Он запрокинул голову, подставив лицо свинцовому, почти фиолетовому небу. Оно нависало низко и тяжело, готовое в любую секунду обрушиться на землю проливным дождём.       Чонгук был здесь однажды, очень давно. Тогда он приехал так же — на арендованной машине, с натянутым на голову капюшоном, и, кажется, было так же зябко и пасмурно. Кладбище простиралось до самого горизонта, и ряды католических крестов призрачно синели на фоне ослепительных небоскрёбов Лас-Вегаса. Кто-то назвал бы это зрелище ироничным, но сейчас он не чувствовал никакой иронии. Лишь всепроникающий холод и тупую, ноющую боль под рёбрами.       Джихо так и не забрали в Корею — забирать было просто некому. После всех процедур, освидетельствований и прочих формальностей его оставили здесь, в Вегасе, потому что заниматься транспортировкой оказалось некому. Его не кремировали согласно корейским традициям, а похоронили на чужой земле, как хоронили бы любого другого. Всем этим занималась федерация, а они, понятное дело, не стали заморачиваться.       Чонгук читал имя, выгравированное на белом камне, и оно звучало чужим. Он не узнавал «Джихо», написанное латинскими буквами. Его должны были написать по-корейски. Пальцы ощутили ледяную шероховатость гранита, и Чонгук провел по буквам, сам не понимая, зачем. Искал связь? Почему-то камень показался ему тёплым.       Чувство неотвратимости, тяжелое и окончательное, прибивало его к земле, ломая кости, как сухой хворост, выкручивая внутренности. Чонгук мог бы просто выдохнуть через рот вместе с белесым паром свою душу и остаться здесь навсегда, рядом с младшим братом. Если бы он мог встретиться с ним еще раз — всего на миг — Чонгук всё бы отдал за это.       Воспоминания хлынули, затмевая мысли. Он вспоминал Джихо в детстве, то, как он взрослел, теряя угловатость подростка, как постепенно становился мужчиной. Чонгук никогда больше не выйдет с ним на потрёпанные маты в их спортзале в Пусане, никогда не обнимет его и не увидит, как тот поднимет над головой чемпионский пояс. Джихо никогда не влюбится и не заведёт семью. А Чонгук так и не избавится от его призрака.       Он ждал. Чего? Пока земля разверзнется? Пока из-под плиты донесется знакомый смех? Пока гнев, наконец, придет и сожжет эту ледяную пустоту внутри?       Но ничего не происходило. Только ветер гулял между могил, безразличный к его потерям.       «Прости».       Слово сорвалось с губ беззвучно, затерялось в шелесте высохшей травы. Оно было таким жалким и беспомощным перед лицом того, что случилось. Перед лицом того, что он сделал.       Чонгук присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и положил ладонь на мерзлую землю. Здесь, под ногами, был конец всей их общей истории. Всех тренировок до изнеможения, всех тайных побегов за мороженым, всех разговоров о будущем, которого больше не существует. Теперь у него осталась только боль. Та самая, что привела его в «Анклав». Та, что заставила записать то дурацкое видео. Та, что вела его сюда, к этому бою.       Позади что-то хрустнуло, и Чонгук вздохнул. Он не почувствовал ни злости, лишь глухое разочарование. Даже здесь, посреди пустыни, ему не давали побыть наедине со своими мыслями.       Шаги за спиной были лёгкими, почти неслышными. Человек остановился в почтительном отдалении.       — Почему-то я знал, что найду тебя здесь.       Чонгук медленно поднялся, отряхнул ладонь о штанину и не обернулся. Вдалеке мерцали и переливались огни казино, медленно вращалось колесо обозрения — мир, живущий своей жизнью.       — Следишь за мной? — его голос прозвучал ровно и пусто, когда Мингю поравнялся с ним.       Для такой погоды его костюм выглядел подчёркнуто лёгким. Будто он явился не на кладбище, а на деловую встречу.       — Нет. Я просто тебя хорошо знаю, — Мингю что-то достал из внутреннего кармана. Блеснуло стекло. — Я знал, что вы прилетите рано утром. И предположил, что ты захочешь навестить Джихо.       — Сам бы ты сюда не пришёл, — в голосе Чонгука не было вопроса, только плоское, как каменная плита, утверждение.       Мингю промолчал. В его руках оказалась небольшая бутылка коньяка. Он с лёгким усилием провернул крышку, и та щёлкнула, нарушая кладбищенскую тишину.       — Чонгук, не делай поспешных выводов, — он протянул бутылку в пространство между ними. Чонгук медленно перевёл на него взгляд, смерив с головы до ног. — Что не так?       — Я не пью.       — Давно?       — У меня тренировки.       — А, ну да, — Мингю усмехнулся, коротко и беззвучно. Затем добавил чуть тише — Когда это тебя останавливало?       И прежде чем Чонгук успел отреагировать на эту колкость, Мингю поднёс бутылку к губам и сделал глоток прямо из горлышка.       Чонгук наблюдал за ним со слабо скрываемым удивлением.       — На тебя не похоже, — пояснил он, когда Мингю вопросительно поднял бровь.       — А на тебя похоже — драться в подпольном клубе за деньги? Ты тоже изменился.       — И ты говоришь, что не следил за мной?       — Честно? Я действительно немного за тобой наблюдал. Мы же когда-то дружили. Или ты забыл?       Чонгук невесело усмехнулся. Сухая трава зашуршала под его ногами, когда он развернулся, собираясь уйти. Этот разговор был ему не нужен.       — Хорошо, не буду испытывать твоё терпение, — Мингю с привычной аккуратностью вернул крышку на бутылку. — Недавно у меня был очень странный разговор. А за ним — встреча, ещё более странная. Мне показалось, ее содержание было бы тебе интересно.       Чонгук замер в полуобороте, всем видом показывая, что его терпение на исходе.       — И?       — Я знаю мало людей, которые стали бы тебя оправдывать, — Мингю щёлкнул пальцами, подбирая слово. — Вернее, пытаться понять. Мне это всегда казалось бессмысленным. Если я не понял тебя за двадцать лет, едва ли кому-то другому это удастся. Но, — он сделал паузу, вскинув брови, — оказывается, такие люди ещё есть.       Чонгук с раздражением вздохнул и сделал шаг вперёд.       — Хватит тянуть. Стоять здесь с тобой невыносимо.       Мингю тихо рассмеялся, глядя себе под ноги, а потом поднял голову, и их взгляды встретились на одном уровне.       — Я понимаю, что из всех людей на свете ты прислушаешься ко мне в самую последнюю очередь. — В его глазах не было ни насмешки, ни игры — лишь непривычная, сбивающая с толку прямота. — Но знай: вряд ли кто-то хотел помочь тебе так же искренне, как этот журналист. Ким Тэхён.       Имя прозвучало как пощёчина. Чонгук отшатнулся, будто между ними ударила молния. Воздух выходил из его лёгких слишком медленно, а сердце, наоборот, забилось слишком быстро. Это имя было последним, что он ожидал здесь услышать.       Мингю скользнул взглядом по его лицу, сканируя каждое изменение.       — Не сложно догадаться, что это имя тебе знакомо.       — Тебя это волновать... не должно. — Голос Чонгука стал ниже, он выставил палец в предупреждающем жесте.       Мингю мягко, но уверенно отвёл его руку.       — Выпей. Тебе явно нужно.       Тот колебался лишь секунду, прежде чем взять бутылку и сделать большой, обжигающий глоток. Алкоголь опалил горло.       — Я видел ту статью, — Мингю наблюдал, как исчезает содержимое. — Она выдержана в таком... желчном тоне. Совсем не похоже на материал, который он собирал. Та была жёсткой, но честной. А эта...       — Мингю, хватит. Не лезь в мою жизнь.       Чонгук грубо сунул ему в руки полупустую бутылку. На этот раз Мингю не стал его останавливать. Он и так сделал больше, чем позволяли их испорченные отношения. Разрушенная дружба.       Первый луч солнца, слабый и холодный, пробился сквозь свинцовые тучи и упал на имя, высеченное на граните. Разве мог Мингю представить, что судьба сведёт их троих вновь именно так? Не мог, даже в самом страшном сне.       Вздох вырвался у него сдавленный, то ли от холода, то ли от чувств, которые, как он думал, давно атрофировались.       Мингю перевернул бутылку. Алкоголь, как последняя дань, пролился на мёрзлую землю.       — Не оставайся в темноте, — тихо бросил он в догонку удаляющемуся Чонгуку. Шаги того не прервались. — Тэхён переживал искренне. В отличие от многих из нас.       Он не был уверен, долетели ли его слова. Но тут, в наступающей тишине, прозвучали другие:       — Я рад, что ради этого разговора ты всё же решил навестить Джихо.       Оглушительный хлопок двери и яростный рёв двигателя разорвали утреннюю тишину.