Тавромахия

«Судьба в твоих руках, но руки твои слабы» 

Дэвид Бэйлс

Штат Невада, Парадайз, Лас-Вегас-Стрип.

      Днем Вегас был невыносимым. Слепящее пустынное солнце не оставляло ни малейшей возможности укрыться. Монолиты отелей и казино раскалялись, как гигантские печи, нагревая и без того знойный воздух докрасна. Взгляд Чонгука постоянно натыкался на преграду — на стену, на неоновую вывеску, на бомжа в ковбойской шляпе, на толпу туристов. Или на такие же потухшие глаза, как у него самого. И это последнее было хоть чем-то понятным, чем-то живым и настоящим. Он почти верил, что не одинок в своём глубинном отторжении ко всему, что видел вокруг.       Он помнил Вегас совсем иным. Чонгук пытался припомнить, видел ли он эти поющие фонтаны и дворцы хоть раз при дневном свете, с выключенной подсветкой — нет, не видел. В его памяти город существовал только ночью, размытый в неоновом мареве, без единого чёткого контура: лишь золото, пурпур и нескончаемый гул. Теперь же всё это замерло в ожидании вечера, погрузившись в гнетущую тишину, которую разрывали неестественно громкие гудки машин и обрывки чужих разговоров.       С момента его приезда прошло около двух недель, Чонгук знал это, но время здесь текло по-другому. Его дни были одинаковы: почти всё занимали тренировки в идеально оснащённом центре ММА, и это было к лучшему. Чем больше отдаёшься делу, тем меньше сил остаётся на мысли. А думать он не хотел. Мысли скребли изнутри черепную коробку, отвлекали, злили, и он был перед ними бессилен. Он терял контроль, и единственным способом вернуть его был спортзал.       Даже назойливые вспышки камер, крики и прикосновения незнакомцев по дороге от машины до отеля почти перестали его волновать. Почти. Иногда в толпе пролетали особо уродливые слова, которые задевали за живое. В такие моменты Чонгуку приходилось прилагать физическое усилие, чтобы не обернуться и не найти в толпе того, кто их бросил.       Хосок тогда сжимал его плечо и говорил, что эта реакция — именно то, чего они и добиваются, а Чонгук — не тот, за кого его принимают. Пока солнце медленно таяло за вывеской «TRUMP», Чонгук думал: за эти годы он так и не узнал себя. Не нашёл ни одного доказательства, что он «не тот», что он «другой». Может, они и правы. Возможно, он именно тот, за кого его принимают. По крайней мере, он не видел ни одного убедительного доказательства обратного. Когда жизнь дала ему крошечный шанс поверить в существование без боли и вины, в возможность начать всё заново, — он совершил роковую ошибку и поверил. Попался, как последний идиот, и от этого осадок на душе был особенно горьким. Он снова и снова ранил себя одними и теми же тяжёлыми мыслями. Неужели он и вправду поверил в искренность Тэхёна? Почему позволил тому ранить себя? Почему пропускал удар за ударом и позволил себя обмануть?       Ведь это он сам всё позволил. Разве с первой же встречи в «Анклаве» Чонгук не понимал, зачем пришёл Тэхён? Конечно, понимал. Но глубоко внутри он так и остался тем самым слабым мальчишкой, а Тэхён эту слабость нащупал и нанёс удар точно в цель. Чонгук просто позволил этому случиться.       Он поймал себя на том, что вновь зациклился на произошедшем, и резко оборвал ход мыслей. Пить во время тренировок было нельзя, и у него не осталось ни одного способа заглушить эту боль. Его тошнило от номера в отеле, тошнило от вида из окна, тошнило от самого себя.       Смог бы он прожить всё иначе, окажись у него такая возможность? Ядовито-голубое небо над Вегасом медленно темнело. Чонгук закрыл глаза, и образы последних месяцев поплыли перед ним против его воли. Он видел подъезд чужого дома, крышу в Бушвике, звёзды на чёрном небе, превращавшиеся в родинки на бледной коже. Нет, он не смог бы прожить эти недели иначе. И этим горьким осознанием он поставил себе окончательный диагноз: слабость. Та слабость, которую не выжечь ни тренировками, ни победами. Она навсегда останется в нём, как клеймо, напоминая о его бессилии перед собственными чувствами.       Первым мигнуло золотистыми огнями колесо обозрения. Вслед за ним вспыхнули фонтаны, осветились дороги и мосты, его окно и тысячи других окон загорелись яркой, искусственной подсветкой ночного города.       Чонгук натянул кепку почти на глаза и на ощупь нашёл в кармане куртки чёрную маску. Может быть, кое-что о себе он всё-таки успел узнать. «Откажешься от себя, тогда ты — это ты». В голове сами собой всплыли эти слова. Автора он не помнил, да это и не имело значения.

🥊🥊🥊

      «— До самого ожидаемого боя этого года остаются считанные дни, и даже позднее объявление не помешало ему побить все рекорды по продажам. Пол, билетов на UFC 318 уже не найти.       — Совершенно верно. И все взгляды теперь прикованы к нам в ожидании прогноза. Даниэль, каков ваш вердикт?       — Честно? Я в тупике. Мы прекрасно знаем обоих бойцов, но за последние недели мы видели детальные репортажи только из лагеря Чхве Сана, слышали его и его команду. Со стороны Чонгука — абсолютный вакуум. Никаких новостей, соцсети молчат. Это лишает нас любой возможности строить обоснованные прогнозы. Мы не знаем, в какой он форме. Мы не знаем, что у него в голове. Он не общается с прессой, и, кажется, у него попросту нет команды, которая могла бы это делать.       — Знаешь, Даниэль, возможно, это молчание — и есть его ответ. Боец, уверенный в своей победе, не станет прятаться от камер…       — Пол, я работаю с UFC больше двадцати лет. И скажу так: его поведение сейчас — это не что-то новое. Он был таким всегда. Дело не в уверенности, а в характере. И, если уж быть совсем откровенным… его положение куда сложнее, чем кажется. Все же, сложно игнорировать слона в комнате, события 2019-го года висят в воздухе. Этот груз никуда не делся. Я до сих пор шокирован тем, что UFC решились на этот бой.       — То есть, ты считаешь, Чон Чонгук сейчас находится под чудовищным медийным прессом?       — Это нужно спросить у него самого. Но если ты спросишь, хотел бы я оказаться сейчас на его месте… Нет. Никому такого не пожелал бы».       Телевизионная речь доносилась из-за закрытой двери — видимо, Намджун с утра решил ознакомиться со сводками новостей. Раньше Чонгук приходил в бешенство от имен «Пол» и «Даниель», но со временем телеэфиры стали прививкой от злости.         Вечерние тренировки он любил куда больше дневных и утренних. В это время коридоры центра пустели: сотрудники расходились по домам, а спортсмены уже отдыхали, готовясь к следующему дню. У Чонгука всегда был свой, альтернативный режим. Когда-то он бронировал зал исключительно на ночные часы, доводя администраторов до белого каления. Зато он мог тренироваться в полной тишине и одиночестве, избегая любых встреч — будь то другие бойцы или навязчивые журналисты. Он бы с радостью делал так и сейчас, но Намджун, с большой вероятностью, послал бы его куда подальше. А другого тренера у Чонгука не было. Да и UFC вряд ли стал бы терпеть его капризы — он уже не тот бесспорный любимчик, каким был пару лет назад.       — Может, сменишь канал? — предложил он, переступая порог зала. За эти недели его глаза привыкли к высоченным потолкам, а нос — к едкому запаху краски.       — А что, не нравится? — Намджун кивнул в сторону широкого плазма, висевшего под самым потолком. Как раз в этот момент на экране замелькала нарезка из моментов его карьеры, о которых Чонгук всеми силами старался забыть.       Он усмехнулся, скорее, рефлекторно, чтобы сбросить нарастающее напряжение, — а руки уже на автомате принялись наматывать бинты на запястья. На экране он, молодой и ослепительный, одной рукой придерживал тяжёлый чемпионский пояс, перекинутый через плечо.       Намджун всё же щёлкнул пультом, и картинка погасла, словно забытое воспоминание.       У него была тяжёлая рука — парадокс для человека, никогда не выступавшего в ММА. Чонгук знал, что Намджун бывший боксёр, и подход у него был соответствующий школе классического бокса, выверенный до миллиметра.        Все прежние тренера делали ставку на взрывную силу, резкость, на то, чтобы обрушить на соперника всю мощь разом и закончить бой как можно скорее. Намджун с первой же тренировки, еще в «Анклаве», перекраивал Чонгука с методичным упорством сапера. Его философия строилась на трёх китах: дыхание, стойка и, главное, дисциплина. «Если ты непоколебим, как скала, ты не проиграешь. ».       Ирония была в том, что именно эти три вещи были тем, в чём Чонгук — как ни тяжело было это признать — оказался слаб.       Чонгук привык идти напролом; Намджун заставлял его отступать, чтобы перевести дух. Чонгук привык отдавать всё в первой же пятиминутке; Намджун учил растягивать силы на все раунды. Чонгук всегда использовал ярость как топливо; Намджун требовал отказаться от эмоций вообще.       И понемногу, шаг за шагом, Чонгук менялся. Не зря Намджун был учителем средних классов, он знал, как усмирить буйных подростков. Пусть Чонгук и перерос тот возраст, его внутренний шторм был ничуть не слабее.       — И это что ещё за цирк? — Чонгук прислонился к канатам, чувствуя, как они упруго прогибаются под его весом. Он наблюдал, как Намджун намертво закрепляет толстый канат, рассекающий ринг по диагонали. Готовая преграда натянулась ровно на уровне его плеч.       — Нет смысла молотить по груше, если у тебя ноги заплетаются, как у пьяного матроса.       — Ходить по канату я не собираюсь.       — Это не для ходьбы. — Намджун дёрнул за конструкцию, проверяя прочность, и жестом подозвал его. Чонгук нехотя подошёл, скептически оглядывая сооружение. — Всё просто: непрерывно двигаешься вперёд, пригибаешься под канат и наносишь удары по воображаемым противникам слева и справа. Уклон, удар, шаг. Снова уклон, удар, шаг. И так до самого конца.       Чонгук сдвинул брови и щёлкнул пальцем по тугой верёвке. Она загудела, как струна.       — И что это тренирует? Терпимость к унижению?       Судя по каменному лицу Намджуна, шутка провалилась.       — Ритм. И контроль.       — Я себя отлично контролирую.       — В тебе контроля — как у разбитого Форда на гололёде. Самоуверенность — это хорошо, но не в твоём состоянии. — Намджун не спорил, его фразы были ровными и обезличенными, и эта манера общения всегда подбешивала. — Тот парень пять лет не вылезал из октагона. А ты до сих пор надеешься выехать на прошлом опыте. Возьми себя в руки, Чонгук.       Тот фыркнул, нервно дёрнув плечом.       — У меня два чемпионских пояса. И отсутствие контроля никогда не мешало.       — Их могло бы быть четыре.       Слова пришлись точно в солнечное сплетение. Чонгук не нашёл, что ответить. Вместо слов он впился в Намджуна взглядом, пытаясь пробить брешь в его ледяном спокойствии. Тот лишь выдержал паузу, оставаясь равнодушным.       Тишину разорвал скрип подошв о маты, когда Чонгук сделал шаг к натянутой верёвке.       — Твой стиль — это чистая эмоция. Ты выходишь в клетку, чтобы уничтожить, а не победить. Ярость — отличная мотивация, — его голос прозвучал тише, но весомее. — Но ее хватает ненадолго. Если не умеешь с ней обращаться, сгоришь сам, до того как ее ощутит соперник.       Чонгук нырнул под канат. Удар слева. Шаг. Удар справа. Снова вниз. Оказалось, это адски сложно. Он всегда считал себя устойчивым, как скала, но после пятого подхода заметил, как его удары теряют чёткость. Мешало всё разом: отсутствие реальной цели, постоянное унизительное пригибание и ядовитое раздражение, пульсирующее в висках с каждым движением.       — Не гони. Здесь важна не сила, а точность.       Но когда Чонгук пытался замедлиться, становилось только труднее. Тугой канат скользил по вспотевшей спине, напоминая о границе, которую он должен пересечь. Пригнулся — мощный хук снизу в воображаемую печень слева. Выпрямился — резкий, как хлыст, джеб вправо. Снова вперёд, снова под канат, на сей раз ещё ниже. Дыхание сбилось и стало рваным уже на второй минуте. На спарринг это совсем не похоже. Здесь каждый удар требовал филигранной точности, каждое движение — абсолютной выверенности. Стоило на долю секунды отвлечься — и удар выходил смазанным, а равновесие позорно терялось.       — Всего пару минут, а тебя уже качает?       — Меня не качает! — рявкнул Чонгук и тут же, как на зло, едва не запнулся о собственные ноги.       Очередной урок от Намджуна: настоящий бой начинается, когда учишься игнорировать любой шум, даже голос тренера.       Весь ринг превратился в гигантский часовой механизм, где роль маятника исполнял этот проклятый канат. Несколько раз Намджун отправлял его в начало, и с каждой попыткой злость душила сильнее, а движения становились всё более деревянными и неуклюжими.       — Пока ты не сконцентрируешься на этой верёвке, ты не пройдёшь и половины. У тебя в голове бардак. Не разберешься с ним — будешь ползать здесь до самого боя.       Чонгук в ответ лишь резко, с присвистом выдохнул, бросив на Намджуна испепеляющий взгляд из-под нахмуренных бровей.       Верёвка задрожала, когда он в очередной раз задел её плечом. Чонгук заложил руки на затылок, возвращаясь к началу этого проклятого маршрута. В висках отдавалось сердцебиение, и его бесило это. Бесило, что дурацкое упражнение не поддаётся. Бесила собственная одышка от, казалось бы, пустяковой нагрузки. Концентрация не приходила, навязчивые мысли возвращались болезненным уколом именно в тот миг, когда он почти ловил ритм, словно невидимая рука переключала каналы в его сознании. Вот он видит верёвку, вот делает выпад, и тут же перед глазами — Тэхён, а в ушах взрывается фраза: «Ты стал самой важной историей в моей жизни». И снова все сначала.       — Левое плечо проваливается. Сердце тянет вниз? — Голос Намджуна был безразличен, как у патологоанатома, констатирующего причину смерти. Чонгук не удостоил его ответом, лишь сжал бутылку с водой так, что пластик затрещал, и осушил её в два жадных глотка.       — Не сможешь контролировать ринг, пока не разберёшься с грузом, — Намджун постучал костяшками пальцев по собственной груди. — Выдохни его. Или оставь за рингом. Здесь ему не место.       — Не получится, — голос Чонгука прозвучал хрипло и тише, чем он хотел.       — Конечно нет, — парировал Намджун без паузы. — Пока ты доказываешь что-то ему, ты будешь проигрывать себе. Эта верёвка тебе не враг, она всего лишь тренажёр. Относись к своим мыслям так же.       Сказать легко. Сделать почти невозможно. Для Чонгука мысли всегда были не помощниками, а палачами, которые вели его на эшафот с завязанными глазами.       Чонгук начинал новые попытки снова и снова, на автопилоте. Ноги горели, спина ныла, но он продолжал отрабатывать замедленные удары и шаги вперёд.       Нырок. Удар. Шаг.       Мысли о Тэхёне возникали снова, но теперь они были просто фоновым шумом, как гул кондиционера в спортзале. Он пропускал их сквозь себя, не цепляясь, как пропускал канат над головой. Он не боролся с ними, он просто принимал их. И в этом принятии родилась новая, хрупкая ясность. Чонгук не научился контролировал свои мысли, даже близко нет. Но он, наконец, перестал позволять им контролировать себя.       Звук тяжелого дыхания стал метрономом. Вдох — нырок. Выдох — удар. Чонгук не заметил, когда это случилось, он просто делал упражнение. Снова и снова. И вдруг осознал, что прошёл весь канат до конца.       — Наконец-то, — раздался сбоку голос Намджуна.       Чонгук обернулся, запыхавшийся, с наслаждением вдыхая воздух.       — Что «наконец-то»?       — Ты перестал бороться с ветряными мельницами, — Намджун пожал плечами.       Когда-то давно первый тренер Чонгука сказал что у хорошего бойца не бывает синяков, а крови тем более. Чонгук забыл про это правило во время подпольных боёв — там чем больше крови, тем лучше. Теперь он стоял перед зеркалом, разглядывая багровый отпечаток на скуле — пропущенный удар Намджуна. Проницательный журналист увидел бы в этом знак дурной подготовки. Но таких журналистов не осталось; сегодня всем нужно готовое признание на блюдечке с голубой каёмочкой.       Хотя… Тэхёну хватило бы одного взгляда. Всего одного. И его выводы были бы безошибочны. Чонгук всё-таки прочёл ту статью в самолёте. Его телефон, молчавший неделями, впервые взорвался сообщениями и звонками. Он не помнил, чтобы давал кому-нибудь свой номер. Никому. Кроме Тэхёна.       Слова в той статье были подобраны с убийственной точностью. Казалось, Тэхён вскрыл его черепную коробку, вынул самые потаённые, невысказанные мысли о самом себе и перенёс их на бумагу.       «Чонгук никогда не станет прежним — тем героем, любимцем публики, “звездой”. Но и покинуть ринг тоже не может, потому что там осталась часть его души, запертая вместе с Кан Джихо. Поэтому он возвращается — не в спорт, а в подполье. Он не ищет оправданий. Чего же он хочет? Он ищет наказания. И потому выбирает самый опасный, жестокий, бесчеловечный ринг. И сам становится таким же».       Сначала Чонгук не поверил, что это написал Тэхён. Не из-за жестокости, а из-за пугающей, абсолютной точности. Он и сам не смог бы сформулировать это лучше.       Но больно было всё равно. Наверное, потому, что ему так хотелось, чтобы Тэхён видел в нём кого-то другого. Жаль, но как бы ни старался, ты не можешь казаться иным в глазах человека, который видит людей насквозь.       А Чонгук очень старался. Вода с шипением оборвалась, едва Чонгук повернул кран. Здесь всё блестело стерильным, больничным блеском — не спортзал, а бутик-отель. Для него перед каждой тренировкой раскладывали новый набор гигиенических принадлежностей, свежие полотенца, оставляли дурацкие открытки с пожеланиями. И сквозь это показное гостеприимство Чонгук кожей чувствовал одно — лицемерие. Здесь ему были не рады.       В телефоне тускло светилось сообщение от Намджуна: «Не буду ждать, пока ты уплывёшь в канализацию. До завтра.» Чонгуку оставалось сделать один звонок, и чёрный трансфер уже будет ждать у приватного выхода, чтобы доставить его «от двери до двери». Сейчас бы он отдал всё за ключи от своего лексуса и возможность просто сесть и уехать самому.       Свет в пустынном коридоре зажёгся сам собой, едва он вышел. Ни души. Лишь гудел кондиционер, выстуживая воздух, и время будто застыло в этой ледяной пустоте. Всё здесь изменилось до неузнаваемости — видимо, сделали капитальный ремонт. Чонгук раньше не всматривался в детали, но одно помнил отчётливо: стены были увешаны фотографиями чемпионов. Сейчас их не было. Вместо них — благодарности от общественных организаций, награды за телевизионные рекорды и какие-то государственные премии. Чонгук сделал шаг ближе, вчитываясь в глянцевую табличку. «Лучший руководитель года — American MMA Awards 2024». Адресат: «Президент федерации UFC, Ким Сокджин».       — Нравится?       Чонгуку не нужно было оборачиваться. Этот голос, пронизанный уникальной смесью самодовольства и насмешки, он узнал бы из тысячи. За прошедшие годы в нём не изменилось ничего. Разве что самодовольства прибавилось.       — Ты присудил награду сам себе? — вопрос был риторическим. Чонгук намеренно отбросил все уважительные суффиксы. Раз Сокджин считает себя американцем, смысла в них не было.       — Присуждено честным голосованием, — Сокджин развёл руками, и стук его каблуков отдался в пустом коридоре неприятным эхом. — Как и все голосования.       — Почему ты здесь в такое время? Следишь за мной?       — Просто удачное стечение обстоятельств.       — Слишком много таких «стечений» в последнее время.       Сокджин улыбнулся, почти извиняюще, словно признавая свою роль в этой игре. Впрочем, прятаться ему не нужно, он здесь был высшей властью по праву.       — Чонгук, я рад снова тебя видеть. Несмотря на всё, что было между нами… — Он сделал паузу, давая повиснуть в воздухе всей тяжести этого «всего». — Я сожалею, что твоя судьба так сложилась.       Из-под маски Чонгука вырвался короткий, нервный смешок. Он посмотрел на эту жалкую гримасу участия на чужом лице, эту пародию на искренность, и двинулся к выходу.       — Всё же удели мне пару минут, — Сокджин лишь слегка понизил голос, и от прежней сентиментальности не осталось и следа.       — Мне твои сожаления в хуй не упёрлись.       Сокджин рвано выдохнул.       — Не нужно грубить.       — Не нужно вести себя как напыщенный индюк. — Чонгук не сбавил шага.       — Я подарил тебе эту возможность. Выйти на ринг, снова стать звездой. Неужели ты настолько неблагодарный?       Чонгук опустил голову, остановившись. Мистер президент продержался недолго, его истинная сущность лезла наружу       — Ты подарил? — он обернулся, наблюдая, как Сокджин натягивает на себя маску невозмутимости. — Этот бой — дешёвый цирк, а ты продаёшь билеты на входе, чтобы накопить на особняк в Ницце. Мой прокол в том, что я не умею держать себя в руках, когда мне давят на свежую рану. Но не надо делать из себя благодетеля. Я совершил ошибку, позволив тебе превратить мою боль в публичный аттракцион. Но найди в себе силы хотя бы не требовать за это благодарности. Ты не даришь мне шанс. Ты продаёшь моё унижение, а я за него ещё и расплачиваюсь своим здоровьем. Вот и вся твоя «щедрость».       — По крайней мере, ты достаточно самокритичен, — Сокджин парировал, но в его глазах мелькнуло холодное раздражение. Игра была окончена.       — Пошёл к чёрту.       Уже на улице Чонгук понял, что это был их первый разговор за пять лет.

***

      «— Послушайте… Мы ведь даже не знаем кто этот парень, журналист? Лично я не слышал имени «Ким Тэхен» ни разу в своей жизни, а теперь оно везде! Как будто он какая-то звезда…       — Везде цитируют его статью, а не его имя, Пол.       — Не в этом суть! Разве текст какого-то никому не известного репортёра обычно вызывает такой ураган? Для меня это сродни мистике.       — Хочешь сказать, что у статьи есть мощный спонсор? Что её раскручивают намеренно?       — Я этого не говорил!       (Неловкий смех в эфире)       — Всё же, было бы любопытно взглянуть на автора…       — А мне кажется, что никакого Ким Тэхёна не существует в природе! Вся эта история — хорошо спланированная пиар-акция, чтобы подогреть интерес к бою.       — Что ж, это останется загадкой. Давай обсудим вот что…»       Тэхён щёлкнул по кнопке пульта, и наступила тишина.

***

      Хосок окинул Чонгука оценивающим взглядом и тут же сменил его на фирменный, презрительный. Обижаться было бессмысленно — иного Чонгук от него и не ждал.       — Я же просил одеться так, чтобы не бросаться в глаза, — подвёл он итог, изящным движением возвращая очки с жёлтыми стёклами на переносицу. В следующее мгновение его лицо в ночной темноте озарил неоновый розовый свет вывески «Фламинго».       Чонгук мельком оглядел себя.       — На мне всё чёрное.       — В этом-то и проблема.       — И это бросается в глаза?       — Я могу сходу сказать, что ты — Чон Чонгук.       — Слишком много условий. Это ты заставил меня составить тебе компанию, а не наоборот.       Хосок издал звук, полный глубочайшего разочарования.       Пока они были в Вегасе, не проходило и дня, чтобы он не мечтал о казино, куда им доступ был заказан. Стоило Чонгуку сделать шаг за порог — его тут же облепляли камеры, а Намджун, вжившийся в роль тренера, морщился при одном намёке на места, где можно найти алкоголь. Хосок страдал больше всех, пока не плюнул и не начал осваивать ночную жизнь города-греха в гордом одиночестве. Хотя бы кто-то здесь должен хорошо провести время.       Но тащить за собой это вечно хмурое воплощение депрессии тоже было невыносимо — аппетит портился. У всех свои способы отвлечься от душевных терзаний (пусть Чонгук яростно отрицал их наличие), у Хосока — самый классический: громкая музыка и что-нибудь покрепче колы. Да, Чонгук в разгаре подготовки, но в баре и для таких, как он, должна найтись газировка. А среди полупьяной ночной толпы его вряд ли узнают. Сюда приходят такие же, как он, — за передышкой от вспышек камер и людского водоворота.        Вот только оделся бы он соответственно месту! На фоне всеобщего золота, страз и дешёвого блеска его черная футболка смотрелась как одеяние плакальщика на карнавале. Цепь на шее немного спасала положение, но не исправляла полностью.       — Горбатого могила исправит, — с лёгким цыканьем констатировал Хосок, уже минуя тяжелую дверь.       Чонгук не знал, почему согласился. Видимо, пословица «вода камень точит» не врет — ежедневное капание Хосока на мозги возымело эффект. Чонгук был готов пойти куда угодно, лишь бы тот отстал.       С первых же секунд внутри казино его накрыло чувство, от которого сжалось сердце: неумолимость времени. Раньше Чонгука было не выдворить из клуба без наряда полиции, а сейчас он не чувствовал ровным счётом ничего. То, что когда-то было способом дать телу и разуму отдых, теперь прочно ассоциировалось с работой — ненавистной, изматывающей. И во всём этом был виноват «Анклав». Хосок таким не страдал, и, кажется, был всем доволен: он мгновенно растворился в этой сумасшедшей атмосфере.       Найди работу по душе, и ты не проработаешь ни дня.       Чонгук горько усмехнулся собственным мыслям и через мгновение потерял Хосока из виду. «Фламинго» предлагал тысячу и один способ спустить деньги и самоуважение, чувствуя себя при этом на вершине мира. Рулетка, покер, винтажные автоматы, красивые мужчины и женщины, элитный алкоголь — и всё это под живую музыку, изображающую джаз.        Находиться здесь трезвым и в здравом уме было изощрённой пыткой.       — Воду. Без газа, — сказал он, опускаясь на барный стул.       Девушка за стойкой окинула его нечитаемым взглядом. Пауза затянулась.       — Только воду? — наконец переспросила она.       — Разгрузочный день.       Девушка фыркнула, но Чонгук почувствовал — это ещё не конец. Он мысленно смирился с неминуемым смолл-током. Барменша поставила перед ним стакан, и лёд в нём звонко зашуршал.       — Пришёл развеяться перед боем? — её глаза хитро блеснули, явно гордые своей проницательностью.       Чонгук сжал губы в подобие улыбки, и она тут же пригнулась ближе, через стойку. — Я никому не скажу, что узнала тебя, — быстро прошептала она. — И не подумай, что я фанатка. Я в ММА вообще не рублю.       Чонгук скользнул взглядом по залу, насколько это позволяла плотная завеса из табачного дыма и полумрака. Запасного бара поблизости не наблюдалось.       — Я, кажется, тоже не особо рублю, — протянул он, делая глоток ледяной воды.       — Правда? — она вскинула брови. — А я тебя сразу приняла за одного того… с телевизора. Ну, как же его…       Она пощёлкала пальцами, вглядываясь в его лицо с комичным напряжением. Чонгук мысленно уже перебирал варианты, когда её лицо внезапно просияло.       — Чхве Сан! — выпалила она почти победно и ткнула в него наманикюренным пальцем. — Это же ты!       — Нет, это не я, — Чонгук покачал головой.       — Серьёзно? — она разочарованно выдохнула, обмякнув. — А так похож…       — Просто мы оба азиаты.       — Ну да, наверное… — она не сдавалась, вновь изучая его. — Но ты очень спортивный. Плечи, осанка… Я точно тебя где-то видела. Ты не пловец, случайно?       — Теннисист.       — Большим теннисом занимаешься?       — Настольным.       — О, боже! — она всплеснула руками. — Я только что говорила с парнем, который обожает настольный теннис! — Чонгук начал подозревать, что в его стакан подмешали чего-то покрепче воды. — Вам обязательно нужно познакомиться!       Он поднялся, оставляя наполовину полный стакан на стойке.       — Я как раз сейчас этим и займусь, — произнёс он, отступая в сторону спасительной темноты.       Чуда не случилось: «Фламинго» не пробудило в нём жажды жизни, не заставило хватать от неё всё и сразу. Наоборот, стало только хуже. Вместо роскоши Чонгук видел ту же безысходность, что и в себе, только прикрытую дорогими безделушками. Пытаться отвлечься от своих проблем в месте, где люди наживают себе проблемы куда серьёзнее, — идея так себе.       Он глянул на часы. Пятнадцать минут. Хосоку компания для веселья не нужна, а Чонгук попытался — но не получилось.       Перед уходом он решил найти Хосока — просто чтобы убедиться, что тот в порядке.       «Анклав» или «Фламинго» — разницы не было. Те же люди, только в дорогих шмотках, с тем же мутным и пустым взглядом. Неважно, где упиваться до беспамятства и подсаживаться на иглу азарта — результат один. Даже ринг и клетка — одно и то же: те же ставки, тот же бешеный рёв, лишь правила слегка различаются.       Чонгук протиснулся сквозь толпу к карточным столам, бегло окинул взглядом игроков — друга среди них не было. Неудивительно: Хосок скорее был бы ведущим, а не участником этой игры. В плечо ему с размаху врезался кто-то, пробормотав что-то невнятное, но Чонгук не обратил внимания. Наконец он услышал знакомый раскатистый смех и выцепил в толпе лицо Хосока — тот уже нашёл компанию в лице молодой девушки, и языковой барьер, похоже, нисколько им не мешал.       Чонгук цыкнул и развернулся. Теперь со спокойной душой можно было покинуть это место.       Кавер-группа как раз заиграла новую мелодию. Чонгук замер, ощутив смутное, но настойчивое чувство дежавю. Оно нахлынуло внезапно, не связанное ни с песней, ни с окружающими людьми. Сознание подсказало ему что-то — возможно, он на секунду уловил в коктейле запахов алкоголя, духов и лака для волос едва уловимый, но очень знакомый аромат…       Но едва он ухватился за эту ниточку, как его мысли перебил резкий, неприятный голос. — Чонгук? — знакомый голос прозвучал с присвистом. — Ты так рано сбегаешь?       У Сана была целая свита — шумная, пьяная, странно, что Чонгук не заметил их сразу. Они восседали в дальней VIP-зоне, и теперь Сан быстрыми, уверенными шагами приближался к нему с наглой улыбкой.       Даже идиоту было ясно, что он затевает. И на этот дешёвый спектакль у Чонгука не было ни времени, ни малейшего желания. Сколько бы тренировок и разговоров о самоконтроле ни было пройдено, он уже чувствовал — этот тест он проваливает.       Он поморщился и, не дожидаясь, пока Сан подойдёт вплотную, продолжил движение к выходу. Толпа перед ним расступалась чуть быстрее, почуяв напряжение.       — Эй, чувак, я надеюсь, ты не принимаешь близко к сердцу ту телепередачу, — Сан, как назойливая муха, настиг его. — Ничего личного…       Чонгук резким движением одёрнул руку, когда тот попытался схватить его за предплечье.       — Отъебись, — Чонгук отрезал, даже не удостоив его взглядом.       Сан замолк всего на мгновение, и Чонгук уже поверил, что у того хватит ума отступить. Кто-то из них должен быть взрослее.       — Что, чтобы поговорить с тобой, нужно сначала трахнуть тебя в октагоне?       Музыка будто выключилась. Или это в его ушах зазвенела тишина.       Всё, что ему нужно было сделать, — это уйти. Просто уйти из этого проклятого казино. Он прекрасно понимает игру Сана: тот рассчитывал на публику, на то, что Чонгук не удержится и съездит по его морде кулаком, даст волю эмоциям. А Сан будет сплёвывать кровь и ухмыляться: «Чонгук — слабак, который не способен победить даже собственную ярость».       Чонгук выдохнул, и вместо воздуха его изнутри обожгло ненавистью. Но он не обернулся. Нужно просто уйти. Дождаться боя. И переломать этому козлу ноги по всем правилам.       — Я заберу твой пояс. И отымею тебя в ринге, — слова впились ему в спину, как нож.       Воздух сгустился и застыл, как железо. Чонгук почувствовал, как в груди поднимается что-то тяжёлое, тёмное и неумолимое. Что-то, что требовало забыть про самоконтроль и познакомить эту гнилую пасть с острым углом покерного стола.       — Возьму твой пояс, — Сан растянул слова, смакуя каждый слог, будто дорогой виски. — И твоего друга тоже. Ты не прихватил его с собой? Интересно, кто будет подтирать твои кровавые слюни, когда я…       Слова оборвались в хрипе. Чонгук не помнил, как оказался рядом. Одно резкое движение — и он пригвоздил Сана к стене. В его кулаке заскрипела ткань рубашки, впиваясь в горло. От столкновения Сан глухо выдохнул, и его лицо на мгновение исказилось.       Музыка и вправду оборвалась. По залу прокатилась волна ахнувших возгласов.       — Наконец-то в этой дыре становится весело, — Сан выдавил сквозь сдавленное горло, и в его глазах плясали победные огоньки. Он добился своего.       — Кого ты собрался трахать? — голос Чонгука был низким, почти звериным рыком. — Ты забыл, как плевался кровью?       — Ты меня с кем-то перепутал, — Сан фальшиво улыбнулся, его совершенно не беспокоила тяжёлая хватка на шее. Он говорил тише, но так же ядовито. — Я помню тот вечер... совсем иначе. Особенно как ты ползал на коленях, как сучка.       У Чонгука оставалось достаточно времени, чтобы вмазать Сану так, что тот навсегда остался бы пятном на стене, до того как его оттащат охранники.       Но в ту самую секунду, когда его локоть отвёлcя для удара, его прервал голос:       — Странно. Мы оба помним тот вечер по-разному.       Сначала Чонгук решил, что это галлюцинация, порождённая адреналином и яростью.       — Я точно уверен, что всё было наоборот.       Сан, ожидавший удара с маньячным предвкушением, позволил своей маске треснуть. Его взгляд метнулся на говорящего.       — А-а, — протянул он, поправляя помятый воротник, который Чонгук уже выпустил. — Так ты всё же привёз его с собой. Няньку.       Но Сан будто растворился. Исчезли и казино, и шум, и всё вокруг. Весь мир сжался до одной точки. Чонгук застыл где-то между прошлым, настоящим и будущим, впиваясь взглядом в человека, который был воплощением всего, что не давало ему спать по ночам.       Чонгук никогда в жизни не был настолько выбит из колеи. Ни после нокаута, ни после падений. Ничто не могло сравниться с этим леденящим душу шоком от вида Тэхёна, стоящего в двух шагах. Стоящего так, будто это было самым нормальным делом на свете — появиться здесь, в эпицентре его кошмара, говорить этим спокойным, будничным тоном и смотреть на него с абсолютно непроницаемым лицом.       Это было ненормально.       — Давно ты здесь? — Чонгук произнёс чужим, прерывистым голосом. Словно говорил не он, а кто-то изнутри, сквозь толщу шока.       — Пару дней, — ответ Тэхёна прозвучал так, будто они случайно встретились в офисе. — Насчёт того вечера… Я не шутил. Наши воспоминания и правда расходятся.       Чонгук, всё ещё зависший между сном и явью, перевёл взгляд на Сана.       — Такое бывает, когда надышишься подвальным воздухом, — тот фыркнул с плохо скрытым раздражением. Его представление испортили, а друзья за столиком так и не дождались зрелищной драки.       Тэхён сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Его голос опустился до шёпота, предназначенного лишь для троих:       — Мне повезло. Мой телефон всегда при мне. И я могу снять всё, что покажется мне… интересным. — Чонгук видел, как лицо Сана постепенно теряет кровь, становясь землисто-серым. — И в тот вечер мне очень понравилось, как будущую звезду дивизиона вдалбливают в маты. Методично.       Повисла тяжёлая, звенящая пауза. Сан неестественно кашлянул, пытаясь прочистить пересохшее горло.       — Врёшь. Нет у тебя никакого видео, — он попытался вновь обрести наглую уверенность, но получилось жалко.       — Оно у меня есть. Но если ты хочешь публичной проверки…— Тэхён чуть склонил голову набок, — я с радостью поделюсь им в твиттере. Пусть эксперты разберут, кто кого трахнул.       — Долбанные журналисты! — Сан сорвался на крик, отталкиваясь от стены. Он протиснулся мимо них, пробираясь к своему столику, и прошипел прямо в растерянную толпу: — Никто меня никуда не вдалбливал!       С поспешным уходом Сана окружающие тоже постепенно растеряли интерес к происходящему.        Чонгук тем временем продолжал смотреть на Тэхёна так, будто тот был галлюцинацией, готовой исчезнуть в любую секунду. Между ними было всего пару шагов, но это пространство казалось непроходимым, заполненным прозрачным, но незыблемым стеклом. И эту стену возвёл Тэхён своим ледяным спокойствием.       В нём не было и следа того растерянного, нервного Тэхёна с кухни в Нью-Йорке, что с трудом подбирал слова и признавался в предательстве. Тогда в его глазах читалось раскаяние. Сожаление. Сейчас — ничего, кроме пустоты.       И Чонгук бы разозлился, будь на месте Тэхёна кто-то другой. Но сейчас он не мог даже физическим усилием заставить себя прийти в ярость, ударить по столу или развернуться и уйти. Чонгук прирос к месту, оцепенев от наглости, неожиданности и от чего-то ещё, чего он никогда раньше не испытывал. Он мог злиться, но только на себя.       — Совесть больше не мучает? — хрипло произнес он наконец, его взгляд невольно скользнул по идеальному костюму Тэхёна, по шёлковому шарфу вместо ремня.       Тэхён помолчал. И Чонгук чувствовал, как с каждой секундой молчания затылок, шея и грудь наливаются горячей волной. Внутри всё медленно проворачивалось, в висках начинало стучать, отдаваясь в ушах оглушительным гулом. Попроси его кто-нибудь описать это чувство — он бы не смог.       — Сыграем в покер?       Чонгук сдвинул брови, будто ему послышалось.       — Что?       — Ты не играешь? — Тэхён спросил ровно, будто ничего и не было. Чонгук сойдёт с ума.       Он дёрнул головой и усмехнулся, не веря своим ушам. Чонгук огляделся — может, его снимают скрытые камеры? Участник ли он какого-то чудовищного розыгрыша? Разве такие вопросы задают после того, как перевернули всю твою жизнь? Предлагают сыграть в покер?       Может, он и вправду умер от удара Сана в «Анклаве», и всё это — долгая предсмертная галлюцинация. Последние судороги воспалённого мозга.       Он снова посмотрел на Тэхёна. На его лице всё так же лежало невозмутимое, спокойное выражение.       — Я играю в покер, — выдохнул Чонгук, слабо осознавая реальность происходящего.

🖊️🖊️🖊️

      У Тэхёна было всё — пропуск во все залы, бронь в пресс-зоне на каждое мероприятие, даже право на личный трансфер. Он внимательно изучил то письмо, которое сначала принял за спам. Оказалось, каждая строчка в нём была чистой правдой. Кто-то включил его в официальную команду сопровождения, осыпав всеми мыслимыми привилегиями. Но пользоваться ими Тэхён не мог. Свой номер в отеле он открыл лишь пару дней назад и с тех пор не мог сдвинуться с места, будто прикованный невидимой цепью.       В Нью-Йорке он пылал энтузиазмом, был готов ворваться в спортзал к Чонгуку и выложить перед ним всё, что узнал: о Джихо, о Юнги, обо всём. Он свято верил, что Чонгук поймёт и тут же простит ту дурацкую статью — ведь это сущая мелочь по сравнению с чудовищной правдой, которую он узнал.       Но как только Тэхён ступил на землю Лас-Вегаса, на его плечи рухнула гора. Имя этой горе было — общественный резонанс. Который он же и вызвал.       Тэхён никогда не хотел славы, а уж такой и подавно. Его чувство вины, уже укоренившееся в теле как паразит, теперь разрослось до катастрофических масштабов. Стоило ему открыть соцсети — и вот они, его же слова, кочуют из поста в пост, перемешанные с фотографиями Чонгука и Джихо. Тысячи мнений, бесконечные споры. Кажется, только ленивый не растрепал его статью в подкасте или не репостнул в сторис. Тэхён почувствовал, что у него вот-вот случится инсульт, когда увидел ролик, где какой-то журналист выкрикивал в спину президенту UFC: «Что вы думаете о той статье?»       Он несколько раз набирал сообщение и стирал: «Чонгук, нам нужно поговорить...» Нет. Тот даже не откроет его. Тэхён не видел полной картины, но не нужно было быть гением, чтобы понять: всё, что происходит сейчас с Чонгуком, — это его вина. Юнги вертел им, как отмычкой, чтобы растормошить прошлое, и всё удалось благодаря Тэхёну, вернее, его глупости.        От этого осознания опускались руки. Хотелось подставить голову под ледяную воду, чтобы заморозить хоть на секунду этот неумолчный внутренний вихрь мыслей.       В конце концов, он довёл себя до состояния полной апатии. Он чувствовал так много, что в итоге перестал чувствовать что-либо вообще. Вина и стыд сожрали его изнутри, и он больше не ощущал их жжения — лишь тяжёлую, мёртвую пустоту. Он искал опору везде, но долгие годы находил её только в работе. Апатия и бессонница вынудили вернуться к строчкам на ноутбуке. Сфокусировав взгляд в одной точке, Тэхён наконец смог отключиться от внешнего мира: от новостей, телевидения, от собственных мыслей.       Чимин был прав: если Тэхён — единственный, кто может сказать правду, это необходимо сделать. Носить её в себе бессмысленным грузом стало невыносимо. Порой ему казалось, будто призрак Джихо незримо витает в комнате, давя своим молчаливым присутствием. Неудивительно — сколько строк он прочёл и написал об этом человеке.       Пока правда остаётся невысказанной, она отравляет жизни. Гниёт и разлагается, отравляя всех причастных. Если Чонгук не простит его — Тэхён примет это. В конце концов, он это заслужил. Но Чонгук и Джихо точно не заслуживали быть уничтоженными ради подковёрных игр людей в костюмах.       Но когда Тэхён увидел Чонгука снова, спустя недели, казавшиеся годами, его сердце пропустило удар. Или, может, совершило первый за долгое время. Он думал, что теперь, когда способность чувствовать его покинула, будет легче. Но нет.             Чонгук обладал особым даром — возвращать Тэхёна к жизни. Так было в «Анклаве», когда его взгляд из-за клетки ударил током, словно разряд дефибриллятора. Так случилось и здесь.       Тэхён готовился к его взгляду — к холоду, презрению, ненависти. Он был готов принять всё. Но Чонгук был сбит с толку, а таким Тэхён его ещё не видел. Он всегда был собран, твёрд, как скала. Даже под градом ударов Сана в нём ничто не дрогнуло. А сейчас — дрогнуло. И где-то в самой глубине его глаз застыл вопрос, который Тэхён прочёл не сразу, но, прочтя, почувствовал, как сердце сжимается от новой волны вины. Чонгук спрашивал его: «Почему?» Обо всём и ни о чём конкретно. И Тэхён не мог ответить. Даже самому себе не мог.       — Ты играешь в покер? — произнёс он, обрывая рвущиеся наружу бессмысленные оправдания. От них не было никакого толка.       В казино нашлась комната для таких, как Чонгук — для людей, которым есть что терять. Отдельное помещение, отгороженное бархатной верёвкой и табличкой с изящной вязью: «High Stakes». Крупье бесшумно закрыл за ними дверь, и они оказались отрезаны от остального мира. Тэхён почувствовал себя запертым в собственной голове — так же тесно и темно. И так же, как в его голове, здесь не было ничего, кроме Чонгука.       Если не считать стол с зелёным сукном и крупье, который больше походил на дорогой предмет интерьера, чем на живого человека.

🎧 Jay-Z —“Venus Vs Mars”

      — Техасский холдем. — Чонгук не предлагал, а утверждал.       Для Тэхёна это не имело ни малейшего значения. Правила игры были последним, о чём он думал.       Чонгук сидел напротив и даже не пытался скрыть своих эмоций. Опираясь на стол локтем, он игнорировал щёлканье фишек и шелест карт в руках крупье. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, невидимым прессом вдавливал Тэхёна в кресло. Тэхён понимал: сдаться, отвести глаза — значит нарушить неписаные правила их встречи. Но под этим взглядом ему казалось, что лоб вот-вот начнёт дымиться.       — Обычно в покере игроки стараются скрывать свои эмоции. Взгляд в первую очередь, — голос Тэхёна прозвучал тише, чем он хотел, едва разрывая гнетущую тишину.       Чонгук медленно приподнял брови. Его пальцы сомкнулись на подбородке, его челюсти еле заметно сжались.       — А я на тебе тёмных очков не вижу.       — Я не пытаюсь тебя просверлить взглядом.       — Что, не по себе? Прости, — его голос стал ниже. — Выдалась тяжёлая неделя.       Тэхён непроизвольно передёрнул плечами, будто от внезапного озноба.       Ведущий бесшумным движением скользнул двумя картами к каждому. Тэхён поднял свои и разомкнул края — два короля. Короли. Ирония судьбы, но эта насмешка дарила надежду на победу.       Чонгук даже не взял свои карты в руки. Лишь чуть приподнял уголки, коротко глянул и оставил лежать на сукне, не убирая руки от подбородка.       — И в чём смысл? — его голос был ровным, без интереса. Крупье застыл терпеливой тенью. — Вдвоём игра заканчивается за две минуты.       — Мы играем не ради развязки, — тихо сказал Тэхён. — А ради процесса.       Чонгук коротко, беззвучно усмехнулся, откидываясь на спинку кресла.       — В твоих играх я удовольствия не нахожу. Ты ведь ничего не делаешь просто так.       Крупье бесшумно разложил первые три карты на стол рубашкой вверх.       — Я хочу выложить правду на видное место. — Тэхён не отводил взгляда. — Покер для этого — самый простой способ.       В глазах Чонгука мелькнуло что-то вроде «Ну конечно», но крупье опередил его:       — Ставки вслепую. Мистер Чон, ваш ход.       Тот тяжело вздохнул, будто его заставили участвовать в унизительном ритуале. Он снова, уже чисто механически, отогнул край карты, будто проверяя, не изменились ли они за последние секунды.       — Ладно, — на выдохе бросил он и одним движением отправил стопку фишек в центр. — С чего начнём наше интервью, господин журналист? Ведь все наши разговоры — это завуалированные интервью?       У Чонгука было все право на эту язвительность, но Тэхёна всё равно кольнуло под рёбра. Ему захотелось выпалить: «Нет, то, что было между нами, не имело к работе никакого отношения». Но он проглотил эти слова. Его взгляд упал на фишки Чонгука. Он поставил, значит, у него хорошая комбинация? Или это был первый блеф?       — Колл, — медленно сказал Тэхён, придвигая свои фишки. — Если бы мы могли... просто отодвинуть на минуту то, что я сделал, смогли бы мы поговорить? Сохраняя холодную голову?       — Колл, — эхом отозвался крупье, переводя взгляд на Чонгука.       — Мы и так разговариваем. — Голос Чонгука стал тише и холоднее, но Тэхён знал — изнутри его разрывало от эмоций. Притворяться равнодушным Чонгук не умел.       — Эту статью опубликовали без моего согласия. Против моей воли. Я бы никогда не позволил ей выйти, если бы мог это остановить.       Крупье по очереди раскрыл три лежащие карты. Тэхёну казалось, он слышит, как в голове Чонгука с грохотом сдвигаются тяжёлые шестерёнки. Собственная спина леденела от напряжения, но раз Чонгук ещё сидел напротив — всё было не так плохо.        — Удобная позиция, — Чонгук повысил ставку, играя агрессивно. Впрочем, Тэхён этого и ожидал. — Написать донос и сказать, что он лежал в столе.       Тэхён опустил взгляд на зелёное сукно. Двойка, Девятка, Король. Его третий Король. Сет. Он на мгновение задержал взгляд на стопке фишек, которую двинул Чонгук. Тот вряд ли стал бы так рисковать с плохой рукой. Но вопрос в другом — была ли его комбинация сильнее трёх Королей? Или это был блеф? В клетке Чонгук использовал обманные манёвры — почему бы не сделать то же самое за карточным столом?       Тэхён поднял глаза и чуть не обжёгся о чужой взгляд.       — Колл, — он снова принял ставку.        — Играешь честно? Или не изменяешь себе? — В голосе Чонгука не было ни насмешки, ни упрёки. Он был тихим, не заглушал шелест карт по бархату. В тишине комнаты каждый звук казался оглушительным.       Тэхен смотрел прямо, но отвечать не стал. Они упёрлись взглядами друг в друга ненадолго, но достаточно для того, чтобы у Тэхена потеплело в районе затылка.       — Это моя ошибка. Я был неправ. — он произнес каждое предложение не спеша, делая паузы и не отводя взгляда. — Я зашёл слишком далеко, и когда понял это, отступать было уже поздно. Мне казалось, я почти добрался до правды... а меня просто отстранили в самый последний момент.       — О какой правде ты говоришь?       — О Джихо.       Тишина обрушилась на них, густая и звенящая, будто после выстрела. Та, что наступает, когда уже поздно что-то менять, и только тонкая струйка дыма медленно поднимается от раскалённого дула пистолета.       Чонгук не пошевелился. Единственным движением были его ресницы — крошечное, предательское дёргание, которое Тэхён поймал краем глаза.       — Мистер Чон.       На сукне возникла новая карта — четвёрка. Абсолютно не нужная.       — Чек, — голос Чонгука прозвучал приглушённо и глухо, будто доносился из-под земли.       Тэхён ожидал подобного. Он знал, что одно лишь это имя способно вызвать взрыв. Перевернуть стол и уйти было бы для Чонгука самым мягким и предсказуемым исходом. Но он не ушёл. Он остался. И теперь нужно было действовать быстро — как сорвать коросту одним резким движением, чтобы боль была хоть и острой, но короткой.       Тэхён медленно выдохнул, наблюдая, как Чонгук убирает руки со стола. Его пальцы сплелись в жёсткий, белый от напряжения замок. Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд, упавший на Тэхёна сверху вниз, был уже не просто холодным. В этой нарочитой медлительности сквозило нечто опасное — сдерживаемая ярость, копившаяся неделями.       Он смотрел выжидающе, будто предоставляя Тэхёну последний шанс. Отступить. Сложить карты. Взять свои слова обратно.       — Ваш ход, мистер Ким.       Тэхён пропустил ход, крупье автоматически повторил «Чек».        — Говори, Тэхён, — Чонгук больше не играл по правилам покера — его лицо идеально отражало всё, происходящее внутри. Еще секунда промедления, и Чонгук взорвется, а вместе с ним и всё это проклятое казино.       — Мне приснился сон…       Тэхён начал почти вкрадчиво, неопределённо проведя руками перед собой.        — Вся правда про Джихо мне известна, Тэхён, если ты пролез в клуб и в мою жизнь ради того, чтобы перепечатать в тысячный раз одну и ту же историю, то я хочу тебя расстроить…             — Правда о моём сне тебе неизвестна, — Тэхен остановил его, приподняв указательный палец.        Чонгук замолк, скорее, от неожиданной наглости.        — Мне приснилась бабочка с одним ослабленным крылом, — голос Тэхена стал тихим и зыбким, как дымка. — Она могла летать, но только осторожно, невысоко. И она этого стыдилась. Она мечтала долететь до самого Солнца.       До этого двигавшийся как заведённая игрушка, крупье замедлился, не доставая последнюю карту.        — Потом появился Садовник, который стал нашептывать ей: «Ты сильнее, чем думаешь. Твоё крыло уже давно зажило. Солнце не обожжёт — ты можешь достичь и дотронуться до него. Ты должна попытаться! Разве твоя жизнь без этого полёта имеет смысл?»       Лицо Чонгука, до этого выражавшее непонимание, граничащее с раздражением, начало меняться. Черты разгладились, уступая место медленно подступающему осознанию.       — О чём ты вообще говоришь, Тэхён, — голос Чонгука прозвучал устало, это была слабая, почти механическая попытка остановить рассказ.       Чувствуя, что его слова доходят, Тэхён продолжал тем же ровным, неумолимым голосом.       — И бабочка поверила. Она полетела вверх. Она не знала, что её крыло не выдержит такого напряжения. Она не знала, что, чем ближе к Солнцу, тем горячее воздух и тем сильнее болит раненое крыло.        Карта скользнула по сукну. Где-то за стеной послышались сдержанные аплодисменты.       — Она упала. Сгорела. И все, кто видел её падение, указали на Солнце: «Оно слишком яркое! Оно слишком горячее! Оно её убило!»       Чонгук задержал дыхание. Он больше не видел ни карт, ни стола, ни Тэхёна. Его взгляд был прикован к пустоте, в которой медленно гасло отражение того самого пламени.       — Но солнце... оно ведь просто было солнцем. — Тэхён смягчился, его голова непроизвольно склонилась набок, стол уперся в живот, — Оно всегда светило одинаково. Оно не могло не светить. Вина была не в нём, а в том, кто отправил хрупкое создание в полёт, зная, что оно его не переживёт.       Тишина стала густой и тяжёлой, как смола. Крупье, оставаясь бесстрастной тенью, перевернул последнюю карту.       Девятка.       — Господин Чон, ваш ход.       Чонгук медленно поднял взгляд. В его глазах не осталось ни гнева, ни защиты — одна голая, невыносимая боль, обнажившаяся на миг прежде, чем снова скрыться за маской.       — Кто... — его голос сорвался, и он начал снова, беззвучно, лишь губами: — Кто этот Садовник?       Тэхён не ответил. Вместо этого он мягко, но неумолимо вернул его к игре, к их хрупкому ритуалу.       — Сделай ставку, Чонгук.       Тот на мгновение зажмурился, поднял глаза к задымлённому потолку и выдохнул — долго, сдавленно, словно выдыхал свою душу. Затем, не глядя, резким движением швырнул свои карты на сукно. Двойка и девятка перевернулись, подпрыгнули и замерли рядом с тремя другими на столе.       — Фулл-хаус, девятки и двойки, — бесстрастно констатировал крупье, тонкими пальцами указывая на комбинацию.       Чонгук не смотрел на карты. Он смотрел на Тэхёна, ожидая удара, насмешки, хоть чего-то, что дало бы выход клокочущей в нём ярости и отчаянию.       — Я победил, — произнёс Чонгук. В его голосе никакого торжества, только каменная тяжесть. — Теперь раскрой карты.       Медленно, почти церемонно, Тэхён перевернул свои две карты.       Король. Король.       Он не сводил глаз с Чонгука, когда крупье объявил:       — Фулл-хаус... Короли и девятки. Старшая комбинация у мистера Кима.       Тишина стала абсолютной, вытеснив даже призрачные звуки казино. Она была густой и тяжёлой, как вода на дне.       Грудь Чонгука судорожно вздымалась, подчиняясь накату эмоций, которые он не в силах был ни назвать, ни сдержать. Тэхён не хотел ранить его, но это был единственный способ быть услышанным.       — Я ни черта не понимаю, — прошипел Чонгук, сжимая кулаки. — Тэхён…       — Ты понял меня, Чонгук. Ты понял, — Тэхён перебил его, и каждое слово падало между ними с весом гири. — Мне есть что тебе рассказать. Я — человек, который знает, кого на самом деле нужно винить в смерти твоего друга.       Удивительно, но Чонгук не взорвался. Не разразился яростью. Он был похож на человека, который слишком долго находился под водой и наконец вынырнул, оглушённый ярким светом и глотком воздуха. Он смотрел на Тэхёна изучающим, почти отрешённым взглядом, выискивая в нём фальшь, намёк на манипуляцию. И не находил. Тэхён выдержал и этот взгляд — остался спокойным, открытым, безоружным.       — В чём твой интерес? — голос Чонгука был хриплым и усталым.       — Моя игра окончена, Чонгук. Статья уже вышла.       — И всё же. — он не унимался, — В чём-то же он должен быть.       — В тебе.       Чонгук коротко, беззвучно усмехнулся — невесёлый, горький звук. Но Тэхён не дрогнул, его лицо оставалось серьёзным и ясным. В этих двух словах не было лести или игры. Это была простая, но неоспоримая правда.       Он отодвинул стул. Скрип ножки прозвучал оглушительно.       — Пойдём. Я всё тебе покажу.

***

      «— Чхве Сан — настоящая звезда. Яркий, стильный, пусть и нестабильный. Начал карьеру только три года назад, а уже выступает вместе с топами, и за это время — ни одного поражения. Публика обожает его, и он сам, судя по заявлениям, уверен в себе на сто процентов.       — Цифры — вещь упрямая, Пол, но давайте смотреть правде в глаза. Его последние победы — это вердикт судей. И, если честно, я слышу ропот на трибунах. Зрители хотят крови, а не единогласного решения.       — Победа есть победа! Да, у него давно не было ярких нокаутов, но дерётся он зрелищно. Это факт.       — Факт и в том, что если он окажется на земле — там он как рыба без воды. Его борцовские навыки, его грэпплинг… Давай честно, довольно слабые. А если Чонгук не изменил своим привычкам, если он всё тот же боец, которого я помню, то он сделает всё, чтобы затащить Сана в клинч и задушить, как удав.       — Но главный вопрос в том, в достаточной ли Чонгук форме, чтобы физически пережить ударный потенциал Сана и дождаться своего шанса?        — Ответ на этот вопрос стоит дороже, чем наши с тобой годовые зарплаты, Пол. Букмекеры потирают руки.»

***

🎧 Sleeping At Last —“September 29, 2024”

      Смотровая площадка открывалась прямо на Лас-Вегас-Стрип. Внизу кипела чужая жизнь: поющие фонтаны, поддельная Эйфелева башня, здания-парадоксы. Всё это горело неестественными, ядовитыми цветами, переливалось и гудело какофонией мелодий, накладывающихся одна на другую. Они не вышли на свежий воздух — они оказались в сердце гигантского торгового центра, и даже ветер здесь был сухим и стерильным, словно выдутым из кондиционера.       Тэхён не видел пейзажа. Яркий карнавал померк, превратившись в пустой, мигающий фон. Всё его внимание было приковано к Чонгуку. К тому, как его зрачки, сузившись от света, метались по строчкам на экране. Пряди волос вздымались порывами ледяного ветра. Тэхён прятал руки в карманы пальто, задаваясь вопросом, не мёрзнут ли пальцы Чонгука, сжимающие его телефон. Кожа на его костяшках побледнела от напряжения. Тэхён ловил каждое движение его лицевых мышц, каждый слом дыхания.       Чонгук читал молча, но пустота между ними вибрировала, сотрясаемая незримыми ударами, становясь всё плотнее и тяжелее с каждой новой строкой.       Наконец он выпрямился. Его глаза оторвались от экрана, скользнули по кривой линии неонового горизонта, упали вниз, в бездну огней, и лишь затем медленно поднялись на Тэхёна. Тот видел, как из приоткрытых, потрескавшихся губ с каждым прерывистым выдохом вырывалось короткое облачко пара.       Становилось холодно.       Лицо Чонгука не выражало ничего. Но его тело, и, особенно, замерший взгляд, кричали громче слов.       — Я узнал об этом через неделю после того, как ты ушёл, — тихо сказал Тэхён, опережая его вопрос.       — Откуда? — голос Чонгука был глухим, выдавленным сквозь стиснутые зубы. Тэхён чувствовал — каждое слово давалось ему ценой нечеловеческого усилия, сдавленной ярости, которая искала выход.       — От друга.       Чонгук снова уткнулся в экран, будто не веря прочитанному. Или надеясь, что оно исчезло. Внутри него не пылал пожар. Чувство было иное — ярость промерзала насквозь, превращаясь в глыбу льда в груди. Глыба трескалась, и каждую новую трещину, каждую новую строку он чувствовал физически — будто острые осколки вонзались в тело. Или это были не ледяное осколки, а само понимание, холодное, неумолимое.       Чонгук не хотел бы понимать. Но слова Юнги, написанные сухим, циничным и до тошноты понятным языком, не оставляли выбора. Правда ударила, как молния, — ослепительная вспышка, навсегда рассекающая его жизнь на «до» и «после». Он и был этим расколотым надвое стволом.       Чонгук сжал губы, пытаясь собрать рассыпавшееся самообладание. Кусочков не хватало. Он с силой приложил телефон ко лбу, будто пытаясь вдавить в себя эту информацию, вживить её в мозг. Локтями он уперся в холодный парапет, чувствуя, как мир плывёт перед глазами, а огни Лас-Вегаса расплываются в ядовитые пятна.       Долгое время Чонгук считал себя убийцей, но теперь оказалось, что он инструмент, и у его боли есть заказчик.        Он закрыл глаза. На секунду. На вдох. На вечность.       Когда он вновь открыл их, в них не было растерянности.        Всё это время Тэхён молча ждал, не смея пошевелиться. Его собственные руки окоченели в карманах, и он с силой сжал их в кулаки — то ли пытаясь согреть, то ли сдерживая порыв приблизиться. Вокруг Чонгука сгустилось незримое поле, и Тэхён знал: сделай шаг — и его отбросит, протяни руку — отсечёт по локоть.       — Они знали... — слова вырвались у Чонгука вместе с клубящимся паром, будто он пытался ослабить их мертвую хватку на горле. — И ничего не сказали. Ему нельзя было выходить. Ему нельзя было даже тренироваться. Он... он сам-то знал?       — Я не знаю, — честно ответил Тэхён.

🎧 Tony Anderson —“After The Storm”

      Он всё же сделал первый шаг к краю, бесшумно остановившись в полуметре от Чонгука, на самой грани того невидимого барьера. Тот больше не смотрел на него; его взгляд ушёл за линию горизонта, туда, где за ядовитым сиянием неона должна была лежать тёмная, бескрайняя пустыня. Видеть её было невозможно.       — Никто его не остановил. Ни врачи... — Чонгук говорил тихо, почти наедине с собой. Его слова оборвались, повиснув в ледяном воздухе незаконченным предложением, обнажённым нервом.       И Тэхён не нашёл, что сказать. Никакие слова не могли заполнить эту пустоту.       — Джихо вёл себя в тот вечер… так странно, — Чонгук прищурился, вглядываясь в прошлое, которое внезапно ожило и зашевелилось за пеленой лет. — Я никогда не видел его таким. Он всегда был собран. Даже когда нервничал, держал себя в руках. А тогда… у него тряслись руки. Он запинался. Я списал всё на сгонку веса. Я ведь не был с ним в тренировочном процессе. Мы же были соперниками. В первый раз.       Он замолк, и его лицо исказила гримаса, будто от внезапной физической боли. Тэхён инстинктивно качнулся вперёд, к ограждению, но не произнёс ни звука. Этот миг откровения был хрупким, как паутина, и любое неверное движение могло его порвать.       — Я пошутил… что, может, он что-то принял, — Чонгук говорил медленно, с трудом выуживая из памяти каждую деталь, шагая по минному полю воспоминаний, которые он годами обходил стороной. — Мы всегда так шутили. Но он напрягся ещё сильнее. Я не придал значения. Решил, что для него бой со мной — это просто стресс. Для меня это тоже был стресс. Я не хотел ему поддаваться, но и бить во всю силу… было трудно смотреть на него как на соперника. Он же мне как брат.       Чонгук опустил голову. Где-то далеко внизу носились машины, и поток людей только увеличивался. Ночная жизнь набирала обороты, но здесь, в маленьком пространстве на тридцати метрах над землёй, время встало на паузу. Тэхён как наяву видел всё, о чём так тихо говорил Чонгук. Видел его самого — юного и растерянного, видел Джихо с подрагивающими руками, и сотни, тысячи безликих людей — зрителей, судей, журналистов. Среди них — один тёмный силуэт.       Голова Чонгука качнулась, будто он пришёл к какому-то решению. На его впавших щеках скользнул неоновый свет вывески, задержавшись на секунду.       — Этот Юнги… — Чонгук потряс телефоном в воздухе. — Если ты скажешь мне, как его найти…       — И что дальше? Если ты найдёшь его?       Слова были лишними, вопрос — риторическим.       — Даже если Джихо знал об аневризме, он бы не смог уйти из спорта, — сказал Чонгук, глядя Тэхёну в глаза. — Они воспользовались им. Это была его мечта и смысл жизни.       — И твой тоже, — голос Тэхёна заставил Чонгука встрепенуться. — Они не имели права отнимать это у вас обоих.       Чонгук отрицательно мотнул головой, почти ожесточённо.       — Если у меня есть шанс сделать что-то для Джихо… я сделаю это. Тэхён, эти сообщения ничего не меняют в главном. Это я нанёс тот удар. Это моя вина, я ношу её пять лет и пронесу до гроба. — Он сделал шаг вперёд, и его голос приобрёл новую, стальную твёрдость. — Но если рядом был человек, который мог его остановить. Который должен был это сделать. Который видел пропасть и подтолкнул его спиной ко мне в руки… Тогда моя вина — в том, что я был орудием. А его — в том, что он был убийцей. И я найду его. Не для того, чтобы мне стало легче. А для того, чтобы он ответил.       — Тебе не станет легче, — тихо, но настойчиво повторил Тэхён.       Чонгук резко вдохнул, запрокинув голову к бездушному небу, абсолютно беззвёздному.       — Не станет. Но ты показал мне эти письма в надежде, что я просто смирюсь? — его голос набирал силу, прорываясь сквозь стиснутые зубы. — Как я буду жить, зная, что Юнги, его доктора, все эти подонки… они ходят по земле, пьют, смеются, а моего брата больше нет? У него всё было впереди! Карьера, победы, вся жизнь! Если судьба их не наказала, это сделаю я.       Он рванулся с места, но Тэхён резко преградил ему путь, упересь ладонями в его грудь.       — Я не для этого показывал тебе письма.       — Дай пройти, Тэхён.       — И что? — спокойно, почти отстранённо спросил Тэхён, не убирая рук. — Убьёшь его?       Чонгук усмехнулся, коротко и беззвучно. Он попытался обойти его с другой стороны, но Тэхён снова оказался перед ним, упрямой преградой.       — Покалечишь? И станешь тем самым «монстром», в которого они тебя все эти годы превращали? Бесчеловечным убийцей в припадке ярости?       — Я и есть бесчеловечный. Ты сам это написал. — выдохнул Чонгук в лицо ему.       Тэхён резко втянул воздух, будто от пощёчины. Чонгук приподнял брови, ожидая, наконец, увидеть в его глазах обиду или отступление.       — Да, Юнги этого заслуживает, — признал Тэхён, и его голос вновь обрёл стальную ясность. — Но Джихо заслуживал правды. А ты заслуживаешь оправдания. И есть способ сделать это без кулаков.       Чонгук давно мог бы снести его с пути, если бы хотел. Но он оставался. Они замерли лицом к лицу, и воздух между ними согревался их учащённым, неровным дыханием. У Тэхёна вспышкой в сознании мелькнул другой Чонгук — с крыши, с расслабленным и мягким взглядом. Видение длилось мгновение.       — Без кулаков? — Чонгук переспросил, и в его голосе впервые зазвучало не только неверие, но и намёк на любопытство, на усталую готовность услышать хоть какой-то другой выход.       — Выйди на бой, — тихо, но чётко сказал Тэхён, не отводя взгляда. — Выйди и победи Сана. Побей его протеже на глазах у всего мира. А я в это время обрушу на него всю эту информацию. Мне нужно немного времени, и мы вместе сможем не просто наказать Юнги. Мы уничтожим всю его систему, начиная с пешек вроде Сана и заканчивая самой головой.       Казалось, речь нашла отклик. Ярость в глазах Чонгука померкла, уступая место холодному, вычислительному блеску. Веки дёрнулись, а уголок губ изогнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.       — Ты снова затеял нечестную игру, Тэхён.       — Я хочу сделать всё правильно. Наверняка. Твоя победа будет честной. И моя статья — тоже.       Чонгук коротко прыснул — не от смеха, а чтобы сбросить напряжение. И в тот миг, когда Тэхён решил, что тот отступит, Чонгук, наоборот, резко сократил дистанцию, входя в его личное пространство. Тэхён лишь чуть отклонился назад, но не отступил — не позволил бы себе проиграть и в этом.       — Ты втягиваешь меня в свои манипуляции, — слова обожгли Тэхёна, будто физически опалив кожу. — Если ты снова начнёшь это делать, Ким Тэхён…       — Ты так думаешь? — Тэхён перехватил его взгляд, не моргнув. — Только честно. Ты не веришь мне?       Чонгук, оказавшись в сантиметрах от его лица, замер. Его брови сдвинулись, губы сжались в тонкую ниточку, а глаза лихорадочно выискивали ответ на лице Тэхёна, сканируя каждую черту, каждую микроскопическую реакцию.       — Если ты мне не веришь, — Тэхён выдохнул эти слова прямо ему в лицо, не отводя взгляда, — то иди. Ищи Юнги. Бей ему морду. Делай что хочешь. Но если между нами нет доверия, у нас ничего не выйдет. Держать не буду.       Мышцы на скулах Чонгука играли, будто он мысленно перебирал все возможные варианты, все пути, ведущие отсюда. Его взгляд, всё ещё пристальный, медленно сместился с глаз Тэхёна на его губы, затем снова поднялся вверх — и в нём что-то надломилось.        Он уступил.       — Почему ты это делаешь, — выдохнул он так тихо, что его слова почти поглотил городской гул, — Рискуешь всем. Бросаешь свою работу. Ты сумасшедший.        — Не могу остановиться, — Тэхён говорит совершенно искренне, — Мы в этом похожи, разве нет?       Чонгук протянул телефон, и Тэхён взял его, но тот не спешил отдавать. Холодные пальцы тронули его горячие, как Чонгук смог сохранить в себе тепло — загадка.       — Я выйду в октагон не для UFC.       — Я знаю.       — Я выйду, чтобы они все вспомнили его имя.       — И твоё, — Тэхён сказал мягко, но не позволяя возразить. — Твоё имя — Чон Чонгук. А не Гвисын.       Чонгук отпустил телефон, и хрупкая нить их касания оборвалась. Тэхён ощутил, как глубоко внутри, в самых потаённых уголках тела, пробежала дрожь — от собственной смелости и от электрического отклика, который она вызвала. Они давно не стояли так близко. Даже если между ними не осталось и миллионной доли прежнего чувства, память упрямо подкидывала самые яркие и самые горькие воспоминания о нём.       Лучше бы он отошёл, — промелькнуло в мыслях у Тэхёна. Лучше бы он не затягивал этот миг. Потому что Тэхён может понять всё неправильно. Принять этот долгий, безоружный взгляд и сбивчивое дыхание за начало оттепели, за первый хрустальный звон тающих ледников между ними.       — Знаешь, наша предыдущая встреча на крыше была намного приятнее.       Голос Чонгука прозвучал тихо, почти задумчиво, без намёка на укор. И в этот миг Тэхён сам стал этим ледником — огромным, холодным массивом, в глубине которого что-то громко, с оглушительным треском, сдвинулось с места. Не под летним зноем, а под лучом зимнего, ещё холодного, но уже такого живого солнца.       Тэхён не мог найти, что ответить. Любой звук мог разрушить эту хрупкую, новую структуру тишины, что возникла между ними. Трещина, пролегшая через всю его душу, зудела особенно сильно, и несказанные слова сбивались в ком где-то в районе горла. Ему нужно было только открыть рот, но настолько элементарное движение стало невыносимо трудным. Ещё труднее от того, что Чонгук, почему-то, ждал. Не уходил, хотя должен был. Тэхён чувствовал, что вот-вот уронит свою маску равнодушия — и уронит её только от этого терпеливого, неотступного внимания.       Его губы позорно и предательски дрогнули, когда в карих глазах он увидел не терпение, а ожидание. И надежду.       Тэхён вдохнул так глубоко, что рёбра заболели, прежде чем начать:       — Чонгук, я…       — Наконец-то! — Тишина треснула и разлетелась на осколки, едва её нарушил оглушительный хлопок балконной двери и голос Хосока. — Я все столы в казино обыскал, думал, лежишь где-то с черепно-мозговой и не можешь на помощь позвать.       Мгновение, висевшее между ними, лопнуло, как мыльный пузырь. Они с Чонгуком обернулись практически одновременно — Хосок отряхивал свой пиджак, явно замёрзший и раздражённый. Его блуждающий взгляд наткнулся на Тэхёна — и остановился, резко сменившись с досады на ошеломлённое узнавание.       — Ты… — Хосок произнёс не вопросительно, а констатируя странный факт, словно проверяя, не галлюцинация ли это. — Ты тоже тут.       — Я уже ухожу, — быстро парировал Тэхён, и в его голосе не осталось и следа от той хрупкости, что была секунду назад. Маска была надета обратно, щёлкнув, как затвор.       Чонгук попытался что-то сказать, но Тэхён, не глядя на него, резко перебил, обращаясь к нему же:       — Я надеюсь, мы договорились?       Чонгук застыл, ошеломлённый этой внезапной, деловой холодностью.       — Договорились о чём? — Хосок вклинился между ними, его взгляд метнулся с одного на другого, пытаясь расшифровать эту странную сцену.       Тогда Тэхён протянул руку для рукопожатия. Хосок скользнул взглядом по его ладони, затем снова уставился на Чонгука. Тот к тому времени уже полностью вернул себе каменное, непроницаемое выражение лица.       — Договорились, — их руки сомкнулись в крепком рукопожатии, и Тэхён едва сдержал лёгкий толчок, когда Чонгук почти незаметно потянул его к себе. — Спокойной ночи.       — Увидимся на конференции, — Тэхён высвободил свою руку. Кожа на запястье горела полосой — там, где на мгновение задержался палец Чонгука.       — Обязательно.       — Хоть бы написал, что приедешь, — Хосок сказал задумчиво, проследив их движения глазами, — мы бы тебя встретили.       — Не хотел беспокоить, — Тэхён коротко улыбнулся и слегка сжал плечо ошарашенного Хосока перед тем, как развернуться к выходу. — До встречи.       Он готов был поклясться, что чувствовал взгляд Чонгука, прицельно горящий у него в затылке, пока дверь не закрылась за его спиной, наглухо отрезав его от ледяного балкона. И в последнюю секунду, прямо перед тем, как створки сошлись, он успел услышать возмущённый голос Хосока:       — Ты же клялся, что никогда не пойдёшь на эту сраную конференцию!       Дверь захлопнулась. Тишина коридора, тусклая и безликая, обрушилась на Тэхёна после неонового неба смотровой площадки. Он прислонился к холодной стене, позволив себе на секунду закрыть глаза. В ушах ещё стоял гулкий отзвук хлопка, а на запястье по-прежнему горела полоска кожи, которую очертил Чонгук. Тэхён медленно разжал ладонь и посмотрел на неё, как будто мог разглядеть там отпечаток их договора.        Он никогда не бывал на настоящей пресс-конференции перед боем. Там, где два соперника, что на дух не переносят друг друга, будут вынуждены сидеть совсем рядом под вспышками камер. Где организаторы и верхушка UFC будут смотреть на них не как на людей, а на биржевые активы. Где море журналистов, включая его самого, превратится в единый организм, голодный до скандала, до ярких эмоций, до крови ещё до того, как она прольётся в октагоне.       Раньше бы Тэхён сжался от одной этой мысли. Сейчас же он чувствовал, как по спине пробегают мурашки — но не от страха, а от предвкушения. Он смотрел на эту будущую арену не как жертва, а как тактик. Он знал её ловушки, знал правила. И впервые был готов не просто наблюдать, а стать частью спектакля.       Уголки его губ сами собой поползли вверх. Это не была улыбка облегчения или вежливая маска, а настоящая, почти дерзкая улыбка.       Что ж, — подумал он, отталкиваясь от стены и направляясь прочь, в гулкое эхо коридора. — Всё бывает в первый раз.