Часть 30
Кабинет директора пустой.
Эллиот понимает это сразу по отсутствию чужих голосов за дверью. Свет включён не полностью, лампа даёт тёплое, почти домашнее пятно на столе, но это выглядит слишком неуместно, потому что за столом сидит мистер Харкс. Один. Эллиот замирает в дверях на долю секунды. Внутри него всё сжалось. Он машинально начинает считывать: положение плеч, наклон головы, взгляд. Как сегодня можно себя вести. Опасно ли. Нужно ли быть тише. Нужно ли улыбаться. Харкс поднимает голову и смотрит прямо на него. Внимательно. Дольше, чем нужно. Так, что Эллиоту хочется сделать шаг назад, но ноги будто вросли в пол. — Закрой дверь, — говорит он спокойно. Голос ровный. Без раздражения. Эллиот подчиняется сразу. — Подойди, — говорит он. Эллиот делает шаг… и тут же останавливается. Сердце колотится, ладони влажные, пальцы немеют. Он кивает, но тело отказывается двигаться дальше. — Я… я могу постоять, — выдыхает он, сам удивляясь, что вообще смог сказать это вслух.Слова звучат жалко. Слишком тихо.
Харкс смотрит на него внимательно, оценивающе. Потом уголок его губ дёргается в усмешке. — Не надо стоять. Иди сюда. Эллиот качает головой.В голове хаос.
«Если он злится, я виноват.»
«Если он добрый, значит, притворяется.»
«Если я сейчас всё испорчу, он снова будет смотреть только на Нолана.»
Имя всплывает само. Как всегда. Нолан. Тот, кого хвалят. Тот, кто правильный. Тот, кого выбирают. Эллиоту вдруг отчаянно хочется, чтобы хоть кто-то посмотрел на него так же. — Пожалуйста… — слово срывается само. Он не до конца понимает, кому оно адресовано. Харксу? Самому себе? Этому тягучему, липкому страху, который давит на грудь? Харкс встаёт. Движение резкое и неожиданное. Эллиот не успевает ни осмыслить, ни отреагировать. И тяжёлая рука ложится ему на плечо. Эллиот вздрагивает всем телом, инстинктивно пытаясь отстраниться, но его тут же тянут ближе. — Тихо, — говорит Харкс ровно. — Сюда. И Эллиота усаживают к себе на колени. На секунду у него перехватывает дыхание. Мир сужается до отдельных ощущений: чужое тепло, чужое давление, слишком близко. Тело реагирует быстрее головы, не дерётся, не кричит, не вырывается. Оно замирает целиком, будто выключают рубильник.Как будто неподвижность - это единственное безопасное состояние.
«Если я не буду мешать.»
«Если не сделаю хуже.»
«Если просто пережду, то он отпустит.»
Руки Харкса ложатся на его спину. Медленно. Проверяюще. Потом ниже. Он гладит, сжимает, проверяет реакцию. Эллиот чувствует это как чужое давление, как вторжение, от которого хочется исчезнуть.Когда руки менеджера оказываются на нём, Эллиот замирает.
Первый импульс, страх. Второй, пустота.
А потом… И от этих действий у Эллиот появиляется понимание, что его заметили, и от этого внутри будто что-то проваливается, что-то ломается.. Его увидели. Отметили. Выбрали.«Меня заметили.»
«Меня выбрали.»
«Я не лишний.»
Мысли опасные, липкие, но такие знакомые, что Эллиот даже не пытается их оттолкнуть. Тело реагирует раньше разума. Оно тянется к теплу, рефлекторно, как тянулось всегда. Даже если тепло обжигает. Даже если потом будет стыдно, тошно, больно. Эллиот чувствует это и тут же запрещает себе думать.Не сейчас.
Потом.
Если вообще потом будет.
Он ловит себя на том, что не отстраняется. И от этого становится страшно, но страх тут же тонет под более привычным ощущением. Тем, с которым он вырос. Тем, которое он давно научился считать нормой:«Если я позволю, это закончится быстрее.»
«Если я буду удобным, меня не оттолкнут.»
«Если я нужен, значит, со мной всё в порядке.»
Он остаётся неподвижным. Он смотрит в одну точку. Считает вдохи. Пальцы дрожат, но он прячет руки, сцепляя их, чтобы этого не заметили. — Вот так, — говорит Харкс спокойно. — Видишь, ничего страшного. Руки держат его слишком крепко. Хватка собственническая, неправильная. Эллиот чувствует это телом, ещё до мыслей. И всё же в голове вспыхивает то, от чего сразу хочется отвернуться:«Ему не противно.»
«Я не отталкиваю.»
Стыд поднимается мгновенно, и так же быстро вдавливается внутрь, будто его прижимают ладонью к полу.«Нет. Не думай.»
«Это просто так.»
«Это ничего не значит.»
Эллиот цепляется за это ощущение, как за спасательный круг. Если не придавать значения. Если не называть это тем, чем оно является. Если сделать вид, что всё это - "ничего", тогда, может быть, получится пережить. Он не позволяет себе назвать это насилием. Потому что тогда придётся признать слишком многое. В том числе, что тепло, к которому он тянется снова и снова, каждый раз оказывается ловушкой. А он слишком устал, чтобы снова это осознавать. — Ты сегодня хорошо постарался. — слышатся слова менеджера. Слова, сказанные сейчас, бьют не как обычный звук в уши, а как ток.Просто фраза. Ничего особенного.
Но Эллиот замирает.
Эллиоту всегда казалось, что он фон. Что его присутствие не имеет веса.
Мистер Харкс говорил с ним редко. Почти никогда по правде. Его взгляд проходил мимо, задерживался на Нолане. На успехах Нолана. На том, как Нолан справляется, как держится, как идеально вписывается в ожидания, в престиж, в картинку пиццерии. Эллиот привык быть рядом. Привык слышать похвалу, адресованную не ему. Привык, что его замечают только тогда, когда он мешает. Он даже не сразу понимает, что именно произошло. Мысли не успевают. Всё происходит глубже, быстрее.«Меня похвалили.»
Не Нолана.
Не «вы оба».
Не вскользь.
Его.
В груди что-то резко раскрывается, будто там долго было пусто и холодно, а теперь туда вдруг пустили воздух. Эллиот не анализирует. Не проверяет, не сомневается. Он просто позволяет этому ощущению быть. Слишком жадно, слишком отчаянно.«Я смог.»
«Я наконец-то стал нужным.»
Это ощущение накрывает с головой. Оно тёплое, вязкое, обволакивающее. В нём легко утонуть и не задавать вопросов.Почему именно сейчас.
Почему именно так.
И почему цена вдруг кажется неважной.
Эллиот не думает о границах. Не думает о страхе, который был секунду назад. Всё это тонет под одним, оглушающим чувством:«Если меня хвалят, значит, я делаю всё правильно.»
Он цепляется за это, потому что слишком долго жил без этого подтверждения, без знака, что его вообще видят. Потому что в его опыте любовь, внимание, принятие всегда приходили только после уступки.И если сейчас от него что-то хотят, значит, так и должно быть.
Значит, он снова всё понял верно.
Стыд где-то рядом, но он не оформляется в слова. Эллиот отталкивает его, как лишний шум. Сейчас важнее другое:Его выбрали.
Харкс тянется и касается его запястья. Как бы между делом. Как будто это ничего не значит. Но для Эллиота значит всё. Он не отдёргивает руку. Наоборот, делает крошечный наклон ближе, сам не осознавая этого. Сердце ускоряется, дыхание сбивается.«Вот оно.»
«Тепло.»
«Не уходи.»
— Ты всегда такой внимательный, — продолжает Харкс, голос ровный, почти доброжелательный. — Мне это нравится. Эллиот ловит себя на том, что смотрит ему в рот, слушает каждую интонацию, будто от неё зависит что-то важное. Он тянется навстречу. Просто остаётся. Позволяет. Позже он не сможет точно вспомнить, что было сказано ещё. Только ощущения: тепло ладони, близость, ощущение, что сейчас он нужный. Что его выбрали. Мысль, от которой внутри светлеет и одновременно становится пусто:«Сейчас я не лишний.»
«Сейчас меня выбрали.»
А потом Харкс отстраняется. Так же легко, как и приблизился. Лицо снова деловое, отстранённое, будто ничего особенного не произошло. — Можешь идти, — говорит Харкс, будто ничего особенного не произошло. Эллиот не отвечает, он остаётся стоять ещё секунду пустой, слегка дезориентированный. Он уже не здесь. Когда его наконец отпускают, он не сразу понимает, что можно встать. Ноги подкашиваются. И Эллиот уходит. И только тогда он замечает, что у него дрожат руки. Уже в коридоре до него медленно доходит знакомая мысль:«Если бы я был важнее… он бы не отстранился так легко.»
И Эллиот даже не злится. Он просто принимает это как правило, которое давно выучил.И всё повторяется снова.
***
Эллиот потом долго не мог понять, когда именно он этому научился. Конечно, не сразу, не в один момент. Не после одного события. Скорее, постепенно. Как привыкают к холоду, если долго стоять без куртки. Просто однажды ловишь себя на том, что больше не чувствуешь, как мёрзнешь. Просто живёшь в этом. Когда Нолан был рядом, Эллиот тянулся к нему при каждом намёке на тепло. Он не умел ждать. Не умел держать дистанцию. Любое прикосновение: рука на плече, голос чуть мягче обычного, задержанный взгляд, и он уже был рядом. Слишком близко. Слишком быстро. Иногда даже раньше, чем успевал понять, что именно произошло.Как будто боялся опоздать.
«Вот. Вот сейчас. Меня выбрали.»
Эта мысль вспыхивала каждый раз, и всегда она была болезненная. Эллиот не спрашивал, не проверял, не сомневался. Он бросался вперёд, потому что слишком хорошо знал: если промедлить хоть секунду, ласку могут отозвать. А второго шанса может не быть.Он не думал, почему к нему потянулись.
Он был занят другим: успеть.
Но с менеджером всё было иначе.
Грубее. Проще. Там не было иллюзии взаимности. Не было ощущения, что его видят целиком: со страхами, сомнениями, слабостями. Но тепло всё равно было: краткое, обрывочное, часто неудобное, оставляющее после себя тяжесть. И Эллиот снова тянулся к нему, потому что тело уже знало: лучше так, чем никак.Лучше хоть что-то, чем пустота.
Лучше неправильное тепло, чем его отсутствие.
Если кто-то позволял ему быть ближе, он был ближе.
Если кто-то говорил ласково, он верил.
Если кто-то держал его хоть немного, он цеплялся.
Не потому, что он был наивным.
Не потому, что не понимал.
Потому что внутри жило убеждение:
Любовь - это редкость.
Ласка - это награда, а если тебе дали - бери, пока не отняли.
Он бегал от одного к другому из страха остаться без тепла совсем: без рук, без взгляда, без голоса, который скажет, что он нужен.И каждый раз, когда кто-то отстранялся, Эллиот делал вывод не о них. Только о себе.
Я был слишком навязчив.
Я поторопился.
Я не заслужил.
Я захотел слишком многого.
