Улыбка, Которая Лжёт

Эллиот тихо выходит и аккуратно закрывает дверь.

Коридор пустой.

Эллиот идёт медленно. В голове крутится одно и то же: не дави, не требуй, не хватайся. Он повторяет это как стих, словно такое можно вбить в голову. Стоя прямо перед чужой дверью, он почти жалеет, что вообще дошёл. Рука лежит на дверной ручке, ещё секунда, и он уйдёт. Сделает вид, что так и было правильно, что он не пришёл среди ночи, что не надеялся на большее.

Нет, нельзя.

Он резко толкает дверь и входит — Ту Тайм, — голос звучит совсем тихо. Он намеренно не подходит ближе, а останавливается прямо в проёме, потому что сначала хочет увидеть его. И видит. Ту Тайм спит свернувшись на узкой койке в форме эмбриона, лицом к стене. Дыхание ровное, неглубокое. Руки поджаты так, будто даже во сне он пытается их спрятать. Эллиот замирает у входа, боясь нарушить это хрупкое равновесие.

«Хорошо,» — думает он. — «Значит, не надо говорить. Значит, не сейчас.»

Он делает шаг назад и плечом ударяется об дверь с глухим стуком. Ту Тайм вздрагивает, но не оборачивается сразу. Пауза тянется. Эллиот успевает испугаться. А потом Ту Тайм медленно поворачивает голову, глаза открываются и сразу цепляются за Эллиота. Он моргает. Смотрит на него сбоку, внимательно, будто проверяет, не пропадёт ли его галлюцинация спустя пару секунд, как это часто у него случалось. — …опять, — тихо выдыхает он, не поднимаясь. — Ты тут. Голоса не шепчут тревогу. Тело тяжёлое, тёплое. Сознание ещё не собрано во что-то цельное. Эллиот замирает. — Прости, — почти шёпотом. Ту Тайм не реагирует на извинение. Он смотрит сквозь Эллиота, точнее, сквозь образ, который его мозг, как ему кажется, просто дорисовал. — Азур, — голос тихий и неуверенный, словно он сам не до конца верит, что имеет право говорить. Он закрывает глаза, будто проверяя: исчезнет ли.

Не исчезает.

Эллиот делает осторожный шаг ближе. Останавливается у кровати, не наклоняясь, не касаясь. — Я просто хотел убедиться, что ты… в порядке, — говорит он. — И всё. Ту Тайм молчит. Потом, всё ещё не открывая глаз, тихо произносит: — Во сне ты всегда так говоришь. Ту Тайм открывает глаза снова и смотрит прямо на него. Эллиот замирает. Ту Тайм улыбается осторожно, почти виновато. — О… Азур, — говорит он тихо, с тем особым теплом в голосе, которое появляется только тогда, когда он перестаёт бороться. — Я так рад снова тебя видеть. Ту Тайм нервно сглатывает и отводит глаза. Снова возвращает взгляд к Эллиоту, будто проверяет: на месте ли. Он не двигается. Не тянется. Руки всё ещё прижаты к себе, будто любое движение может разрушить хрупкую конструкцию происходящего. — Азур, — говорит он вдруг. — Ты стал реже приходить. Он не смотрит прямо. Взгляд скользит чуть мимо Эллиота. — Но сейчас ты пришёл, — продолжает он, и в этом "пришёл" слишком много всего сразу: облегчение, тоска, страх. — Значит… значит, я всё сделал правильно?

Голоса проснулись и отзываются сразу.

Да.

Он здесь, потому что ты заслужил.

Потому что ты понёс наказание.

Ту Тайм кивает им, как старым знакомым. — Я старался, — говорит он уже тише. — Я держался подальше. Я больше никого не трогаю. Видишь? Я научился. Эллиот чувствует, как внутри что-то сжимается. Он хочет что-то сказать, но боится. — Помнишь, нам говорили… что будет вторая жизнь, — он запинается, морщит лоб, — Я тогда поверил, так сильно поверил. Губы дрожат, но он всё ещё улыбается. — Я думал, если сделаю всё правильно… если принесу жертву… если остановлю тебя, — голос ломается. — То ты вернёшься... Он замолкает. В комнате становится слишком тихо. — Прости меня, — шепчет Ту Тайм. — Я не должен был. Но я правда думал, что спасаю нас обоих.

Голоса шепчут снова.

Он не простил.

Он не вернулся.

Ты убийца, если веришь.

Ту Тайм глубоко выдыхает. — Ты ведь не злишься? — спрашивает он у пустоты с надеждой. — Скажи, что не злишься. Он не тянется рукой. Даже сейчас. Даже к Азуру. Потому что где-то, на самом дне сознания, живёт понимание: если он прикоснётся, то галлюцинация пропадёт, как пропадала много-много раз до этого. И тогда останется только он сам. И вина. Поэтому Ту Тайм просто сидит, улыбаясь галлюцинации, и шепчет: — Я всё ещё верю. Правда верю. Только не уходи. Пожалуйста. Эллиот замирает. На секунду он просто застывает, как будто его выдернули из тела и оставили где-то сбоку. Слова Ту Тайма доходят не сразу. Они будто сначала проходят мимо, задевают и только потом резко и больно врезаются.

Азур.

Первой вспышкой приходит обида. Резкая, горячая, почти детская. Та самая, знакомая до отвращения. Его снова не видят. Его снова путают. Снова примеряют чужое лицо и чужое имя, как будто собственного у него нет.

Он ненавидит это.

Всегда ненавидел.

И тут же почти одновременно накрывает стыд. Потому что… какая вообще обида? Они не пара. Они даже толком не договорили. Потому что Ту Тайм сейчас явно не здесь. Потому что злиться на человека за галлюцинацию - это как злиться на грозу. Эллиот сжимает пальцы до боли и одёргивает себя.

«Ты что, серьёзно?»

«Ты правда сейчас об этом думаешь?»

Мысли путаются. Он чувствует, как внутри всё скручивается в тугой узел: обида, страх, жалость, растерянность - всё сразу. Он смотрит на Ту Тайма и вспоминает, что это человек, который держится на честном слове и голосах в голове.

«Что со мной вообще происходит?»

«Почему меня это так задевает?»

Он ловит себя на раздражении уже на самого себя. За то, что опять чувствует слишком много. За то, что вообще пришёл. За то, что стоит сейчас здесь и не знает, что делать: уйти, заговорить или просто исчезнуть, чтобы не мешать. Эллиот делает маленький шаг назад, почти незаметный. Сердце бьётся слишком громко. Он боится выдать себя словом, движением, дыханием. Боится разрушить то хрупкое равновесие, в котором Ту Тайм сейчас существует. Эллиот молчит. Потому что если он сейчас заговорит, он не уверен, что сможет удержать голос ровным. Потому, что где-то глубоко внутри ему вдруг страшно признаться себе: его задело не имя. Его задело то, с каким теплом оно было произнесено. А ещё потому, что где-то глубоко внутри ему вдруг страшно взять на себя последствия за то, что он вообще позволил Ту Тайму снова увидеть в нём Азура. Ту Тайм тихо выдыхает, будто слова сами сорвались, без разрешения. — Ты пропадал из моих снов… — его голос хриплый. — А теперь вернулся. Он смотрит прямо на Эллиота. Так, как не смотрел раньше. В этом взгляде нет настороженности или напряжения, только странная, опасная мягкость.

«Он правда думает, что это Азур» — Эллиот понимает это сразу.

Желудок неприятно сжимается. Первым импульсом хочется отступить, сказать, объяснить, разрушить это недоразумение.

«Я не он.»

«Ты ошибся.»

Но слова застревают, потому что Ту Тайм продолжает говорить не прячась, не фильтруя, не защищаясь. — Ты знаешь, — говорит он тише, почти доверительно. — Я думал, что если ты исчезнешь… станет легче. Он криво усмехается. — Но без тебя стало только громче. Эллиот чувствует, как внутри всё холодеет.

«Чёрт.»

«Я не хотел этого.»

«Я не хотел быть им.»

Он не собирался притворяться Азуром. Не хотел играть чью-то роль, тем более такую. Но Ту Тайм уже сам всё решил. Сам подставил лицо. Сам заполнил пустоту. И если Эллиот сейчас резко скажет правду, он не знает, что это сделает с Ту Таймом. Он сглатывает. И, почти против воли, задаёт вопрос. Тихо, осторожно, не своим голосом. — Почему… — он запинается. — Почему ты не можешь меня забыть?

Пауза.

— Почему не можешь… любить других? Ту Тайм вздрагивает и отводит взгляд, плечи напрягаются. — Потому что я монстр. Если я про это забуду, то... — он сжимает пальцы, дыхание сбивается. — Потом убью их, как тебя.

«Что?..» — Эллиот замирает.

В груди вспыхивает паника. Не за себя, а за него. За то, насколько искривлённо, жестоко Ту Тайм видит самого себя. — Нет, — выдыхает Эллиот слишком резко, забывшись. — Нет, ты не монстр. Ту Тайм поднимает голову. В его взгляде растерянность, будто он не ожидал сопротивления даже от галлюцинации. — Ты не убьёшь их, — продолжает Эллиот, уже тише, но слишком уверенно для галлюцинации, для Азура, который так же был в нём уверен и ошибся. — Ты не такой.

Он сам не знает, кому сейчас говорит больше: Ту Тайму или себе.

— Ты боишься, — говорит он. — И поэтому держишься подальше. Это не делает тебя монстром. Ту Тайм молчит. Голоса, кажется, тоже затаились. Ту Тайм молчит слишком долго. А потом медленно, будто с усилием, выдыхает. — Нет… — тихо говорит он. — Ты не он. Голос дрожит. Он по-прежнему не видит Эллиота. Перед глазами всё ещё стоит Азур: знакомые черты, слишком живые, слишком правильные. Галлюцинация никуда не делась. Но слова… слова не сходятся. Не так говорит Азур. Не так. Ту Тайм закрывает глаза. — Ты бы так не сказал, — шепчет он. — Азур никогда не спорил со мной. Грудь сжимается болезненно. В горле встаёт ком. Он открывает глаза снова и всё ещё видит Азура. Но знает, что это Эллиот. От этого осознания внутри что-то трескается. — Значит… — голос становится глухим. — Ты всё-таки притворился. Он не повышает голос. Не обвиняет вслух. Просто констатирует. Но в этом спокойствии звучала боль. Слёзы подступают неожиданно быстро. Ту Тайм не пытается их сдержать. Они катятся сами, горячие, злые, стыдные.

«Вот как это было...» — мысль возникает сама, без разрешения. — «Вот как чувствовал себя Азур.»

Когда верил.

Когда слышал знакомый голос.

Когда думал, что его выбрали, а на самом деле просто использовали.

Предательство.

Слово неприятное. Колючее.

И одновременно… странно тёплое.

Облегчение.

— Забавно, — шепчет Ту Тайм сквозь слёзы, почти с горькой усмешкой. — Я злился на тебя…

Пауза.

— А теперь понимаю, что сам делал то же самое. Он отворачивается, будто не хочет, чтобы Азур видел его таким. Хотя знает, что перед ним Эллиот. — Ты сказал, что не будешь притворяться, — тихо добавляет он. — А потом сделал это.

Не упрёк.

Просто факт.

Но где-то под этой болью странное, выматывающее спокойствие. Как после долгого крика, когда голос наконец сорвался и больше не нужно держаться. Ту Тайм медленно проводит ладонью по лицу, вытирая слёзы. — Наверное… — он замолкает, подбирая слова, — наверное, так и выглядит доверие. Он коротко выдыхает. — Когда оно ломается. И в этот момент он впервые за долгое время чувствует не только вину. Эллиот замер. Несколько секунд он молчал, будто всё ещё пытался придумать новую ложь, новую маску, новую роль. А в это время мысли ту тайма путались. Гул в голове становился громче.

«Всё было ложью.»

Руки задрожали сильнее. Дыхание сбилось. Эллиот что-то сказал, но голос донёсся будто издалека, глухо и неразборчиво. Ту Тайм вдруг вскинул голову, глаза стеклянные, на грани истерики. — Я ведь тоже… — голос сорвался, — я тоже его обманул. Эллиот замер. — О чём ты… Ту Тайм не слушал. Он больше ничего не слышал. Его губы дрогнули. Он тихо, почти беззвучно усмехнулся, а потом опустил взгляд на свои руки. Они начали дрожать сильнее. Дыхание сбилось. — Я говорил с ним… как будто он жив… как будто всё можно вернуть… чтобы не сойти с ума… чтобы… чтобы просто выдержать… Он сжал виски, будто хотел остановить мысли. — Я знал, что это неправда. Знал. Но продолжал. Тихий, надломленный смешок вырвался сам. — Так чем я лучше тебя? Эллиот нахмурился, уже чувствуя, что что-то идёт не так. — Ту Тайм, остановись- — Азур… — вдруг выдохнул Ту Тайм, словно не слыша его.

Имя прозвучало так, будто оно до сих пор было живым.

Он посмотрел куда-то мимо Эллиота. — Прости… я же… сам тебя убил. В своей голове. Каждый раз, когда делал вид, что ты всё ещё рядом. Руки дрожали, но не от страха, нет, от странного, ломкого напряжения. Мысль пришла тихо. Опасно тихо.

«Закончить всё.»

Он долго не двигался. Казалось, даже воздух вокруг затаил дыхание, боясь шевельнуться слишком рано. В пальцах дрожь. Он не заметил, когда потянулся к лежащему рядом кинжалу (он всегда спал с ним в руках). Холодный, прямой, он ложился в ладонь так, будто всегда был её продолжением, послушно, почти ласково, словно знал, что от него требуется, и не задавал лишних вопросов. Лезвие поймало лунный отблеск. Свет скользнул по стали, остановился на кончике, будто вздохнул перед тем, как исчезнуть навсегда. Это был миг между сердцебиениями. Между решением и действием.   Пальцы сомкнулись. Холод металла. Где-то на границе сознания мелькнул страх. Но он был слабее пустоты. Гораздо слабее. Эллиот резко шагнул вперёд. — Ту Тайм, не надо-

И ближе.

Очень близко.

— Посмотри на меня. Но Ту Тайм не поднял головы. Кинжал слушался его желаниям. Руки его дрожали. Дыхание рвалось. Внутри всё кричало. Тишина. Это первое, что он осознал. Тишина пронзительная, оглушительная, ставшая вакуумом между ударами сердца, которое ещё билось, но уже звучало глухо. Он не целился. Он лишь отдал себя, отдался этому безмолвному, но столь ясному импульсу. Не было ни расчёта, ни замаха, только быстрое движение. Мягкой грудью он сам нашёл остриё. Кинжал вошёл легко, пугающе легко, словно тело не сопротивлялось, словно ждало этого, как сладкое беспамятство накрывает, стирая боль. И потом холод. Острый, ледяной укол, который пронзил насквозь, выбивая из лёгких остатки воздуха. Что-то чужое, чудовищно приятное, холодное, рвущее на части. Мозг на миг замер, отключив болевые рецепторы, оставив лишь это первобытное ощущение пронзительного холода, но Ту Тайм чувствовал желанное наслаждение, сходное с эйфорией. «Сердце… оно еще бьется…» — мелькнула первая, почти инстинктивная мысль. —«Как долго оно будет биться?» Но эта пауза была короткой. Как только шок отступил, пришла она. Боль. Не боль, а множество болей, сплетающихся в единый, невыносимый узел. Жгучая, рвущая, пульсирующая. Казалось, сам воздух внутри грудной клетки с криком сжимается, сопротивляясь этому чужеродному вторжению. Каждая клетка, каждый нерв кричал о разрыве, о том, как его рвут на части. Он чувствовал, как ткань груди, мышцы, что-то твёрдое, скользящее, как будто кость - все это расходится, поддаваясь давлению. Воздух, жизненно необходимый, не поступал, и каждая секунда превращалась в вечность борьбы с удушьем. Лёгкие, переполненные страхом, пытались выдохнуть, но могли лишь выдавить слабый, прерывистый вздох, больше похожий на предсмертный хрип.

«Приятно...» — он усмехнулся, но вышло криво. — «Как же приятно, осознавать, что я почувствовал то же, что и Азур.»

Кровь выступила не сразу. Потом, как цветок, раскрылась под лунным светом: алая, влажная, тёплая. Блеснула в лунном свете на один короткий, почти неживой миг, прежде чем прорваться наружу. Она росла, распускалась по полу алым маком. Цвет, столь яркий на контрасте с мертвенной бледностью, казался неправильным, живым в этой мёртвой тишине. Сквозь пелену боли он ощущал, как его тело теряет тепло. Холодный пот стекал по коже. Мир начал плыть. Ноги стали ватными, каждый мускул отказывался служить. Начиналось ощущение опустошения, словно жизнь, как кровь, утекала вместе с каждым ударом сердца, оставляя лишь пустоту.

«Я… я умираю? Так быстро? Замечательно...»

И в этой пустоте, в этом маковом саду боли, перед глазами начали мелькать образы. Тени, призрачные, ускользающие. Были ли это галлюцинации или отголоски воспоминаний? Или просто последние отблески сознания, пытающегося удержаться за что-то, прежде чем окончательно погрузиться в безмолвие. Боль не уходила, она просто становилась фоновой, приглушённой, как далёкий, нескончаемый гул. Серебряные лучи луны делали это зрелище почти прекрасным: до жестокости, до боли, одновременно отвратительное и завораживающее. У Эллиота выступили слёзы. Он стоял с широко раскрытыми глазами, слушая, как в ночи умирает дыхание. Тишина, которая, наконец, стала полной. И в этой полной тишине, последним, едва уловимым ощущением, было лишь жёлтое пятно, расцветающее где-то в темноте. Эллиот. Точно...