Тавромахия

Любовь — одновременно клинок и рана.

(и швы на ней)

      Гул зала был слышен даже через плотные стены. Камеры щелкали вспышками почти безостановочно, хотя на сцене еще никого не было. Чонгук прислонился спиной к твердой спинке кресла, прикрыл глаза, пытаясь хоть так оградиться от навязчивого шума. Вокруг сновали люди, смысл их работы был ему непонятен, звучали обрывки далёких и пустых разговоров. Тело зудело раздражением. Он чувствовал себя так, словно ему на голову надели пчелиный улей, и теперь всё вокруг сливалось в оглушительный, белый шум.       Чонгук глянул на часы. Конференция задерживается на минуту.       Мысли снова, против воли, уносили его назад. К балкону, где его обдавало холодом ночного города. К Тэхёну, который стоял в метре от него. К тому, как в карих глазах на мгновение блеснул свет, как дрогнули веки, и иллюзия спокойствия треснула, открывая готовность сказать что-то важное. Слова тонули в гуле машин внизу. Или этот гул был только у Чонгука в ушах. Он снова и снова возвращался к той едва уловимой перемене в лице Тэхёна, и чем чаще вспоминал, тем сильнее верил: ему не показалось. Надо было догнать его тогда. Дождаться, пока тот выговорится.       Но боль, которую Чонгуку нанесли его действия, эгоистично приковала к месту. Чонгук хотел, чтобы Тэхён сказал сам. Без того, чтобы того хватали за руку и требовали. Наверное, Чонгук и впрямь не изменился. Остался тем же эгоистом.       Чонгук выпрямился в кресле, выныривая из мыслей с усилием пловца.       Чем дольше пережёвываешь собственные чувства, тем эмоциональнее становишься. А эмоции сейчас были смерти подобны. Он обещал держать себя в руках. Для этого нужно было отбросить все мысли. Очевидно, что от Чонгука сегодня ждали приступа ярости. И Сан постарается эти ожидания оправдать.       Но Чонгук должен был остаться равнодушным и холодным, прямо как Тэхён пару дней назад. Обратиться в камень. Не только ради собственного достоинства. Ради их договора. Чонгук глубоко вдохнул, уставившись в потолок.       Снова поверить Тэхёну.       Ему под ноги кладут грабли, на которых уже есть вмятина от его лба, а он готов прыгнуть на них снова.       Чонгук выдохнул и поразился собственным мыслям. Не было ни одного разумного объяснения, почему его сердце билось чаще не от злости, а от этой дурацкой, размягчающей всё внутри нежности.       Наверное, потому что оно ему больше не принадлежало.       — Подправим макияж?       Молодой парень с кисточкой в руке присел на соседнее кресло, и Чонгук невольно вернулся в шумную реальность.       — Какой макияж?       — Перед началом конференции, — гример покрутил пушистой кисточкой в воздухе, — Чтобы в кадре не было видно синяков под глазами. Плохо спите, да? Он сочувственно улыбнулся и быстрыми движениями постучал кисточкой о дно баночки, набирая косметику. Чонгук слегка нахмурился, не сразу подобрал слова, но работник принял молчание за согласие, и в следующую секунду лица коснулся колючий ворс.       Чонгук мотнул головой, избегая кисти, и встретил непонимающий взгляд:       — Как же…       — Парень, я не крашусь.       — А как же синяки…       — Не заставляй меня повторять, — Чонгук внутренне уже нарушил данное себе обещание оставаться холодным как айсберг и непоколебимым, как скала, — Еще хоть раз ткнешь мне в лицо…       — Спасибо за вашу работу, — Хосок возник позади гримера, и дружелюбно положил тому руки на плечи, — Но синяки это часть образа. Знаете же, они украшают мужчину.       Тот, успевший немного растеряться, успокоился от слов Хосока и поспешил уйти.       Чонгук резко выдохнул и опять откинулся на кресло, убирая руки за голову.       — Ты вышел из себя еще до конференции, и смотри кто тебя победил.       — Я не вышел из себя.       — Вижу. Ты спокоен как большая река. А я в ней как лодочка.       Чонгук зыркнул на него, и отвёл взгляд в потолок.       — Долго мне еще здесь торчать? — Чонгук сказал на выдохе, и друг посмотрел на экран телефона:       — Сан еще не приехал, потому конференция задерживается.       Чонгук сдержался чтобы не выругаться. Он хотел покончить со всем этим как можно быстрее, но даже своим отсутствием Сан умудряется вывести из себя.       — Послушай, — Хосок хлопнул его по бедру и заставил встретиться взглядами, — Что бы он там ни говорил, запомни: Сану не нужна «победа» в споре с тобой, или с журналистами. Ему нужна твоя реакция. Придешь в ярость, перевернешь стол, дашь ему по лицу — он будет на седьмом небе. Шоу должно продолжаться. Но тебе в нём участвовать необязательно.       Чонгук поморщился. Накануне Намджун советовал представить, что Сана накрыло огромным аквариумом с толстыми стенами. Пусть всё, что тот скажет, будет лишь беззвучным движением губ за стеклом, искаженным толщей воды. Ни одного слова, только пузыри злости, лопающиеся и исчезающие бесследно. Намджун вообще был мастером по таким психологическим уловкам. Должно быть, проходил какие-то курсы, чтобы получить доступ к работе учителем.       — Это не первая моя конференция, Хосок.       — Именно поэтому я и говорю про эмоции.       — Мне уже не двадцать лет. Поверь, сейчас я контролирую себя намного лучше, чем раньше.       Хосок смерил его скептическим взглядом.       — Надеюсь, это ирония. Потому что если нет — у тебя слегка снижена критика к собственному состоянию.       Стрелка часов на запястье указывала на пятнадцать минут девятого.       — Я не сказал, что полностью контролирую. Я сказал что делаю это «лучше».       Хосок скривил губы. Слова были излишни.       В их словесной перепалке не было раздражения. Напротив, этот короткий, колкий обмен чем-то успокоил Чонгука — как холодный компресс на горячий лоб. Он не решился бы сказать это вслух, но где-то под грудной клеткой, в той самой точке, где обычно копилась ярость, теперь тлела тихая, неловкая благодарность. Ему чудилось, что в сарказме Хосока звучал уже не голос расчётливого хозяина «Анклава», а что-то иное. Что-то похожее на заботу. Чонгуку всё чаще мерещились оттенки там, где раньше был лишь чёрный и белый.       — Хосок, спасибо.       Хосок сам, кажется, не ожидал такого резкого поворота.       — Не было подходящего момента поблагодарить, поэтому, говорю сейчас. Одному мне было бы намного труднее.       Откровение заставило Хосока помолчать несколько секунд. Он как будто бы искал намеки на то, что Чонгук шутит или, более вероятно, окончательно тронулся головой. И, видимо, не найдя их, смягчился. Морщинки на лбу разгладились.       — Без проблем. — Хосок положил руку на заднюю сторону его шеи и мягко сжал, — Всё-таки, благодаря тебе, я купил себе квартиру в Сохо. Чонгук коротко посмеялся.       — Намджун потерялся в поисках кулера, — Хосок встал, перед этим ощутимо хлопнув Чонгука по плечу, — Пойду спасу его. Не скучай. Вместо ответа Чонгук молча кивнул, рассматривая, корпус часов. В этом коротком моменте растворилось и раздражение, и навязчивые мысли. Может, ему и впрямь не стоит так упорно избегать общения. Открываться миру всё еще сложно, но кроме разочарования, в нём точно еще осталось что-то хорошее и даже исцеляющее. Но сентиментальная пауза оказалась недолгой. Чонгук почувствовал как в личное пространство бесцеремонно вторглись, над ним остановилась высокая фигура, заслоняя бледный свет лампы в потолке.       — Ну что, готов к нашему маленькому шоу?       Отвращение, густое и смолистое, поднималось к горлу от одного лишь звука его голоса. Ким Сокджин. На людях его улыбка была шире, а голос — приветливее. Липкая маска.       Чонгук не поднялся со своего места, оставаясь сидеть в той же расслабленной позе. Он не отвел взгляда от пустого стула напротив.       — Ваш мальчик опаздывает.       Сокджин тихо рассмеялся.       — Что поделать, это черта всех суперзвезд. — голос звучал всё так же снисходительно. — Сам понимаешь.       Пауза была насыщена ядом. Чонгук всё же посмотрел на него, встречая надменную насмешку. Конечно, он всё понимал. А Сокджин удивительно злопамятный человек, раз столько лет обижается на Чонгука за пару опозданий. От обид, видимо, столько морщин на лице.       — Мне плевать, — он нехотя поднялся со своего места, поравнявшись взглядом с президентом, — Через десять минут его здесь не будет — я уезжаю. Не собираюсь тратить своё время.       Улыбка Сокджина не сползла, лишь немного надломилась, стала ехиднее.       — Как сурово. Неужели не сделаешь поблажку? — он намеренно протянул слова, понизив голос. — Помня нашу старую дружбу?       Воздух между ними напрягся, как струна. Чонгук почувствовал, как мышцы спины непроизвольно свело.       — Поверь, — его собственный голос прозвучал низко и ровно, — с памятью у меня всё в порядке.       В миг, когда тишина между ними грозила взорваться, к Сокджину стремительно подошёл ассистент и что-то прошептал на ухо. Президент остался бесстрастным, но Чонгук уловил в его глазах секундную вспышку раздражения. Затем Сокджин снова обратился к нему, расплываясь в широкой, показной улыбке для собирающихся вокруг свидетелей.       — Наша звезда всё же соизволила появиться. — Он похлопал Чонгука по плечу, жестом, полным фальшивого панибратства. — Пора начинать.

🥊🥊🥊

      Тэхён покрутил в руке пластиковый пропуск, без интереса рассматривая буквы собственного имени. Напечатанное жирным курсивом, оно смотрелось как обвинение.       — Ким Тэхён?       Тэхён лишь кивнул, следя, как палец охранника скользит по экрану. Он рассчитал всё точно: опоздание на тридцать минут должно было стать его прикрытием, позволить раствориться в толпе. И оно сработало — пресс-конференция явно задерживалась.       Взгляд, поднявшийся на него из-за стойки, вдруг лишился автоматизма. Охранник сузил глаза.       — Вы... тот самый Ким Тэхён?       Сердце ёкнуло, в висках застучало. Вопрос заставил растеряться на секунду.       — В каком смысле?       Мужчина недоверчиво осмотрел его с ног до головы.       — Тот, что про «Гвисына» писал…       — О, вы про это, — Тэхён отмахнулся, в голосе прозвучала нарочитая легкость. — Нет, я не он. Однофамилец.       — А кого представляете?       — Сам себя, — Тэхён забрал пропуск слишком быстрым движением. — У меня личный блог.       Не дожидаясь новых вопросов, он поспешил протиснуться в полумрак зала, оставляя за спиной тяжёлый, недоверчивый взгляд.       Тэхён не знал, чем ему грозило быть узнанным охранником или кем-либо другим, но проверять не хотелось. Ему было достаточно одного полуночного свидания с Юнги, и повторять его он не хотел.       Зал гудел скучающей, равнодушной толпой. Жужжание голосов, шелест одежды, щелчки камер — всё сливалось в один непрерывный фон, и паре опоздавших журналистов никто не уделил ни малейшего внимания. Тэхён пробирался к своему месту в третьем ряду, задевая чужие выставленные колени.       Опустившись на жёсткий пластиковый стул, он сделал вид, что погружён в изучение программы. Обрывки чужих разговоров — о коэффициентах, ставках, скандалах — отскакивали от него, как горох от стены. Ему хватало собственного внутреннего монолога, звучавшего куда громче и безнадёжнее.       Механически, почти не глядя, он достал из внутреннего кармана пиджака старый блокнот в потёртой чёрной обложке. Кожаный переплёт был шершавым на ощупь, знакомым до боли. Он не открывал его с тех самых пор, как уехал из Нью-Йорка. Несколько пустых страниц в конце казались белым пятном, оазисом забвения. Но прежде чем дойти до них, палец наткнулся на шероховатость карандашного штриха.       Тэхён замер. На предпоследней странице, небрежно и наскоро, была набросана спина. Лопатки, напряжённые мышцы спины, и на этом фоне — чёрные, зловещие пятна. Не штриховка, а именно пятна. Синяки. Его собственная попытка запечатлеть то, что нельзя было сфотографировать. Он кашлянул, как будто в горле заперся тот самый клубный воздух, густой от пота, крови и лжи, и резко перевернул хрустящую страницу.       Было странно и почти невыносимо — держать в руках артефакт из той жизни. «Анклав», репортаж, «Гвисын» — всё это было сном, приснившимся другому человеку. Он закрыл блокнот, ощущая, как воспоминания пытаются прорваться сквозь стену отрешенности. Это больше не имеет к нему никакого отношения. Пальцы всё ещё чувствовали шершавость бумаги, испещрённой его же почерком, который теперь казался незнакомым.       Оглушительный аккорд промо-ролика вырвал Тэхёна из мыслей. Он вздрогнул и поднял голову, но сцену почти не было видно — впереди вставали, поднимали камеры, загораживая обзор стеной спин и плеч.       На гигантском экране за пустым столом вспыхнул постер. Классическая композиция: два бойца, замершие в агрессивной стойке, с идеальными телами и вызовом во взгляде. Тэхён встал, уперся ладонями в спинку чужого стула, чтобы разглядеть лицо Чонгука. Что-то было не так. Несмотря на воинственную позу, черты лица казались... слишком мягкими. Расслабленными. В голове не складывался пазл: Чонгук, добровольно позирующий для этого глянцевого спектакля? Он прищурился, и мозг выдал ответ: на предплечье не хватало паутины свежих татуировок. Тэхён помнил эту вязь до самых мельчайших деталей. UFC использовали старый снимок. Он усмехнулся своей догадке. Вытащили из архива образ «звезды» пятилетней давности, потому что новая версия оказалась несговорчивой.       На сцене засуетились: техники меняли микрофоны, проверяли петлички. Кто-то вынес на бархатной подушке массивный золотой пояс и с почти религиозной торжественностью водрузил его в центр стола. Зал ответил на это вспышкой сотен камер и нарастающим гулом. Спектакль вот-вот начнётся.       — Странно, что для этого боя вытащили пояс, — раздался чёткий, слегка насмешливый голос рядом. Тэхён обернулся. — У Сана ещё нет титула, а Чонгук официально его лишён. Получается, символ без смысла.       Женщина на соседнем месте до этого момента была поглощена телефоном, сливаясь с толпой. Теперь же она привлекла внимание. В глаза сразу бросились губы — ярко-алые, подведённые с безупречной резкостью. Они казались искусственными, словно вырезанными из картона.       Она закинула ногу на ногу, но не сделала ни малейшего движения, чтобы встать, в отличие от подскочивших вокруг репортёров. Со стороны можно было подумать, что ей это зрелище смертельно наскучило, если бы не фанатичный, холодный блеск в глазах. Или это просто бликовали в них крошечные отражения экрана, будто она и сама была частью цифрового шоу.       — Вы так думаете? — Тэхён откликнулся, намеренно сделав голос плоским, почти наивным. Ему нужно было прощупать почву, понять, кто перед ним: просто циничный зритель или инсайдер. — Мне кажется, это прагматичный подход. Титульный бой принесёт больше хайпа, больше ставок, больше продаж. Обычный маркетинг.       Женщина тихо фыркнула, и её плечи содрогнулись в легкой, изящной дрожи — немом смехе над его простодушием. — Милый, они не прагматики. Сокджин просто нашёл способ подарить Сану игрушку, о которой тот плакал два года. — Она медленно склонила голову, и её алые губы растянулись в улыбке. — Вот и вся история.       Её снисходительный тон не задел Тэхёна. Она озвучивала его собственные мысли.       — Я бы не сказал, что бой с Чонгуком — лёгкий способ заполучить пояс, — парировал он, держась немного отстранённо.       — Ах, милый, поверь моему опыту, — она махнула рукой с идеальным маникюром, — Если бы в этой фабрике грёз всё решалось навыками, а не правильно подписанными бумагами и вовремя запущенными слухами, у них не было бы и десятой доли своего оборота. Здесь продают не спортивные достижения, а нарратив. А сегодняшний нарратив — это красивая передача короны.       Пока она говорила, Тэхён бегло окидывал взглядом зал. Люди стояли в проходах, теснились у стен — ажиотаж был таким, что работникам приходилось вносить дополнительные стулья. Эти стены явно не привыкли к такому наплыву посетителей.       — Не думаю, что передача будет «красивой», — бросил он, не глядя на неё.       — Ну, красота понятие субъективное. Но сам процесс вне конкуренции. Раненый старый вожак, затравленный стаей, против молодого и голодного наследника. Сюжет вечен. Прямо из томика Шекспира.       В желудке у Тэхёна всё сжалось от её пошлого цинизма. Он медленно повернул к ней голову, словно не веря своим ушам. На её лице не было и тени смущения — лишь гладкая, самодовольная маска, отполированная до зеркального блеска. Она будто говорила не о живых людях, а обсуждала сюжет средненькой книжки.       Типичная стервятница из глянцевого журнала.       — Ваша точка зрения, — сказал он, тщательно отбирая слова, будто обходя минное поле, — ничем принципиально не отличается от точки зрения организаторов этого спектакля.       В его голосе не было злобы, Тэхен лишь спокойно озвучил свой вывод.       Женщина отвела свой взгляд от телефона и медленно, как объектив камеры, навела его на Тэхёна, приподняв тонкие брови. В её глазах заплясали огоньки азарта. Видимо, Тэхён развлекал её своими разговорами.       — То, что вы находитесь здесь, не сильно отличает и вас от меня, верно? — Её голос потерял медовые обертоны, стал ровным и прозрачным, как лёд. — Во всех нас есть толика лицемерия, верно, Ким Тэхён?       Воздух вырвался из его лёгких тихим, неслышным свистом. Вопрос «Откуда вы знаете моё имя?» застрял в горле и так и не прорвался наружу, растворившись в леденящем понимании: каким-то непостижимым образом она его узнала.       Женщина легко пожала плечами, наслаждаясь мгновением своего абсолютного превосходства. Её улыбка теперь казалась не просто самодовольной, а властной — она только что мягко, но неоспоримо победила в споре.       Повисшее напряжение былo грубо разорвано объявлением:       — Дорогие гости и представители прессы, прошу занять места. Наша пресс-конференция начинается.       Тэхён молча опустился на стул, ощущая её присутствие теперь как пятно угрозы в полуметре от себя. Он больше не мог игнорировать её, как случайного соседа. Она наклонилась к нему, и её парфюм — холодный, дорогой, с горьковатыми нотами — на мгновение перебил запах пластика.       — Не беспокойтесь, я никому не открою ваш маленький секрет, — прошелестела она, касаясь рукой его плеча.       — Вы сама любезность, — отозвался Тэхён, никакой благодарности в его голосе не было.       Она тихо усмехнулась, отстраняясь.       Высокий мужчина в безупречном костюме-двойке цвета антрацита вышел из-за кулис, и зал взорвался не просто аплодисментами, а грохочущей волной приветствия. Его не представляли. В этом мире он был иконой, а иконы не нуждаются в предоставлении. По рядам побежал возбуждённый шёпот. Фотографы, как по команде, ринулись к барьеру, снова заслонив собой всё, кроме верхней части сцены.       Сокджин неторопливо прошёл к центру длинного стола, где сияла табличка с его именем и титулом «CEO». Он замер, положив ладони на стол, и окинул зал взглядом хозяина, осматривающего своё имение. Сдержанная улыбка, несколько коротких кивков в зал. Он давал возможность насытиться своим образом, позируя для бесконечных щелчков камер, которые трещали как цикады.       — Я прошу прощения у прессы за долгое ожидание, — его голос чёткий, ровный, — Если все готовы, то без лишних предисловий, давайте начнём нашу конференцию.       Поверх нарастающей музыки прозвучал записанный голос объявляющего:       — Добро пожаловать на пресс-конференцию UFC 318! Мы находимся в культовой Ти-Мобайл Арене, Лас-Вегас! Первый на сцене — суперзвезда из Азии, Золотой Дракон из Кёнсан-Намдо, номер один своего дивизиона, Чхве Сан!       На экране показали бойца, идущего к сцене. Его лицо было почти скучающим, без привычной улыбки. В одной руке он держал запечатанную бутылку виски, через плечо был перекинут чемпионский пояс.       — Хвастается временным чемпионством, — шепнула соседка-журналистка.       Тэхён увидел, как Сан вышел на сцену, не удостоив толпу ни единым взглядом, пожал руку Сокджину и поставил бутылку на стол, демонстративно повернув этикеткой к камерам.       — Еще и алкоголь свой рекламирует, судя по всему, — Тэхён приподнял брови.       Женщина лишь коротко рассмеялась в ответ.       Появление Сана вызвало в зале беснование. Люди вскакивали с мест, рукоплескали, скандировали его дурацкое прозвище. Сан и правда был суперзвездой. Его встречали громом аплодисментов, и одобрительные возгласы слились в протяжный, густой гул. Самому бойцу, по крайней мере внешне, было плевать. Он перебрасывался словечками с кем-то на первых рядах и посмеивался над собственными шутками. Тэхён отметил, что тот выглядел осунувшимся по сравнению с тем вечером в клетке «Анклава».       Невольно вспомнился тот последний вечер — без ярких огней и высоких потолков, но с удивительно похожей атмосферой. Видимо, фанаты боев были одинаковы везде, вне зависимости от уровня организации. Здесь их сдерживала лишь условная формальность обстановки — охрана даже не шевельнулась, глядя, как люди вскакивают и слишком бурно выражают восторг. Президента это, похоже, тоже нисколько не волновало. Напрашивался очевидный вывод: такой фанатизм был организации только на руку.       — Шестого декабря Чхве Сан встретится в октагоне со своим оппонентом! — снова раздался голос диктора, и шум в зале не думал стихать. — Он вернулся…       Голос почти утонул в новой волне гула. На этот раз Тэхён отчетливо почувствовал: в этом гуле не было одобрения.       — Двенадцать боёв, ноль поражений! Неоспоримый чемпион, лишенный титулов, ушедший непобеждённым…       У Тэхёна сердце будто провалилось. Возникло странное чувство, будто он видит незнакомца, о котором слышал слишком много. Чужого и одновременно бесконечно близкого. На экране у Чонгука были резкие скулы, которых Тэхён не разглядел в полутьме тогда, но контрастный свет подчеркнул всю его худобу. Взгляд казался спокойным, однако на лице залегли глубокие тени. Глаза лишь на миг устремились прямо в объектив, будто случайно.       — Чон Чонгук!       Имя встретили оглушительным свистом.       Музыка взвилась ещё громче, а охрана наконец ожила, размашистыми жестами призывая публику занять места. Чонгук появился на сцене в чёрной футболке и чёрных джинсах, сразу создав резкий контраст с нарядом Сана. Тот щеголял в пёстром пиджаке, а на руках и запястьях у него блестели драгоценные камни. Оба замерли на сцене, разделённые несколькими метрами и фигурой Сокджина. Их взгляды намертво сцепились. Они застыли на мгновение. Сан сделал шаг вперёд первым, и Сокджин предусмотрительно раскинул руки, блокируя сближение.       Сан смотрел, насмешливо вскинув брови, и упрямо двинулся было вперёд, что-то говоря.       Тэхён глубоко вдохнул, наблюдая, как Чонгук буравит взглядом Сана. Но не делает ни шага. Чонгук смотрел без ненависти, но спокойнее от этого не становилось. Такой равнодушный, пустой взгляд не давал угадать, чего от него ждать. Чонгук смотрел на Сана, как кот смотрит на жужжащую назойливую муху, когда инстинкт велит заставить её замолчать раз и навсегда.       Сокджин, не убирая рук, потянулся к микрофону:       — Ладно, ребята, сохраним пыл для октагона. Давайте все займём места и не будем заставлять прессу ждать.       Сан пренебрежительно дёрнул плечом, бросил ещё одну реплику и только тогда плюхнулся в своё кресло. Сокджин рассмеялся в ответ, а Чонгук остался равнодушным.       Тэхён не мог взять себя в руки. Его накрыло волнение, которого раньше не было. Пальцы впились в блокнот, нервно перелистывая страницы, потом схватились за ручку, он покрутил её, сунул в карман. Затем скрестил руки на груди, словно пытаясь сдержать тремор, но тут же снова ухватился за ручку. По коже побежали мурашки, в зале будто резко похолодало. Тэхена начало бить мелкой, предательской дрожью.       Чонгук был неузнаваем.       Может, дело в расстоянии? Но даже в полутьме «Анклава», даже в маске, тот Чонгук не выглядел таким… выжженным. Таким пустым. От одного его вида, от этой каменной неподвижности, по спине Тэхёна бежал мороз. В голове, против воли, вспыхивали кадры, ранящие своей чёткостью: приоткрытые в полутьме губы, мурашки на собственной коже под чужими пальцами, тёплое, татуированные запястье в его ладони. Как Тэхён мог? Как он смел чувствовать всё это — трепет, жар, нежность — и при этом врать? Врать каждым вздохом, каждым прикосновением, каждую встречу, бесконечно врать? Использовать.       Живот скрутило от неприятной боли. Блокнот выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим шлепком рухнул на пол.       — Первый вопрос, — голос журналиста донёсся до него сквозь вату, — наверное, самый ожидаемый. Чонгук, никто не видел твоей подготовки. Ни тизеров, ни фото со спаррингов. Скажи честно, ты вообще готовился?       По залу прокатилась волна сдержанных смешков. Чонгук медленно, почти лениво, поднял микрофон. Он опёрся локтями о стол, свободная рука покоилась на противоположном плече — поза закрытая, отстранённая, почти пренебрежительная.       — Можешь быть уверен, — его голос прозвучал низко, без единой вибрации, — я готов.       Чонгук говорил без пафоса, таким тоном, будто сообщал что съел на завтрак. Такой лаконичный, ледяной ответ не удовлетворил зал, он оскорбил его.       — Есть мнение, что ты специально скрываешь свои тренировки, чтобы не показаться менее подготовленным на фоне Сана?       Чонгук беззвучно рассмеялся, его плечи приподнялись, и он обернулся на Сана. Тот, до этого демонстративно жующий жевательную резинку, подарил ему широкую улыбку.       — Нет, я просто не так фотогеничен, в отличие от него.       Журналист засмеялся, и показалось, что атмосфера слегка смячилась. Сокджин дал знак, чтобы очередь у микрофона продвигалась.       Несколько неинтересных вопросов про ожидания от боя, про гонорары, которые у Тэхена не вызвали никаких чувств. Он и вспомнить бы их не смог, если бы попросили. Все это время его взгляд был прикован к Чонгуку и ловил каждую перемену на лице, хоть их было и не очень много. О чем он думает? Он устал? Чонгук точно не хотел участвовать во всех этих конференциях, но все равно сидит здесь и терпит общество презираемых им же людей. Его заставил сюда прийти контракт или что-то другое?       У микрофона появился новый человек, представился, назвав какое-то издание и заговорил с сильным испанским акцентом:       — Сан, когда ты записал то видео, с твоей стороны это была намеренная провокация? Ты хотел спровоцировать Чонгука на бой?       Сан скривил рот в подобии улыбки, кашлянул и ударил пальцем по микрофону:       — Раз-раз, — произнес он, оглядывая зал, тот восторженно визжал, — Слушайте, ребята, в первую очередь хочу сказать вам спасибо за вашу бешеную поддержку, для меня это очень многое значит. Если бы не вы, меня бы здесь не было.       Искренний или нет, но Сан умело настраивал аудиторию лояльнее к себе. Сокджин покивал, делая пару одобрительных хлопков в ладоши, из зала донеслись одобрительные восклицания.       Сан кивнул, замолкнув и позволив фанатам пошуметь в его честь.       — Но возвращаясь к вопросу, — он протянул раскрытую ладонь в сторону журналиста, — Нет, я просто выразил свое мнение. Меня спросили, я ответил.       — Тебя спросили о слухах, что ты проводил бой с Чонгуком в Нью-Йорке, в подпольном клубе.       — Да, ну, я ведь сказал что это не слухи, а правда. Прости Джин, — он рассмеялся, — Знаю, ты не в восторге.       — Что было, то было, — Сокджин дипломатично улыбнулся, разводя руками.       — В общем да, было и было. Правда ведь, мой друг?       Сан сделал особый акцент на последнем слове и навис над столом, заглядывая на противоположный край. Чонгук поднял брови, и поднес микрофон к губам:       — Я думал, ты не любишь вспоминать о том бое?       Слова немного отрезвили Сана, но он не подал виду:       — Кто старое помянет, тому глаз вон, — фальшиво-дружелюбно засмеялся он, и вернул свое внимание журналисту, — Ладно. Я ответил на твой вопрос?       — У меня есть еще один, — сказал он, и микрофон уловил шелест бумаги, — Насчет твоих слов о подготовке Чонгука. Ты сказал, что он в плохой форме. Чонгук в своём видео сказал, что «таскал тебя по матам». Так где правда?       Сан открыл рот, но оглушительный писк резанул по ушам — Сокджин повернул к себе свой микрофон и резко прервал попытку ответить:       — Оставим спекуляции по поводу боя, не относящегося к UFC.       — Но это прямое несоответствие в словах…       — Следующий вопрос, — требовательно произнёс Сокджин, и очередь пришла в движение.       Тэхен посмотрел на Чонгука, тот крутил в руках свой микрофон, как будто рассматривал надписи спонсоров на нем. У самого Тэхёна внутри все чесалось от несправедливости, сейчас Чонгук был просто обязан сказать хоть что-то, но он молчал. Не стал спорить и сидел так, будто разговор его не касался. Но он ведь победил тогда, по крайней мере, это Сан лежал на матах с лужей крови у виска.       Но Чонгук так ничего и не сказал.       От несправедливости сводило скулы. Сокджин, ясно давал понять, кто сегодня главное блюдо, не позволял прозвучать ни одному вопросу, порочащему репутацию Сана. Зубы заскрипели от злости, Тэхен запахнул пиджак и откинулся на сиденье. Чонгук хоть бы нахмурился для приличия.       — Чего UFC стоило заманить тебя на бой вне турнирной сетки? — блогер из какого-то спортивного портала, тон такой панибратский, будто они с Саном давние друзья, — Недавно ты говорил, что не собираешься драться в этом году.       — Потому что кто-то сказал слишком много гнилых слов про меня, а я не из тех кто будет отмалчиваться и прятаться, — Сан снова повернулся к Чонгуку, в этот раз всем корпусом, и закинул ногу на ногу, — Не мог же я пропустить это предложение мимо ушей? Протащить меня по матам и всё такое. Ты бы постеснялся угрожать так открыто, чувак.       Чонгук же совершенно не двинулся, не повернул головы, и только улыбнулся, какой-то совсем непривычной, отстранённой улыбкой. Тэхён такой ещё не видел. Чонгук улыбался словам Сана, будто слушал не профессионального бойца, а задиру из младших классов с рюкзаком наперевес.       — Ты сказал, «Мне не важно где: Вегас, Сеул…», — Сан не унимался, а как будто сам заводил себя сильнее, — Так вот я перед тобой. Ты же сказал, тебе не важно где, так давай прямо сейчас, покажи на что ты способен. Я же задел твои чувства, ты трус, ты трус и идиот со стеклянной челюстью…       Тирада лилась естественно, без единой осечки. С каждым словом напряжение сгущалось, как смог над городом. Тэхён слышал перешёптывания за спиной, видел, как Сокджин строго смотрел на Сана, но палец президента лишь барабанил по столу — знак позволения. Чонгук же просто прикрыл глаза, словно устав от назойливого жужжания, но улыбка не спадала. Внешне.       Тэхён не верил своим глазам. Как он может так просто сидеть?       Сан запнулся, видимо, сбитый с ритма ледяным спокойствием. Блогер тут же попытался заполнить паузу:       — Хорошо, тогда вопрос для Чонгука… — голос его дрогнул. — Насколько непривычно возвращаться в тренировочный лагерь после…       — После канализации и мусоропровода, — выдохнул Сан, и Чонгук, уже взявшийся за микрофон, медленно положил его обратно. — Скажи, Чонгук? Этот человек пять лет прятался от вопросов, а вы ждете честных ответов? Вы спрашиваете: «Сан, как они заставили тебя выйти?» А вы посмотрите на это наглое рыло…       Чонгук лишь пожал плечами, и с улыбкой развел руками, будто демонстрируя своё «рыло».       — Такие, как он, — Сана уже было не остановить, Тэхён закрыл лицо ладонями. — сделают всё ради славы. Ради последних денег. Ему плевать на спорт, на пояс. Кончились деньги — выполз на свет, да? Денег ты не получишь. Я уложу тебя в первом раунде. Но не переживай, настил тут помягче, чем в твоём «Анклаве». Сука.       Последнее слово, отточенное и злое, вогналось как гвоздь в доски. Микрофон упал на стол с оглушительным стуком. Сан откинулся, лицо его сияло сытым, почти блаженным удовлетворением.       Тэхён перевёл взгляд на Чонгука.       Тот закрыл глаза рукой, и плечи его затряслись в беззвучном приступе смеха.       Сокджин, слегка поморщившись, махнул рукой, приглашая следующего.       И в этот момент Чонгук спокойно, как будто только что не задыхался от хохота, произнёс в микрофон:       — А ты много знаешь о том, какой мягкости настил в «Анклаве»?       — Тебе смешно?! — Сан рванулся вперёд, как на пружине. Сокджин резко опустил руку — стоп-сигнал. — Тебе будет не до смеха в четверг!       — Единственный плохой отзыв о клубе — это дело его рук, Хосок, — Чонгук повернулся чуть влево и посмотрел на первый ряд, Тэхён сквозь гул в ушах услышал взрыв знакомого и заразительного смеха. — Это он жаловался на липкие полы. Видимо, не понравилось влетать в них лбом.       — Давай, обсуди со своим дружком ваш бордель, — Сан потряс рукой в воздухе, в сторону Хосока. — Это будет твой единственный заработок после того, как я…       — Хватит. — Голос Сокджина рассек воздух не повышая тона, но с такой ледяной нотой, что Сан замер. — Двигаемся дальше. У нас не так много времени. Следующий вопрос.       Ладонь проскользила по лицу, Тэхён будто стирал с себя нервозность. Локти опустились на колени, он уже был утомлён этой способностью Сана превращать обычный диалог в какой-то цирк. Он всеми силами пытается заставить Чонгука потерять лицо и сорваться, эта игра была отвратительной и Тэхён ненавидел каждую секунду этого спектакля. Но журналисты должны быть в восторге.       — Чонгук, как вы себя чувствуете, возвращаясь на место своей самой большой ошибки?       Вопрос врезался в тишину, как стрела в дерево. Тэхёну померещился звук дрожащей тетивы.       Чонгук не изменился в лице. Голоса затихли, их сменила осуждающая, неприятная пауза. У Тэхёна зашевелилось гадкое чувство под кожей. Глупо было надеяться, что этот вопрос не прозвучит.       Сокджин молчал. Тэхён сверлил его ненавидящим взглядом. Он был обязан заблокировать этот вопрос, но молчал.       — Скажи, что вопрос не относится к бою, — прошептал Тэхён в сцепленные кулаки.       — Мне тяжело возвращаться сюда, — после недолгого молчания произнёс Чонгук. Его голос прозвучал тихо и задумчиво. Где-то рядом послышались сдержанные хмыканья. — Но я не могу предать память друга и позволить оскорблять его на весь мир. Это мой способ сохранить его имя чистым. Чтобы никто больше не посмел его осквернить.       Повисла тишина. Слова, отчеканенные холодной искренностью, ударили Тэхёна прямо в грудину. Он с силой сглотнул ком, подступивший к горлу, подавив рвущуюся наружу дрожь. Тэхён напряжённо ждал освистываний и возмущенных возгласов, но они всё не наступали. Секунда, вторая, и тишина заполнилась аплодисментами. Сдержанными, робкими, но аплодисментами.       Чонгук поморщился. Он не хотел такой реакции, не искал одобрения. Неискренность была ему противна.       — Спасибо за эту честность, — сказал журналист, уступая свое место.       — Прекрасные слова, — Сокджин обернулся к Чонгуку, и его лицо выражало, неожиданно, удовлетворение.       — Что-то тебя не беспокоила честь Джихо все эти пять лет. И где ты был? Молился за его здоровье?       Зал ахнул, ошеломлённый. Затем послышался протяжный, осуждающий гул, в который тут же врезались одобрительные вскрики. Тэхён обернулся к журналистке. Та лишь приподняла тонкие брови с видом полного невозмутимого спокойствия, её лёгкая улыбка говорила: «Этого и следовало ожидать».       Шум нарастал, неприятный и разрозненный. Чонгук медленно повернул голову к Сану. Тот уже смотрел на него, растянув самый гадкий вариант своей улыбки. Он предвкушал. Ткнул пальцем в сторону Чонгука, что-то прошипев не в микрофон. Чонгук взял микрофон и произнёс, не отводя взгляда:       — Не произноси имя моего брата своим поганым ртом. — Ни один мускул на его лице не дрогнул. — Я пришёл сюда, чтобы уничтожить тебя в октагоне. Не для болтовни.       Если бы не обстановка, Тэхён никогда не подумал бы, что Чонгук может быть зол. В его голосе было столько спокойствия, будто он копил его годами специально для этого момента. Ожидаемого взрыва не произошло, атмосфера в зале постепенно смягчилась. Но Тэхён заметил, как Сокджин скривил губы — будто ожидал большего.       — Для тебя это болтовня, Чонгук? — Сан воскликнул, размашисто махнув рукой и едва не сбросив со стола свой пояс. — У него нет шансов уничтожить не только меня, но вообще кого-либо в этом октагоне. Потому что за пять лет он дрался только с полумёртвыми нью-йоркскими торчками! Его друг в дурацком пиджаке подтвердит…       Сан почти поднялся, чтобы махнуть в сторону первого ряда, но оттуда ему уже красноречиво показали средний палец.       — …А его последняя победа в UFC — победа над юниором, которого он забил до смерти. Когда ты последний раз дрался с настоящим мужчиной, а? Никогда! Все его победы — это прошлое, которым он упивается. Но в четверг я отправлю его обратно в канализацию. У него не останется желания вылезать наружу.       — О чём ты говоришь? — Чонгук перебил его, голос по-прежнему ровный, но в нём появилась стальная жила. — Ты хоть раз побеждал нокаутом? Не считая того раза, когда тебе подсунули парня в два раза легче?       — Не… в два раза?! Он несёт чушь!       — Ваш главный претендент, — Чонгук повернулся к Сокджину, — ни разу не выиграл нокаутом. Это смешно.       Сокджин открыл рот, но перебить Сана было невозможно:       — Я вышибу тебя, Чонгук! Обещаю! Во втором раунде!       — Буду уважать, если доживёшь до него, — Чонгук отодвинул микрофон.       Журналисты жадно ловили каждое слово этой перепалки. То самое шоу, ради которого все собрались в душном помещении и отвалили огромную сумму. Тэхён поискал глазами людей, которые подбегали к желающим задать вопрос с микрофоном в руках, и нашёл одного в паре метров от себя.       Именно в этот момент, откуда-то сбоку, раздался чёткий, академически поставленный голос:       — Чонгук. После той трагедии эксперты говорили о проблеме с неконтролируемой агрессией. Считаете ли вы, что справились с этой проблемой за пять лет? Можете ли гарантировать, что несчастный случай не повторится в октагоне?       Чонгук не торопился отвечать. Его пальцы, лежавшие на столе, едва заметно сжались. Тень скользнула по его лицу, сгладив непробиваемую маску. Сан, глянув на него, присвистнул и закинул руки за голову, устраиваясь на стуле как в кресле. Чонгук медленно потянулся к микрофону, и в этом движении была непривычная для него тяжесть.       — Эксперты понятия не имеют, что тогда произошло.       Ответ Чонгука пришелся аудитории не по вкусу. Тэхён кожей чувствовал растерянность и недовольство.       — И позвольте тогда вопрос вам, господин президент, — тот же голос, не дав паузе разрастись, обратился к президенту, — Вы считаете этичным возвращение в UFC бойца, который не понёс формального наказания за смерть другого спортсмена? Не кажется ли вам, что это ставит под сомнение саму систему безопасности организации?       Сокджин слегка наклонился к микрофону, собранный и невозмутимый.       — Чонгук был отстранён от соревнований на неопределённый срок, который и длился эти пять лет. UFC провело внутреннее расследование, и…       — Но результаты расследования вы не обнародовали, — перебил новый голос. Резкий, нервный, пробивающийся сквозь шум.       Все головы повернулись.       Тэхён стоял, но не помнил, как поднялся. В ушах гудело, а в груди бился какой-то чужой, яростный пульс. Чонгук быстро нашёл его взглядом в толпе. Их глаза встретились на секунду — и на лице Чонгука появилось редкое выражение: шок, вопрос, щель в броне.       — Простите, ваша очередь? — вежливо, но с лёгким шипением в голосе спросил Сокджин.       — Ким Тэхён. Личный блог, — Тэхён вынудил себя говорить громко, чётко, хотя каждое слово обжигало горло. — Вы считаете правильным, что спустя пять лет общественность так и не увидела медицинское заключение о состоянии Джихо до того боя? Мы остаёмся в неведении о ключевых обстоятельствах.       В зале воцарилась гробовая тишина. Даже Сан перестал жевать свою резинку. Лицо Сокджина оставалось гладким, как отполированный гранит.       — Ваш вопрос понятен, — произнёс он без единой эмоции. — И ответ на него уже давался. Заключение является врачебной тайной. UFC, со своей стороны, не имело оснований сомневаться в легитимности допуска Джихо к поединку. Удар был нанесён в октагоне, в рамках правил. Что здесь можно добавить?       Это был стандартный ответ. Но Тэхён не отступил.       — Удар был нанесён в рамках правил, — повторил он, и его голос приобрёл твёрдость. — Но разве забота о здоровье спортсмена — не первостепенная обязанность самой организации? Или достаточно просто сказать «врачебная тайна», чтобы закрыть все вопросы?       Сокджин медленно повернул голову в его сторону. И улыбнулся. Это была не та публичная, светская улыбка, а что-то другое — тонкое, безжалостное, полное холодного презрения к наглецу, осмелившемуся задавать неудобные вопросы. От этой улыбки у Тэхёна похолодело внутри.       — Дальнейшие комментарии по данному инциденту даваться не будут, — отрезал Сокджин. — Благодарю за понимание. К сожалению, наше время истекло.       В зале взорвался ропот возмущения. Кто-то вскочил, требуя продолжить. Но Сокджин уже поднялся, одним плавным жестом отстранив микрофон. Он бросил в зал одну пластиковую улыбку, игнорируя нарастающее недовольство. Его охрана незаметно сдвинулась к сцене.       Шоу было закончено досрочно. И виноват в этом был Тэхён.       Он опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени. Тэхён больше не смотрел на сцену. Но смотреть было не нужно, он чувствовал как на лице горит жгучий, неотрывный взгляд Чонгука.       

🖊️🖊️🖊️

      Тэхён проснулся, когда за окном уже сгустилась темнота. Едва закончилась конференция, он вернулся в номер и провалился в сон, больше похожий на потерю сознания. Надо было собрать волю в кулак и продержаться до вечера, но Тэхён вновь поддался усталости, и теперь до самого утра заснуть не получится.       Впрочем, ночной Вегас нравился ему куда больше, чем дневной. Днём солнце светило так, что яркий свет резал глаза, но ничего не освещал. Тэхён привык к тёмной и холодной зиме, но здесь солнце не собиралось тускнеть, несмотря на минус на термометре. После глубоких, грязных теней Нью-Йорка эта ядовитая яркость казалась кощунством, как грим на лице покойника.       Тэхён не смог бы остаться здесь надолго и вряд ли когда-нибудь сюда вернётся. Этот город был пластмассовым и фальшивым, лишённым души. Духоту и одиночество пустыни не скроешь за бесконечными фасадами отелей, казино и торговых центров.       Даже его отель, роскошный и бездушный, напоминал те самые бесконечные коридоры из фильмов ужасов. Ничего жуткого в нём не было, но слишком яркий свет, горевший посреди ночи, казался чем-то противоестественным. Даже цветы в лобби были искусственными — на их пластиковых листьях не было ни пылинки.       Тэхён корил себя за то, что так и не сел за работу после конференции, но голова была ватной и пустой. Резкость Сокджина можно было списать на раздражение от избитой темы. Но зачем так внезапно обрывать дискуссию? Это смахивало на трусливое бегство. Тэхён не сомневался: ему было что скрывать. Порой уход от ответа говорит куда красноречивее любых слов. Это был как раз такой случай.       Тэхён нажал кнопку вызова лифта и машинально обернулся. Коридор был пуст. Интересно, следит ли за ним Юнги?       Выдох Тэхёна прозвучал глухо в полной тишине.       Конечно, следит. Было бы глупо, если бы он этого не делал. Тэхён почти ничего не знал о Юнги, но был уверен в одном: тот мог быть кем угодно, но только не дураком.       Лифт бесшумно доставил его на тридцатый этаж. Тэхёна встретила не ослепительная яркость, а приглушённый полумрак. Освещение здесь было лишним: вместо потолка над головой нависал огромный прозрачный купол, открывающий чёрный бархат ночного неба. Звёзд почти не было видно. Тэхён запрокинул голову, наблюдая, как по темноте плывут тяжёлые облака. Луна сияла тусклым, одиноким диском — и вот-вот должна была скрыться, поглощённая тьмой.       Когда шея заныла, он опустил взгляд вниз, где мраморный пол обрывался чёрной гладью бассейна. Высокие колонны, будто атланты, держали на себе небосвод. За прозрачной стеной, как мираж, виднелись кривые линии небоскрёбов, мерцали вывески и замерли в ожидании петли американских горок.       Тэхён сделал шаг к воде. Голубая подсветка со дна разрезала толщу на таинственные сегменты. Здесь, в этой прохладной тишине под куполом, дышалось легче, чем в душном номере. По коже пробежали мурашки.       Где сейчас Чонгук?       Мысль вонзилась остро, как всегда. Тэхён постоянно вёл с ним в голове немой диалог — то оправдывался, то казнил себя, но чаще всего возвращался к их последнему разговору на кухне, выискивая в памяти ту секунду, когда ещё можно было всё повернуть иначе. Он снова и снова прокручивал в голове момент, когда взгляд Чонгука изменился, стал отстранённым и пустым. И каждый раз Тэхёна сжимала та же ледяная боль, то же осознание необратимого краха. Это уже не было просто навязчивой мыслью — это превратилось в кошмар наяву, в клетку из собственных сожалений.       В казино он хотел сказать простое «прости». Но слова застряли комом в горле, показавшись такими жалкими и неуместными, что произнести их было бы глупостью. Чонгук не простит. И будет прав.       Тэхён резко зажмурился, обрывая поток. Он присел на корточки у самого края и опустил руку в воду по запястье. Вода оказалась обманчиво тёплой, и это тактильное ощущение на миг перетянуло на себя всё внимание. Тэхён должен извиниться. Не для того, чтобы получить прощение — он его не заслужил. Только для того, чтобы остаться честным, хотя бы с самим собой. Тащить на себе этот груз молчания невыносимо; они оба достойны того, чтобы наконец выдохнуть и отпустить эту недосказанность. Притворяться, что ничего не было, — самый лёгкий и самый жестокий путь. А Тэхён больше не хочет быть жестоким. Особенно к нему.       Ещё один вздох вырвался из груди, но на этот раз Тэхён почувствовал странное облегчение. Казалось, принятое решение сбросило с плеч часть неподъёмного груза. Он извинится, как только увидит Чонгука. Без страха и неловкости — ведь он ничего не ждёт в ответ. Не ждёт, что всё станет как прежде; он просто хочет выговориться. И поэтому в его решении не будет места ни страху, ни стыду. Оно будет твёрдым. Решимость нарастала с каждой секундой — та самая, что приходит глубокой ночью, когда самому себе даются обещания, на которые не хватает смелости при свете дня.       Вода внезапно показалась ему невероятно притягательной. Утром он найдёт способ связаться с Чонгуком и назначит встречу, а сейчас ему отчаянно хотелось погрузиться в эту тёмную гладь. Было бы глупо жить в отеле с таким бассейном и ни разу не воспользоваться им.       Дверь в раздевалку открылась по ключ-карте. Внутри, помимо сложенных полотенец, Тэхён обнаружил мини-бар. Холодильник был уставлен алкоголем на любой вкус. Кому вообще пришло в голову ставить это здесь? — мелькнула мысль. Пить у бассейна без ограждения казалось опасным безумием.       Он оставил одежду в шкафчике и бесшумно вышел обратно. В полном одиночестве можно было представить, что весь этот бассейн и панорама ночного города принадлежат только ему. Ни души вокруг, никакого шума, запаха алкоголя или навязчивой музыки — лишь он и огромная, круглая луна. В этой тишине душевная тяжесть понемногу таяла, а дышать становилось легче. Тэхён физически ощущал, как спадает напряжение. Облака почти полностью скрыли лунный свет, и он поднял голову, чтобы увидеть, как последний серп исчезает в темноте.       Громкий, резкий всплеск в гробовой тишине заставил его сердце замереть от испуга. Тэхён взглянул на воду: по её поверхности расходились тонкие, неровные круги.       Сначала его накрыла волна разочарования — он больше не один. Затем разочарование сменилось глухим раздражением: ночь была испорчена. Он уже настроился на уединённое плавание под луной, и вот — кто-то счёл нужным ворваться в его покой. Взбредет же кому-то в голову тащиться в бассейн ночью.       Человек в несколько широких, мощных гребков достиг края и вынырнул. Вода хлынула на мрамор.       — Бессонница? — раздался голос.       Он прозвучал звонким эхом, но Тэхён узнал говорящего ещё до того, как прозвучал вопрос. И вместо чувства облегчения, у Тэхёна свело живот. Из всех людей в этом отеле прийти мог только он.       — Нет. Просто перепутал день с ночью.       — Тэхён, — Чонгук отбросил с лица мокрые волосы и опёрся локтями о бортик. — Их не так уж сложно различить.       — Иногда бывает сложно.       — Тебе помочь?       Вопрос повис в воздухе, пронизанном влажной прохладой и тишиной.       Тэхён усмехнулся — сухим, беззвучным смешком, в котором было больше горечи, чем веселья. Он опустился на мягкий лежак, и мысль о мартини из того холодильника внезапно показалась не такой уж глупой. Хоть какое-то средство против этой сюрреалистичной ловушки.       — Что? — Чонгук сделал вид, что не понимает реакции, — Услуга за услугу. За твое выступление днем. Кстати, что это было?       Тэхён посмотрел на него сверху вниз, и приподнял брови:       — Не понравилось?       — Конференцию транслировали на весь мир. Своим вопросом ты, считай, плюнул в лицо Сокджину.       Обвинения в словах Чонгука не звучало. Во взгляде, как всегда, было трудно угадать истинную эмоцию. Он смотрел внимательно, будто пытаясь рассмотреть в Тэхёне что-то скрытое.       — Я задал вопрос, который должен был быть задан пять лет назад.       — У людей хватило ума его не задавать.       Тэхён не выдержал, и голос прозвучал слишком громко в мраморном пространстве:       — С каких пор ты такой вдумчивый и аккуратный?       Чонгук засмеялся, опуская голову и зачёсывая мокрые волосы назад.       — Думаешь, кому-то есть дело до правды? — у Тэхёна от его слов побежали неприятные мурашки по спине. — Твои игры разума подействовали на меня, но они на такое не купятся. Когда ты говорил, что у тебя есть план, я не думал, что его суть — это кидаться на президента на виду у всех камер. Я уверен, они уже аннулировали твой пропуск.       — То есть лучше сидеть и молчать?       — Лучше не подставляться.       Тэхен не верил, что это говорит Чонгук. Недавно он чуть не впечатал Сана в стену, а теперь учит его сдержанности.       — Не подставляться и терпеть, пока они поливают тебя грязью? Пока Сокджин улыбается и делает вид, что Джихо вообще не существовало?       — Не смей, — Чонгук понизил голос, — использовать имя Джихо чтобы показаться лучше, чем ты есть.       У Тэхёна внутри что-то гулко ухнуло и провалилось. В живот, в лёгкие, в самое дно.       Он медленно, как после удара, выпрямился. Вдохнул медленно, как будто боялся почувствовать боль в рёбрах.       Чонгук осёкся. Тэхён видел это по тому, как дёрнулись его пальцы на бортике, как он опустил голову, вытирая лоб о тыльную сторону кисти. Но слов обратно не забрал. Не умел.       — Я понимаю, — Тэхён поднялся с лежака, подобрал полотенце. Голос сел, пришлось прокашляться. — Ты мог бы быть честным с самого начала. А не делать вид, что тебя беспокоит моя безопасность.       — Я всегда честен, — ответ прилетел без паузы.       Чонгук резко выдохнул, выбрался из бассейна, стряхнул воду с волос. Капли разлетелись по мрамору, тёмными точками легли на полотенце в руках Тэхёна.       «Прости меня, если мои слова вчера тебя задели» крутилось на языке. Но рот не открывался. Тэхён был кругом виноват, но вместо вины его переполняла злость. Горячая, несправедливая, но от этого не менее настоящая.       Как он смеет говорить, что Тэхён использует Джихо?       — Как ты вообще, — Тэхён проговорил медленно, будто всё ещё переваривая слова, — можешь говорить такое мне?       Чонгук молчал. Лицо казалось почти мёртвенно-бледным в тусклом свете луны. Скулы заострились, глаза — две чёрные дыры.       В висках стучало. От обиды. От злости. От того, что Чонгук молчит.       — Я сделал много ошибок, — голос не повышался, но в мраморном пространстве каждое слово отскакивало от стен, возвращалось эхом, множилось. — И я сожалею. Каждый день. О том, что был так увлечён своей работой, что не смог остановиться. Не смог сохранить то, что было между нами.       Он сделал шаг вперёд. Полотенце выпало из рук, повисло на пальцах.       — Каждый день я съедаю себя, Чонгук. От меня уже ничего не осталось. Я абсолютно пустой.       Тишина. Только вода плещется о бортик.       — И знаешь, что самое больное? — Тэхён посмотрел ему прямо в глаза. — Месяц назад я чувствовал себя живым. Я думал, что в моей работе наконец-то появился смысл, потому что я могу рассказать правду. О Джихо. О тебе. О том, что вашу юность просто взяли и сожрали, и никто не ответил. Я мог сделать то, что никто не сумел.       Голос дрогнул. Тэхён сжал полотенце, комкая ткань.       — Если в моей жизни было хоть что-то стоящее... если я мог бы сделать хоть что-то важное…       Его мысли вдруг обрывались, он не мог подобрать слов и запнулся. Тэхен сжал веки, погружаясь в темноту, вдохнул влажный воздух, в ушах давило от напряжения. Нужно было успокоиться.       Он закончил мысль спокойнее:       — Если стремиться к справедливости — значит «использовать», то пусть будет так. Но я не могу бросить все.       Тишина была тяжёлая, как мокрое полотенце.       — Если я брошу, — Тэхён выдохнул, и в этом выдохе было всё, — то кто расскажет эту историю, Чонгук? Как я проживу свою жизнь с этой нерассказанной правдой?       Чонгук смотрел на него. Долго. Вода стекала по груди, по старым ссадинам, по напряжённым мышцам.       Он тоже прикрыл глаза, собираясь с мыслями.       — Я знаю, что ты меня не простишь. Но надеюсь, хотя бы поймёшь, — Тэхён подвёл черту.       Сказать ему было больше нечего. Он не ждал ответа — они уже давно перестали говорить нормально. Но хотя бы стало легче. Как только он опрокинул на Чонгука всё, что давило на сердце все эти месяцы.       Тэхён двинулся к раздевалке. В тишине хлопнула металлическая дверца. Он механически собирал вещи, не осознавая движений. В голове эхом проносились собственные слова — он сам слабо верил, что смог их произнести.       Правда, хоть и далась нелегко, стала освобождением.       От Тэхёна больше ничего не зависит. Простит Чонгук или нет — это вне его контроля. И отсутствие контроля снимало тревогу. Психика — удивительная вещь. Как только отпускаешь, дышать становится проще.

SZA feat. Kendrick Lamar — “All The Stars”

      — Подожди, Тэхён.       Ненадолго.       Он обернулся. Чонгук смотрел на него почти потеряно. Тэхён постепенно привыкал к тому, что за непробиваемой маской скрывается настоящая уязвимость.       — Для меня было очень важно увидеть тебя вчера.       Знакомое онемение поползло где-то внутри. Хорошо. Тэхён переживёт и это.       — Я был честен. Я не хочу, чтобы ты навредил себе своими словами.       — Тебе должно быть плевать, что со мной произойдёт. После всего, что я сделал.       — Должно быть.       Если вздох мог освободить человека от невыносимой ноши, то Чонгук выдохнул именно так. Плечи расправились. Он подошёл ближе, но не слишком. Почему-то каждое движение Тэхён видел как в замедленной съёмке. Будто Чонгук специально медлит, раздумывая над каждым словом. В тишине обострился каждый звук — в пяти шагах Тэхён слышал его дыхание.       Время замерло. Он застыл в мгновение между «раньше» и «позже». Будто прямо сейчас должно прозвучать что-то важное. Что-то должно измениться раз и навсегда.       Судьба давала ему шанс за шансом. Тэхён пропускал каждый.       Но Чонгук не такой.       — Нам обоим не всё равно. Разве нет? — Голос тихий, без защиты. — Я устал притворяться.       Тэхён невольно поднял взгляд, и тут же пожалел. Чонгук смотрел на него сверху вниз. Лицо, освещённое голубоватым отсветом воды, казалось искажённым. Или — наоборот — наконец-то настоящим. По телу пробежала мелкая дрожь. В его словах не было вызова или издёвки. Лишь зыбкая, почти неосязаемая просьба, которую Тэхён не знал, как принять.       Как он может так говорить? — метнулась паническая мысль.       Тэхён искал в его чертах привычную холодность. Отстранённость. Насмешку — всё, что стало их общим языком за последние месяцы. Но ничего этого не было. Может, виной тому вода, свисающая тяжёлыми каплями с ресниц? Может, игра света, смягчающая резкие линии лица?       Но нет. Чонгук был серьёзен по-настоящему. Невероятно, невозможно серьёзен. И смотрел он на Тэхёна так, будто заново открывал его для себя. С интересом, который граничил с чем-то древним и забытым.       — Я знаю, что как раньше уже не будет, — признание Тэхёна вышло почти сокрушённым.       Он так долго давил и душил свои истинные эмоции, что сил на это сейчас не осталось.       Чонгук сделал ещё один шаг. Он медленно склонил голову на бок, его взгляд стал уязвимым, почти ребячливым. Чонгук смотрел сверху вниз, и его глаза, и без того огромные, казались теперь бездонными, поглощающими весь скудный свет ночи.       — Прости меня за боль, которую я тебе причинил, — слова Тэхёна легли между ними мягко. Слишком мягко для того веса, который они несли.       Тишина сгустилась, стала почти осязаемой. Тэхён замер, чувствуя: любое лишнее слово разорвёт эту хрупкую нить.       — Тэхён.       Имя прозвучало как заклинание.       — Я давно тебя простил.       Тэхён сжал собственное запястье. Пульс пробивался сквозь кожу гулкими, тяжёлыми ударами. Он не сразу нашёл в себе силы поднять взгляд. А когда поднял — Чонгук не отводил своего. Спокойный, без защиты, но и без мольбы.       — Ты не обязан, — выдохнул Тэхён. Голос предательски сел.       Чонгук качнулся ближе, и их воздух стал общим.       — Я вспоминал, — Голос Чонгука тихий, почти хриплый. — Те дни, когда мы были вместе. Не было ни дня, чтобы я не вспомнил тебя. У меня был шанс почувствовать, каково это — позволить себе отпустить прошлое, жить нормально, полюбить по-настоящему.       Тэхён почувствовал, как защипало в носу. Отвернуться бы, спрятаться — но нельзя. Не сейчас.       — Это не отменяет того, что было потом, — продолжил Чонгук. — Не отменяет месяцев, когда я ненавидел тебя так, что дышать было нечем.       Звезды, до этого мигающие далекие точки, вдруг показались Тэхёну невозможно близкими. Нависшими шарами света прямо над головой.       — Но и мои чувства не исчезли.       Чонгук протянул руку. Медленно, давая Тэхёну время отшатнуться, если надо. Пальцы легли на запястье, где Тэхён только что сжимал себя сам. Чуть выше пульса.       — Я не знаю, что будет завтра, — сказал Чонгук. — Но сейчас я хочу быть здесь. Хочу быть с тобой.       Тэхён смотрел на его пальцы на своей руке. На то, как они лежат — уверенно, но бережно. Как будто Чонгук боялся, что Тэхён развеется под его касанием.       — Я тоже, — выдохнул он.       Чонгук чуть сжал его запястье, и отпустил.       Тишина обволакивала, с Тэхёна волной смыло тяжесть, стыд, злость, обиду. Все исчезло, остался один момент — касание на коже. Он медленно поднял свою руку. Кончики пальцев коснулись щеки Чонгука, там, где скула заострялась под тонкой кожей. Холодной после воды.       Чонгук закрыл глаза и качнулся вперёд. Плавно и неспеша, как будто его тело только и ждало этого разрешения. Щекой прильнул к ладони, к теплу, которое Тэхён даже не замечал в себе, пока оно не ушло в него.       Тэхён задержал дыхание. Чонгук прижался всем телом, уткнулся лицом в изгиб шеи, и Тэхён почувствовал, как чужие колкие ресницы щекочут кожу. Как губы — осторожно, едва касаясь — прижимаются туда, где бьётся пульс под тонкой кожей.       Руки Тэхёна легли на мокрую спину, пальцы зарылись в ещё влажные волосы. Чонгук был тяжёлым, настоящим, тёплым, несмотря на капли холодной воды на коже.       Они стояли так посреди пустого бассейна под светом полумесяца. Губы Чонгука, прижатые к шее, как обещание, как молитва, как точка, с которой можно начать заново.       Вода в бассейне превратилась в стеклянную гладь.

🥊🥊🥊

      — Ты выглядел очень вдохновляюще, когда отобрал микрофон. Прямо решительный журналист из кино. — Чимин хмыкнул в трубку. — А вообще-то ты вроде планировал не привлекать внимания.       — Не смог сдержаться, — Тэхён сбил пепел пальцем, и тот развеялся в воздухе. — Сам не пойму, что нашло.       — С кем поведёшься, — Чимин протянул, а потом заговорил уже серьёзно, — Лучше бы тебе ключ в замочной скважине на ночь оставлять. Хотя не мне тебя учить.       — Всё равно мне нечего терять. С работы я уволился, Чонгук обо всём знает, статья давно вышла. Что они могут мне сделать?       — Не знаю. Хочешь проверить?       Тэхён втянул дым. Сигарета мягко трещала в тишине, огонёк мигнул, отражаясь в тёмной воде бассейна.       — Когда ты вернёшься в Нью-Йорк? — сменил он тему.       Чимин выдохнул так шумно, что казалось — стоит рядом.       — Не скоро. Мне стало неспокойно в собственной квартире. Дурацкое ощущение. Вернусь, как только вы победите всех ублюдков.       Легко сказать. Чимин и говорил легко, как будто нисколько в Тэхёне не сомневался.       После всего, что случилось, Чимин не мог оставаться один. Уехал в Пусан — в город, из которого в юности так рвался сбежать. Теперь тот стал спасением.       — Небо на меня давит, — сказал Чимин, и Тэхён сразу понял: говорит о небоскрёбах Манхэттена. — А здесь совсем тихо. Темно. Ни беготни, ни сирен. Я думал, у меня бессонница, а мне просто было трудно заснуть из-за шума.       Тэхён молча кивнул. Из бетонной коробки надо время от времени выбираться, чтобы вспомнить, как выглядит солнечный свет. А они с Чимином замуровали себя в ней по доброй воле.       — Как закончу здесь, тоже поеду в Корею. Хочу навестить маму.       Чимин помолчал. Тэхён знал: он понимающе кивает.       — Если вдруг понадобится помощь…       — Ты и так помог. Больше я тебя в это не втяну.       — Никто меня не втягивал, — голос Чимина вдруг стал жёстче. — Это был мой выбор.       Тэхён задержал дыхание.       — Всё равно, спасибо.       Пауза. В трубке слышно было, как ветер гуляет по пусанским улицам.       — Я позвоню, — добавил Тэхён. — Как только закончу.       — Береги себя.       — Ты тоже.       Он убрал телефон и посмотрел на тлеющую сигарету. Огонёк мерцал, перед глазами расплывалась тонкая струйка дыма.       Чонгук ошибся: пропуск не заблокировали. Тэхён спокойно прошёл на взвешивание. А вот конференцию отменили. Сан опоздал на двадцать минут, Чонгук отказался ждать и уехал.       Жаль. Тэхён подготовился. У него были вопросы.       Например: насколько корректно называть себя будущим чемпионом, если за всю карьеру ты ни разу не победил досрочно? Почему трижды отказывался от титульных боёв с более опытными соперниками? И откуда в таком осторожном бойце вдруг взялась смелость драться в середине сезона без нормальной подготовки? Тэхён знал ответ на каждый.       За Саном стоит кто-то влиятельный. Его толкают в турнирной таблице аккуратно, обходя рискованные схватки. А бой с Чонгуком — идеальный способ повысить известность, задрать цены на билеты, сорвать куш. Сан и его команда не ждут от Чонгука прежней техники. Пять лет без официальных боёв — любой спортсмен потеряет форму. Для Сана это просто заработок: деньги плюс узнаваемость. Победа над непобедимым (пусть и бывшим) чемпионом это больше, чем просто достижение.       Так думает большинство. Тэхён читал прогнозы, смотрел аналитику. Бывшие спортсмены, опытные журналисты — все ставят на Сана. Он моложе, у него не было пауз. Они не знают, как Чонгук дерётся в подпольном клубе. Есть только слухи и обрывки видео. UFC это не клетка «Анклава». В октагоне есть правила. А в клубе их нет. Вопрос: помнит ли Чонгук, как побеждал раньше? Остались ли в его арсенале старые техники, или их заменило хаотичное, жестокое уничтожение? Тот стиль не выдержит рамок профессионального спорта. Поэтому букмекеры дают высокий коэффициент на победу Сана. Их можно понять. Они не видели Чонгука в бою.       Но ведь Сан и его тренеры всё видели.       Совсем немного людей знают правду: Чонгук не молотит кулаками вслепую. Он всё ещё ведёт умный бой. Жёсткий — но умный. Тогда откуда у Сана столько уверенности, если он помнит, на что Чонгук способен? Или после пятого удара по виску у него правда отшибло память?       Тэхён затянулся.       Такая непоколебимая уверенность должна быть чем-то подкреплена. Либо глупостью, либо чьей-то гарантией. Сан играет в конченного кретина, но вряд ли он действительно идиот. Вариант с глупостью можно отложить, но не отменять полностью. Тэхён склонялся ко второму. Сану будут подсуживать, как и всегда. Его цель — дотянуть до конца пятого раунда, чтобы решение выносили судьи.       Но если Сан потеряет сознание раньше — ему никто не поможет.       Тэхён раздавил сигарету.       Он не видел ни одного сценария, при котором Чонгук мог бы проиграть. Материал с переписками Юнги почти готов, все улики на руках, подтвердить подлинность совсем просто. Но чем дольше Тэхён вглядывался в текст, тем хуже ему становилось. Слова казались чужими, мысли — пластиковыми и вымученными. Чего-то не хватало. Подсознание упрямо отталкивало готовую работу.       В конце концов, плевать. Статья не пишется, ну и черт с ней. Сразу после боя он просто выгрузит переписки как есть. Благодаря недавним выходкам у него теперь огромная аудитория и ноль новых статей. Люди хотят правды, они её получат.       С той ночи в бассейне прошло несколько дней. Тэхён не искал встреч с Чонгуком. Всё, что он мог сейчас принести — лишние переживания, а перед боем они точно не нужны. Но самое важное: стена между ними, пусть не рухнула, но истончилась до полупрозрачной плёнки. Тяжёлое чувство недосказанности исчезло.       Чонгук ушёл в подготовку с головой. Тренировки начинались в семь утра и заканчивались затемно. Намджун, вопреки логике, не сбавлял, а наращивал интенсивность. Чонгуку было не до мониторинга твиттера.       Но у него всегда находилось время написать Тэхёну.       Они не говорили ни о чём серьёзном — обоим нужно было время, чтобы привыкнуть: они снова могут просто говорить. Но от каждого полученного сообщения Тэхён чувствовал, как лёд внутри тает. И это тепло перекрывало любые муки творчества.       Тэхён разблокировал телефон и перечитал сегодняшнюю переписку.       Чонгук, 17:30       Мне здесь никогда не нравилось. Ненавижу Вегас. Считаю дни до того, как мы вернёмся в Нью-Йорк.       Вы, 17:31       ты говорил, что ненавидишь его стеклянные гробы       Чонгук, 17:31       Всё равно лучше, чем здесь. Тем более с Нью-Йорком связано много дорогих воспоминаний. И виды там намного красивее.       Вы, 17:31       оказывается, Бушвик ночью выглядит лучше, чем Парадайз-сити       Чонгук, 17:32       Мы всегда можем туда вернуться.       От простого «мы» сердце сжалось.       Тэхён убрал телефон и опёрся локтями о перила балкона.Они не виделись всего сутки, а казалось — прошёл месяц. После боя всё будет иначе. Тэхён больше никогда его не отпустит. И никогда не причинит боль. Они вместе вернутся в Нью-Йорк. Или уедут в Пусан на Соллаль, там Тэхён познакомит его с родителями. Чонгук наконец выдохнет, они оба выдохнут. Год выдался непростой.       От этих мыслей становилось легко, как будто открылось второе дыхание. Когда бежишь и чувствуешь, что вот-вот упадёшь без чувств — нужно продолжать бежать. И тогда силы приходят. Тэхён чувствовал что-то похожее: коснувшись дна, он сумел оттолкнуться и теперь видел свет.       Он оставил окурок в пепельнице, достал пачку. В белоснежной упаковке оставалось всего две тонкие сигареты.       — Поделишься, Тэхён-щи?       Тэхён уже не удивлялся, когда слышал своё имя. Куда бы он ни пошёл, находились люди, которым он чем-то насолил.       Он хмыкнул себе под нос, зажал сигарету губами и прикурил.       — И снова ты там, где тебе быть не нужно, — голос прозвучал почти сочувственно. Справа зашуршали рукава дорогого костюма.       Тэхён усмехнулся. Протянул последнюю сигарету — тонкие пальцы тут же выхватили её.       — Зажигалка?       — У меня своя. — Мингю щёлкнул, и его сигарета задымилась. — Жизнь тебя ничему не учит.       — Жизнь? — Тэхён приподнял брови, оглядываясь на мужчину. Тот был как всегда невозмутим. — Это ты вывел на меня Юнги.       Мингю медленно вздохнул, поморщился, покрутив между пальцев только что прикуренную сигарету. Видимо, пришлась не по вкусу.       Чуть помедлив, он расслабленно откинул голову назад и посмотрел на Тэхёна взглядом человека, услышавшего очаровательную нелепость.       — Поверь, Юнги не нуждается в посредниках. — Мингю сделал паузу, затягиваясь. Голос стал ниже — из-за дыма в лёгких. — Он прекрасно справляется сам. Чувствует нужных людей, как мотылёк чувствует огонь. А ты, я смотрю, снова пылаешь. — Он выпустил струйку дыма, запрокинув голову. — Ярко. Тэхён без энтузиазма наблюдал.       — Очень умно, Мингю. Ты здесь от Юнги?       Мингю цыкнул, мотнул головой.       — У тебя свет сошёлся клином на Юнги? — раздражённо бросил он, но Тэхён в искренность не поверил. — Мне это всё не интересно. Я тут ради старой дружбы.       В небе раздался высокий свист, и через мгновение над их головами взорвались фейерверки. Ничего нового, салюты тут почти каждый день. Настолько привычные, что они вряд ли кого-то радуют. Тэхён недолго рассматривал яркие всполохи, затем обернулся к Мингю. Взрывы света окрашивали его лицо в алый.       — И кстати, — Мингю отвлёкся от фейерверка, переводя взгляд на Тэхёна. — Я ведь тебя предупреждал. О том, что может произойти.       — Каким-то магическим образом тебе всё известно.       — Деталей не знаю, но могу предположить: Юнги в доступной форме объяснил, что заниматься гадостями за его спиной нехорошо. Ещё и работы лишил.       — Ну, с работы я ушёл сам.       — И правильно. Ну и помойка же этот «Геральд».       Тэхён усмехнулся, но промолчал.       — Сомневаюсь, что ты нашёл меня оттого, что тебе не с кем поговорить. — Он стоял вполоборота. — Может, сразу к делу?       Мингю засмеялся, отвернулся от вида на город и упёрся спиной в перила. Он поднял руку с зажатой сигаретой и слегка коснулся плеча Тэхёна:       — Что мне всегда нравилось — это твоя прямолинейность. — Пауза. — Но ты ведь такой не со всеми?       Странное чувство: они виделись всего второй раз в жизни, но Тэхёна не отпускало ощущение, что они с Мингю уже связаны. Против воли, конечно. Иронично, когда-то Тэхён добивался встречи с ним, а теперь мечтал поскорее завершить этот разговор. Он не знал, насколько тесно знакомы Юнги и Мингю. Но даже того, что второй сразу понял, о ком речь, хватило с лихвой. Впрочем, избегать Мингю, чтобы спастись от Юнги, — бессмысленно. Тэхён быстро усвоил, что для Юнги не существует барьеров. Если бы тот захотел его остановить, Тэхён даже в самолёт бы не сел. Юнги наверняка знает о нём всё; номер комнаты, что он заказывает на завтрак, в котором часу ложится спать…       Но сделать ничего не может.       Потому что у Тэхёна есть переписка. Эта переписка не просто разрушит карьеру Юнги, а закроет для него любую возможность работать в Америке — если не посадит в тюрьму. Их план с Чимином совсем простой: если Тэхён не выходит на связь сутки, то переписки сразу уходят в сеть.       Юнги, конечно, знает и это. Он ведь знает всё.       Поэтому, когда Мингю появляется после заката на балконе у номера Тэхёна, тот не чувствует тревоги. В конце концов, этот гость далеко не самый неожиданный из возможных.       Мингю, поняв, что ответа на свой вопрос не дождётся, запустил руку во внутренний карман пиджака.       — Что это? — Тэхён опустил взгляд на сложенную вдвое бумажку.       Мингю развернул её сам. На линованном клочке, вырванном явно наспех, синими чернилами были выведены цифры.       — Это «кто». Доктор Клейндорфер.       В висках стрельнуло.       — Он вёл Джихо в последний год. Уволился сразу после… инцидента. Живёт в Спокане. Говорит неохотно, но деньги любят все.       Смысл слов доходил до Тэхёна с опозданием — вернее, тот подтекст, который Мингю в них вкладывал. Он не брал карточку, всматриваясь в лицо собеседника. Мингю держал взгляд прямо, можно было подумать что он равнодушен. Но сосредоточенность выдавали мелкие морщинки у уголков глаз.       — Подсовываешь мне билет в один конец?       Мингю всплеснул руками и уставился в небо. Оно затянулось едкой дымкой от отгремевших фейерверков, в воздухе всё ещё витал сладковатый запах серы.       — Лучше ты получишь номер от меня, чем от кого-то другого. — Он повернул голову, встречаясь взглядом. — Мы ведь уже знакомы. И заметь, я тебе ещё ни разу не соврал.       Тэхён не торопился. Против было почти всё. Мингю невозможно доверять безоговорочно. Его мотивы — туман. Похоже на ловушку. Но разве Тэхён не исчерпал лимит ловушек? Не легче ли было просто схватить его за руку, чем позволять приехать, отметиться на конференции, подсылать Мингю? Слишком много времени. Слишком много лишних ресурсов для человека, которого можно «убрать» за один миг.       Тэхён взял бумажку. Посмотрел на неё так, будто между цифр можно было разглядеть предупреждение.       — Зачем ты это делаешь? — Тэхён не надеялся на честный ответ. — Если это ловушка, поверь: она ничего не изменит.       Мингю наконец посмотрел на него открыто. В его глазах не было ни злости, ни расположения. Виной тому плохое освещение или игра воображения, но вдруг Мингю показался Тэхёну смертельно уставшим.       — Ты и так в ловушке, Тэхён.       Он опять затянулся. Огонёк на секунду осветил запавшие щёки.       — А я просто… скажем так, закрываю гештальт. Старые долги — плохие долги.       В повисшей паузе всё стало ясно без слов. Тэхён усмехнулся, глядя, как Мингю кашлянул, прикрываясь рукой, и с усилием вернул себе маску невозмутимости.       Пять лет не мог найти в себе сил на разговор с другом. Теперь играет в благодетеля.       — Вернул бы свой долг сам.       — Боюсь, я теперь в чёрном списке.       Тэхён убрал бумажку во внутренний карман, ближе к груди. Посмотрел на Мингю внимательнее, пытаясь разглядеть за напускным безразличием хоть что-то живое. Если это правда — возможно, Мингю не такой уж подонок. Раз способен на муки совести.       — Я думаю, ты мог бы хотя бы перед ним извиниться.       Мингю вскинул голову — резко, будто Тэхён его ударил. Дёрнулся уголок рта, как от внезапной боли. Секунду он был совершенно растерянным, почти беспомощным.       Потом маска вернулась. Мингю открыл рот, чтобы бросить что-то едкое, — и остановился. Так ничего и не произнёс. Тэхён терпеливо выдержал уважительную паузу. Потом ещё одну. Не выдержал:       — Наконец-то тебе нечего ответить.       Мингю смотрел куда-то поверх его плеча. Взгляд застыл, потерял фокус — и это начало раздражать сильнее любых слов. Тэхён отрывистым движением запахнул тяжёлое пальто, не собираясь больше продолжать этот бессмысленный диалог.       — Раз больше тебе нечего сказать…       — Поздняя прогулка, Чонгук?       Голос Мингю перестал звучать меланхолично. В нём снова проступила привычная смесь — ирония пополам с фальшивой вежливостью.       Тэхён закрыл глаза. Выругался про себя, беззвучно, но с душой.       Он аккуратно обернулся, как в сцене из дурацкого фильма, где герой оказывается застигнутым в неподходящий момент. И обнаружил на себе взгляд, пробивающий насквозь.       Ощущение было такое, будто он беглый преступник, а на него направили свет поисковых прожекторов с вертолёта.       Чонгук стоял в десяти шагах. В чёрной водолазке, без куртки — будто вышел на минуту и задержался. Лицо как камень. Только желваки напряглись под кожей.       — Мне вас представлять не нужно, я думаю, — Мингю нарушил тишину первым.       Явно не обделённый умением разряжать обстановку. Настоящий дипломат. Или провокатор — тут уж как посмотреть.       — Ты не говорил, что вы знакомы, — Чонгук обратился к Тэхёну. Бутылка воды глухо стукнулась о выступ стены, когда он поставил её рядом.       — Мы виделись два раза. — Тэхён начал и осёкся, поймав себя на дурацком желании оправдываться. В конце концов, он не сделал ничего плохого. Почему он должен объясняться?       — Тэхён названивал мне первый, — любезно дополнил Мингю.       — Это по работе, — вырвалось снова, и Тэхён болезненно поморщился от собственных слов.       — Не сомневаюсь, — Чонгук и бровью не повёл.       Тэхён ненавидел этот режим заснеженной скалы, неприступной и холодной. Как будто Чонгук вдруг превращался в недовольного начальника, а Тэхён был нашкодившим стажёром.       Он ему ничего не должен.       Мингю примирительно развёл руками и шагнул к Тэхёну, кладя ладонь ему на плечо:       — Перестань, Чонгук, ты же знаешь, я женат.       Тэхён дёрнул плечом, чтобы освободиться, но Чонгук опередил.       Между ним и Мингю сократилось расстояние — не настолько, чтобы стать опасным, но достаточно, чтобы улыбка сползла с лица последнего.       — Тогда возвращайся к своей жене.       Мингю выдержал несколько мгновений этого зрительного контакта. Челюсть напряглась — но лишь на секунду. Он моргнул, сбрасывая нахлынувшее напряжение. Улыбка вышла кривой.       Он поднял руки вверх и сделал шаг назад:       — Зря ты не пришёл на свадьбу. Я же отправлял тебе приглашение.       — Нихрена ты не отправлял, — так же ровно произнёс Чонгук       Быть свидетелем этой перепалки было невыносимо. Тэхён чувствовал себя лишним.       Мингю пожал плечами:       — Мог забыть. — Он перевёл взгляд с Чонгука на Тэхёна и обратно. — Не буду портить вам вечер.       Он ткнул тлеющую сигарету в подоконник, оставив чёрный след на белом мраморе.       — Надеюсь, тебя ждёт успех, Ким Тэхён. Спокойной ночи.       И ушёл.       Тишина, которую он оставил после себя, была плотнее, чем до его появления. Тэхён смотрел на чёрный след от пепла, который вряд ли получится стереть.       Он шагнул к выходу, не дожидаясь, пока Чонгук откроет рот. Хватит. Он больше не будет оправдываться.       Стоял там с лицом кирпича, будто застал Тэхёна за чем-то неприличным. Будто Тэхён ему что-то должен. Только этого не хватало.       — Нет, подожди. — Чонгук перехватил его за плечо. Тэхён резко высвободился, даже не взглянув. — О чём вы говорили?       — Я замёрз, — бросил Тэхён и толкнул дверь.       Холл встретил его сухим теплом и жёлтым светом бра — мягким, уютным, таким неуместно мирным в конце концов. Тэхён почти нырнул в это тепло, но голос догнал его в дверях:       — Болтать с ним на холоде полчаса — не замёрз?       Тэхён не обернулся. Только ускорил шаг, ввинчиваясь в коридор. Густой мягкий ковёр поглощал стук каблуков       — Тэхён!       — Ты разбудишь здесь всех! — бросил через плечо, не сбавляя шага.       — Это мой этаж, — голос Чонгука прозвучал ближе, чем хотелось бы. — Тут только один президентский номер.       Тэхён резко развернулся на месте. Между ними только три шага, и воздух искрит.       — А с хера ли ты президент?       Чонгук шагнул вперёд одновременно с ним. Тэхён не понял, как оказался у лифта — то ли сам дошёл, то ли его довели. Палец уже целился в кнопку вызова.       Чонгук перехватил его руку. Не больно, но уверенно. Запястье в тёплой хватке, и Тэхён замер, потому что выдернуть руку означало признать, что он бежит.       А он не бежал. Он просто не хотел разговаривать.       Правда?       — Отпусти, — тихо сказал Тэхён, глядя в стену перед собой. — Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Мы просто разговаривали.       — О чём?       — Это не твоё дело.       Чонгук не отпускал. Пальцы чуть сжались.       — Моё, — сказал он так же тихо. — Если ты стоял с ним полчаса, и он к тебе прикасался. Особенно, когда ты выглядишь так, будто я тебя на чём-то поймал.       Тэхён закрыл глаза.       В груди колотилось, сбивая ритм. Он хотел вырвать руку, уйти, хлопнуть дверью номера и не открывать, даже если Чонгук выломает её к чёрту. Но вместо этого стоял, чувствуя тепло чужой ладони на своём запястье, и ненавидел себя за то, что не может сделать этот последний шаг.       — Отпусти, — повторил он. Уже не так уверенно.       — Давай поговорим.       Голос Чонгука стал низким, ласковым настолько, что у Тэхёна сжалось в груди. Он делал осторожное предложение. Пальцы на запястье ослабли, скользнули ниже и теперь лишь легко придерживали Тэхёна за руку — так, что можно было уйти в любой момент.       — Мы только и делаем, что разговариваем. — Тэхён сглотнул. — Лучше не становится.       — Думаешь, будет лучше, если подерёмся?       Тэхён сжал губы, чтобы не улыбнуться. Бесполезно. Чонгук не был слепым — уголок его рта дрогнул в ответ, и от этого зрелища кровь хлынула к лицу Тэхёна горячей, предательской волной.       А потом Чонгук коснулся его шеи. Подушечками пальцев — легко, едва очерчивая линию. Провёл вверх, за ухо, и накрыл ладонью щёку, словно проверяя, настоящий Тэхён перед ним, или призрак. Тэхён задержал дыхание. Чонгук мягко повернул его лицо к себе — и когда их взгляды встретились, у Тэхёна предательски ослабли ноги. Хорошо, что стена была рядом. И хорошо, что Чонгук его держал.       — Так что? — голос Чонгука стал другим. Не требовательным, а тихим, обволакивающим. — Ты отказываешься?       Тэхён смотрел в его глаза. В них было всё сразу: и боль последних месяцев, и нежность из бассейна, и голод, который не спрятать.       — От разговора — да.       Чонгук чуть склонил голову. Почти незаметно.       — А от драки?       Тэхён выдохнул. Или всхлипнул — он сам не понял.       — Тут камеры в коридоре.       Угол челюсти обожгло тёплое дыхание:       — В моём номере их нет.

sombr — “makes me want you”

      Как только дверь номера закрылась, Тэхёна вжало лопатками в рельефную поверхность. Он даже не почувствовал боли — потому что чужие губы накрыли его рот. Горячие и требовательные.       Тэхён боролся, не желал уступать. Вцепился в плотную ткань лонгслива, сминая её, удерживая равновесие — или Чонгука? — уже не разбирая. Чонгук смазывал поцелуй, спускался к подбородку, к щеке, кусал мочку уха, будто пытался захватить как можно больше. Будто время заканчивалось.       Может, так и было. Может, Чонгук знал что-то, чего не знал Тэхён. Может, их время действительно истекало.       Тэхён зажмурился. Сквозь сомкнутые веки пробивались искры от каждого касания, от каждого выдоха. Чужой язык — мокрый, горячий — на шее, и Тэхён запрокинул голову, ударяясь затылком о дверь. Холод дерева по оголённой спине. Чонгук, нависающий над ним, тяжёлый, настоящий. И снова поцелуй.       И снова.       Тэхён думал, что забыл. И это было к лучшему — потому что так хорошо, как с Чонгуком, не будет ни с кем. И если бы он помнил это каждый день последних месяцев — просто не выжил бы.       Тяжелое покрывало соскользнуло с кровати, Тэхён почувствовал кожей еще прохладное, свежее одеяло. Чонгук сдирал одежду слишком резко. Торопливо, почти грубо. И этим выдавал себя: он тоже отчаянно хотел вспомнить. Он тоже боялся, что забыл.       — Я боюсь тебя потерять, — выдохнул Чонгук куда-то в ключицу, целуя, оглаживая контур талии.       Легкий бриз из приоткрытого окна лизал разгорячённое тело, и Тэхён притянул Чонгука ближе, обнял за плечи, сохраняя тепло.       — Я не имею права тебя ревновать.       Голос тихий, почти заглушённый поцелуями.       — Но я схожу с ума. Я месяцами не прикасался к тебе. — Чонгук поднял голову, встречаясь взглядом. В глазах — тьма и свет одновременно. — И если этот мудак трогал тебя первым — я взорвусь.       Тэхён медленно, глядя в глаза, взял его руку и положил себе на тело. Туда, где Мингю касался плеча.       — Трогал, — сказал он тихо. — Здесь.       Пальцы Чонгука дрогнули. Он смотрел так, будто не дышал.       — А здесь? — Тэхён прижал его руку к своей груди, туда, где сердце колотилось так, что, наверное, было слышно во всём номере. — Только ты.       Чонгук выдохнул, и сломался.       Он целовал уже не жадно, а отчаянно. Собирал губами эту кожу, стирая чужие прикосновения, заменяя своими. Тэхён запрокинул голову, позволяя, отдаваясь, чувствуя, как внутри разливается что-то, похожее на покой, как только утоляется голод.       Пальцы дрожали, движения теряли плавность. Чонгук сдерживался — это чувствовалось в напряжённом дыхании, в том, как он медлил, когда тело требовало быстрее, острее, больше. Тэхён дотронулся до его губ — припухших, горячих — и мягко потянул за волосы, заставляя поднять голову.       — Нет ничего плохого в том, что ты на меня злишься. — Голос ровный, хотя внутри всё дрожало. — Я не хрустальный.       — Думаешь?       — Я всё чувствую. — Тэхён прикрыл глаза, когда зубы сомкнулись на плече — не больно, в самый край. — Ты можешь не держать в себе.       Пауза. Одна секунда. Две.       Рука Чонгука скользнула под поясницу — и одним резким движением Тэхёна перевернуло лицом в матрас. Он только и успел, что звучно вдохнуть от неожиданности, как запястья уже оказались стянуты за спиной, зафиксированы одной рукой.       Натяжение в плечах граничило с болью. Тэхён дёрнулся вперёд — и сделал только хуже.       — Я думал, ты пошутил насчёт драки…       — Знаешь, у меня же нет чувства юмора. — Губы Чонгука коснулись уха, и по телу прокатилась волна мурашек. — Я же обычный боец из клетки. Грубый и жестокий. Откуда во мне ирония?       Тэхён выдохнул, с губ слетело что-то между стоном и смешком.       — Я же извинился за это. — Он перестал вырываться, замер, чувствуя жжение в плечах. — Ты такой… злопамятный.       Короткий, звонкий шлепок — и Тэхён запнулся на полуслове.       — Осадок остался, — в голосе Чонгука проступила усмешка.       Тёплые губы коснулись позвоночника между лопаток, и задержались там. Чонгук словно пытался смягчить свою грубость поцелуем, залечить то, что только что сделал. Но нежность не продлилась долго. Как только Тэхён начал таять под медленными ласками, Чонгук толкнул его бёдра, ставя на колени.       Перед глазами поплыли цветные круги.       Ладони Чонгука медленно огладили талию, почти благоговейно, и губы прижались поочередно к каждой ямочке над ягодицами. Тэхён вдохнул через раскрытый рот, закатывая глаза. Звук вырвался сам, не стон, не вздох, а что-то среднее.       Кожа снова взорвалась болью.       Жжение поползло вниз, к бёдрам, разливаясь горячей волной. Тэхён замер с распахнутым ртом, не в силах пошевелиться. Низ живота скрутило в тугой, сладкий узел. Руки наливались тяжестью от неудобного положения, но он не хотел бы никакого другого.       Чонгук больше не говорил.       Только шипел от возбуждения, скользя членом между ягодиц — там, где кожа ещё горела от хлёстких ударов. Он отпустил запястья, чтобы обеими руками впиться в талию и без предупреждения потянуть на себя.       Звёзды взрывались и гасли за сомкнутыми веками.       Тело горело от боли, от удовольствия, от того, что эти два чувства наконец перестали враждовать и слились в одно. Тэхён слышал сквозь собственные стоны обрывки фраз, которые Чонгук выдыхал ему в затылок.       О том, какой Тэхён бессовестный.       Какой плохой.       Какой капризный и непослушный.       И бесконечно, бесконечно любимый.

🔗🔗🔗

      Серебряная ложка звонко стукнулась о край чашки — звук вырвал Тэхёна из мыслей, вернул в комнату.       Доктор поднёс чашку к лицу, втягивая носом аромат, и еле заметно улыбнулся тонкими губами. В каждой повадке угадывался интеллигент старой школы: домашний пиджак из плотной плащёвки, молоко в чае, привычка держать спину прямо даже в расслабленной позе. Но за внешним порядком квартиры угадывалась легкая заброшенность. В эту квартиру давно не заходили гости.       — Я не думал, что студентам-неврологам в наше время интересны сосудистые мальформации, — в голосе проступал немецкий акцент, смягчённый десятилетиями преподавания на английском. — Всё же аневризмы — это скорее хирургическая патология.       Тэхён сдержанно улыбнулся.       — Хочу написать работу на стыке неврологии, нейрохирургии и интенсивной терапии. — Он выдержал паузу, и Клейндорфер медленно кивнул, отпивая чай. — Так у меня будет больше шансов на уникальность.       — Кто ваш руководитель, напомните?       — Пак Хёнсу.       Тэхён тоже потянулся за чашкой. Отец Чимина был главным научным сотрудником в Донг-А и очень хотел, чтобы сын разбирался в инсультах. Можно считать, что хотя бы на пятнадцать минут его мечта сбылась.       — Он сказал, что больше вас о сосудистых катастрофах не знает никто. — Тэхён позволил себе лёгкое восхищение в голосе. — Всё же вы столько лет проработали в крупнейшем центре спортивной медицины.       Клейндорфер скрыл довольную улыбку, откинулся на старенькое кресло. Пружины жалобно скрипнули.       — Доводилось видеть пару интересных случаев, — скромно ответил он, пожав плечами.       — Должны же у вас быть какие-то хорошие снимки? — Тэхён вздохнул с ноткой сожаления, опуская взгляд в чашку. — В наше время так трудно найти настоящие КТ… Закон о медицинской тайне, сами понимаете.       — Для исследовательских работ моя библиотека всегда открыта. — Клейндорфер поставил чашку на стол. — Как говорится, ученье — свет. Единственная моя просьба: не упоминайте имена пациентов в работе. Я понимаю, что это всего лишь студенческое исследование, но всё же…       — Конечно. — Тэхен улыбнулся, чашка громко звякнула о блюдце. — Я бы и не стал думать об этом.