Мёртвый для всех.

Утро. Первое пробуждение Запах жареного бекона прокрался в сознание раньше, чем Гарри успел полностью открыть глаза. Тягучий, маслянистый, с едва уловимыми нотками дыма – он обволакивал теплом, заставляя живот предательски урчать. Гарри замер, прислушиваясь к собственному телу. Солнечный свет. Он не сразу осознал, что это значит. Тонкая золотая полоса пробивалась сквозь щель между тяжелыми шторами, ложась на полированный пол, где плясали пылинки. Гарри потянулся, и его пальцы коснулись теплого луча – живого, настоящего. -"я выспался"– Это осознание ударило сильнее, чем должен был бы. Ни холодного пота на спине, ни пересохшего горла от сдавленных криков. Впервые за... сколько уже дней? Недель? Из кухни доносилось равномерное шипение. Гарри приподнялся на локте, прислушиваясь. Точные, выверенные звуки: Шкворчание бекона на раскаленной сковороде. Металлический звон вилки о керамику. Тихий напев – Том что-то насвистывал. Гарри закрыл глаза, вдыхая аромат. Его желудок сжался не только от голода – там поселилось что-то новое, странное, почти... тоска по этому моменту. Он встал, босые ступни коснулись холодного пола. Дверь в кухню была приоткрыта. Том стоял у плиты, спиной к нему. Его черные волосы, обычно безупречно уложенные, сегодня были слегка растрепаны, одна прядь упала на лоб. Он ловко переворачивал ломтики бекона, и Гарри невольно залюбовался его движениями – уверенными, почти грациозными. — Выспался? Голос Тома прозвучал неожиданно, но без привычной ледяной отстраненности. Он не обернулся, продолжая готовить, будто вопрос был риторическим. Гарри открыл рот, готовый бросить колкость, привычную защитную маску... Но вместо этого: — Да.–Слово вырвалось само, тихо, почти стыдливо. Том повернулся. Утреннее солнце играло в его глазах, делая их не черными, а темно-янтарными. В уголках губ дрогнуло что-то теплое – не торжество, не насмешка, а... — Я рад. Просто. Искренне. Гарри почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он быстро отвернулся, делая вид, что рассматривает узор на обоях. Почему это так важно для него? Почему это вдруг стало важно для меня? На столе уже стояла тарелка – бекон идеальной прожарки, яичница-глазунья с хрустящими краями, тосты с золотистой корочкой. И кофе. Точь-в-точь как он любил. Он привык. Гарри сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было страшнее криков. Страшнее замков. Потому что это... Это было похоже на дом. Обеденное время началосьс духоты. Воздух в доме был тяжелым, словно пропитанным невысказанными словами, и Гарри чувствовал, как стены медленно, но верно сжимаются вокруг него. Он переходил из комнаты в комнату, бесцельно бродил по коридорам, касался пальцами старых книг в библиотеке — но ничто не могло отвлечь его от этого гнетущего ощущения. Он был пленником. Пленником этого дома, этих стен, этого человека. Том сидел у себя в кабинете, погруженный в бумаги или темные мысли — Гарри не знал и не хотел знать. Он лишь слышал приглушенный скрип , изредка прерываемый тихим постукиванием пальцев по дереву стола. Звуки, которые за последние дни стали ему слишком знакомы. Гарри не мог больше находиться в этой тишине. Он вышел в зал — просторный, холодный, с высокими окнами, упиравшимися в серое небо. Снаружи уже сгущались тучи, тяжелые и низкие, будто небо решило придавить землю. Первые капли дождя упали на стекло, оставляя за собой мокрые следы. Гарри подошел к окну, вскарабкался на широкий подоконник и прижал лоб к прохладному стеклу. Свобода. Она была так близко — за этим окном, за этим дождем. Достаточно протянуть руку... Но он не мог. Он сидел, свернувшись калачиком и смотрел, как дождь превращается в ливень, как ветер гнет верхушки деревьев, как молнии озаряют все вокруг на секунду ослепительным светом. Гроза набирала силу. А он оставался здесь. В этом доме. С этим человеком. Где-то в глубине души он понимал, что боится не только грозы. Он боялся того что чувствовал. Гарри сидел у окна, поджав колени к груди, и следил, как молнии прорезают тьму, оставляя за собой следы ослепительного света. Ветер бился в стекло, словно пытаясь проникнуть внутрь, а дождь стучал по подоконнику яростной дробью. Очередной раскат грома прокатился по комнате, низкий и гулкий, как предупреждение. Гарри вздрогнул — он всегда ненавидел грозы. — Боишься грозы?–Голос Тома прозвучал неожиданно близко. Гарри обернулся и увидел его в дверном проеме: высокого, спокойного, с двумя стаканами виски в руках. Золотистый напиток переливался в полумраке, будто пойманный лучик солнца посреди бури. — Нет, — ответил Гарри слишком быстро, отводя взгляд. Том усмехнулся, словно видел насквозь, но ничего не сказал. Вместо этого он подошел и опустился рядом на подоконник — так близко, что Гарри почувствовал тепло его тела. Их плечи почти соприкасались, и это *почти* сводило с ума. — Пей. Согреешься.– Том протянул ему стакан, и их пальцы встретились — на мгновение, но Гарри замер. Было ли это случайностью? Или Том намеренно задержал прикосновение, позволив коже скользнуть по коже? Виски обжег горло, но тепло разлилось по груди, смягчая дрожь в кончиках пальцев. Гарри сделал еще глоток, украдкой наблюдая за Томом. Тот не смотрел на бурю — его темные глаза были прикованы к Гарри, изучающие, почти гипнотизирующие. — Тебе не нужно бояться, — прошептал Том, и его голос слился с шумом дождя. Гарри не ответил. Он просто сидел, чувствуя, как тревога понемногу тает, уступая место чему-то новому — странному, но... хорошему. Они молчали, слушая, как гром гремит вдали, а ветер воет за окном. Но здесь, в этой комнате, между ними, было тихо. И в этот момент Гарри осознал — он чувствует себя в безопасности. ***** Вечерний ритуал проходил как обычно – ужин при мягком свете канделябров, отбрасывающем трепещущие тени на стены. Гарри механически перебирал вилкой остатки еды, вполуха слушая, как Том размеренным голосом читает свежий выпуск "Пророка". Он не особенно интересовался новостями, но в этом замкнутом мире новости стали единственной нитью, связывающей его с внешним миром. Каждое упоминание о внешнем мире, о знакомых именах заставляло его сердце сжиматься – там, за этими стенами, жизнь шла своим чередом, а он оставался здесь, в этом странном заточении, которое с каждым днем все меньше походило на тюрьму. После ужина они вместе убирали со стола. Фарфоровые тарелки тихо звенели, когда Гарри складывал их на место. Он поймал себя на мысли, что их движения стали синхронными – Том протягивал чашку именно в тот момент, когда Гарри готов был ее взять. Эта молчаливая согласованность пугала своей естественностью. Камин в гостиной уже потрескивал, когда они устроились в креслах. Огонь рисовал золотые блики на скулах Тома, делая его профиль еще более резким и одновременно прекрасным. На подлокотнике Гарри лежала книга – он пытался читать, но слова расплывались перед глазами, мысли постоянно ускользали. Неловкое движение – и книга с глухим стуком падает на пол Они наклонились одновременно. Пальцы встретились. Гарри замер. Тепло кожи Тома обожгло сильнее пламени в камине. Время будто остановилось – он чувствовал каждую черточку, каждый сустав этих длинных изящных пальцев, которые могли быть такими жестокими и такими... нежными. Никто не отдернул руку. Тишина между ними стала осязаемой, густой, наполненной тысячей невысказанных слов. Гарри слышал собственное сердцебиение – громкое, неровное, предательское. Оно стучало где-то в горле, мешая дышать. — Прости,— прошептал он, но пальцы его оставались на месте, будто прикованные к Тому. Темные глаза встретились с зелеными. В отблесках огня зрачки Тома казались бездонными, а взгляд – непривычно открытым. — Не стоит,— ответил он, и его большой палец едва заметно провел по внутренней стороне запястья Гарри,где под тонкой кожей бешено стучал пульс. Этот легкий жест – почти неосознанный, почти случайный – перевернул что-то внутри. Гарри почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В комнате внезапно стало слишком жарко, воздух потерял свою привычную плотность. Он видел, как тень от ресниц Тома дрожит на высоких скулах, как капля воска медленно сползает по свече, как их дыхание постепенно синхронизируется... Мгновение растянулось в вечность. Потом Том медленно, слишком медленно отпустил его руку, но взгляд его все еще держал Гарри в плену. В этом молчаливом диалоге было что-то новое – хрупкое и опасное, как первый лед на ноябрьском озере. Когда Гарри наконец смог отвести глаза, он понял – что-то изменилось. Что-то важное. Что-то необратимое. И самое страшное было то, что часть его... уже не хотела возвращаться назад.