Улыбка, Которая Лжёт

Шанс лежал в темноте, уставившись в потолок. Сон не шёл. Он смотрел в темноту и ловил себя на том, что снова считает трещины в потолке: его старый, самый действенный и любимый способ не думать. Не помогает. Мысли всё равно возвращаются назад, туда, в прошлое, которое он так старательно хоронил.

— Будь пай-мальчиком, Шанс — мягкий голос матери.

Он перевернулся на бок, зарываясь лицом в подушку, но воспоминания не отпускали. Он вспоминает дом.

***

Родители Шанса с самого его рождения знали, каким он должен быть. Они всегда хотели сделать свой бизнес и их жизнь была полностью посвящена созданию такого доходного бизнеса, чтобы обеспечить им безбедную старость. Иногда Шансу казалось, что его родили только ради этой цели. Скорее всего они даже не думали о нём, как о настоящем человеке, лишь как об удобном инструменте и всё.

Не самостоятельным.

Не счастливым.

Не свободным.

Удобным.

Его воспитывали как куклу, почти дрессировали.

Ему всегда было нужно соответствовать. Улыбаться, когда ждут улыбку. Молчать, когда "умные" взрослые говорят. Быть "нормальным". Удобным. Не надоедливой, глупой и шумной проблемой.

Родители говорили это не напрямую. Им не нужно было.

Достаточно было взглядов, паузы или разочарования в голосе.

— Ты должен нравиться, — говорили они так, будто это было чем-то естественным. — Людям важно, чтобы рядом с ними было приятно. С ними он научился смеяться вовремя, говорить нужные фразы, поддерживать разговор так, чтобы не показаться слишком глупым, слишком шумным или слишком не таким похожим на тот образ, который в голове представляли его родители. Шансу никогда не удавалось подстроиться под стандарты людей, что вырастили его (с таким обращением к нему, Шанс с трудом мог называть их родителями). Но со временем он стал хорош в этом. Слишком хорош.

***

Ему было четырнадцать. Тогда его лишь готовили, лишь учили.

— Плечи расправь. Взгляд прямой. Улыбка не слишком широкая. Шанс кивнул, глядя на своё отражение. Незнакомец смотрел в ответ. — Сегодня ужин с партнёрами, — продолжил отец. — Будешь обаятельным. Расскажешь про школу, про твои успехи. Они любят таких перспективных мальчиков. Мать вошла, неся поднос с репетиционными бокалами: — Попрактикуемся. "Рад вас видеть, миссис Харпер. Ваш наряд восхитителен". Шанс повторил, но голос дрогнул. — Громче. Увереннее. И смотри в глаза. Он повторил уже лучше. Потом мать достала фото разных людей. — Мистер Грин любит комплименты про её цветочный бизнес. Миссис Лоуренс про свою внешность, недавно сделала наращивание. Дочь Брауна про искусство, конкретнее, живопись. — А если… не хочу? — спросил он тихо. Мать посмотрела холодно: — Если хочешь выжить в нашем мире, то научись притворяться. — Не будь таким слабаком, — добавил отец. Шансу оставалось лишь смириться и улыбнуться фирменной, вызубренной, беспомощной улыбкой. Вечером на ужине он был идеален. Смеялся в нужных местах. Задавал вопросы. Комплименты сыпались естественно. Домой ехали молча. Отец вдруг хлопнул по колену: — Горжусь тобой. Шанс смотрел в окно. Он улыбался, глаза щипали, и он не понимал почему, но продолжал улыбаться. Отец гордится им, нельзя его разочаровать.

***

Ему было шестнадцать, когда это началось по-настоящему.

Когда в доме появлялись инвесторы, партнёры, люди с деньгами и связями, Шанса обязательно звали в гостиную. Его ставили рядом, представляли, заставляли поддерживать разговор. Он быстро понял: его присутствие это часть какой-то заранее спланированной сделки.

"Улыбнись ей. Скажи комплимент. Будь обаятельным".

Отец поправлял галстук, стоя перед зеркалом в холле их огромного дома. Рядом была мать, с идеальной причёской и улыбкой, отточенной годами светских приёмов. — Помни, Шанс, — добавила она, — дочери наших инвесторов - это не просто девочки, это возможности. Он тогда ещё краснел. Неловко кивал, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. Но отказать не мог. Никогда не мог, потому что его никогда не спрашивали и не слушали. Вечеринка. Зал полный людей в смокингах и вечерних платьях. Музыка, шампанское, фальшивый смех. Отец подтолкнул его вперёд: — Вот мисс Элизабет. Племянница нашего главного партнёра. Иди поболтай. Шанс подошёл, сердце колотилось. Она была старше, может ей было лет двадцать пять, красивая, уверенная. Она даже не смотрела на него, а говорила с мужчиной постарше, по ней было видно, что она такая же охотница на связи, как и Шанс. — Привет, — выдавил он, стараясь улыбнуться. — Вы выглядите… потрясающе. Она рассмеялась. Отец одобрительно кивнул издалека. Элизабет, похоже, сразу же заинтересовалась в нём и весь вечер показывала свою заинтересованность. Отец несколько раз ловил Шанса в коридоре, говорил продолжать и зайти дальше, если будет возможность.

"Подлизайся. Улыбнись шире. Поцелуй руку".

Элизабет к этому и шла. Идея обольстить незрелого девственного мальчика дурманила разум, терять такую возможность никто не будет. Но, видимо, испуганные глаза Шанса испортили всё, ведь девушка быстро от него ушла к другому парню. Позже, в машине по дороге домой: — Отлично сработано, сынок, — хлопнул по плечу отец. — Если бы она была постарше и побогаче… — он подмигнул матери, та улыбнулась. — Всё впереди, — добавила она. — Главное учись нравиться. Тем, от кого зависит наше будущее. Шанс молчал, глядя в окно. Ему было шестнадцать. Ему хотелось просто жить и быть… собой.

Но "собой" быть нельзя.

***

Семнадцать лет.

Ужин с инвесторами. Дочь одного из них семнадцатилетняя наследница семейного бизнеса. Отец шепнул перед тем, как их представили: — Не упусти шанс. Если всё сложится… мы получим контракт. Шанс сидел напротив неё весь вечер, заставляя себя смеяться над её шутками, делать комплименты, касаться руки "случайно". Она флиртовала. Он улыбался.

Ночью, в своей комнате, его вырвало.

Утром мать зашла: — Ты молодец. Ещё немного и она влюбится. Это искусство, Шанс, и я рада, что ты такой обучаемый. Он кивнул и улыбнулся. К горлу подступила рвота.

***

"Соблазни её. Не стесняйся".

Восемнадцать.

Вечеринка в загородном особняке. Женщина лет тридцати пяти: вдова богатого магната, чьи инвестиции могли спасти их недавно созданное казино от кризиса. Мать буквально подтолкнула его к ней: — Будь мужчиной, Шанс. Покажи, на что способен. Он танцевал с ней. Шептал на ухо комплименты, которые слышал от отца. Позволял ей прижиматься ближе. И когда она пригласила наверх, он пошёл. Отец потом хлопал по плечу: — Горжусь тобой. Это был наш лучший вечер за год. Мать улыбалась: — Видишь? Иногда достаточно быть… убедительным. Шанс мыл руки в ванной часами. Скреб кожу до красноты, но это не помогло. В ход пошли лезвия от бритвы. Тяжело было скрывать всё это под перчатками. Хорошо, что после взрыва пистолета шрам от ожога перекрывал всё остальное.

***

Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один.

То же самое: улыбки, комплименты, прикосновения, ложь. Иногда дочери: юные, неопытные, смотрящие на него с надеждой и каким-то восхищением. Иногда женщины постарше: любящие помладше и ищущие развлечений. Родители не различали. Им было всё равно.

"Главное результат".

Если рядом была дочь богатого мужчины: это считалось удачей.

Если жена инвестора: хорошей возможностью найти нового богатого инвестора.

Им было всё равно, кого именно он выберет.

Им было всё равно, хочет ли он вообще.

Дочь богатого мужчины - это статус.

Богатая женщина - это контроль, деньги и особенно стабильность.

Родители не скрывали, что были бы даже рады, если бы Шанс вышел замуж за богатую женщину, а не просто стал чьим-то "хорошим сыном".

Его рассматривали как ресурс.

Его привлекательность как инструмент.

Его будущее как вложение.

И Шанс это чувствовал. Каждый раз, когда его подталкивали вперёд, каждый раз, когда говорили "будь милым", внутри что-то сжималось. Ему хотелось исчезнуть навсегда. Но он улыбался, потому что так было проще, потому что за улыбку его хвалили, потому что за покорность его любили, хотя бы делали вид, что любят.

Так он и научился быть тем, кого хотят видеть, а не тем, кем он является.

Шанс лежал в темноте, сжимая кулаки.

Каждый раз кусочек себя оставался там. С ними.

Он больше не знал, кто он на самом деле.

Игрушка для сделок?

Или просто… пустышка?

И именно поэтому сейчас, спустя всё это время, маска кажется ему не просто привычкой, а единственным способом выжить.

***

Двадцать два. Ночь. Он один в своей квартире.

Шанс встал, не включая свет. Прошёл к зеркалу в ванной. Свет от ночника с зайчиком падал на лицо бледной полосой. Он остановился. Посмотрел.

И улыбнулся.

Идеально. Как всегда. Уголки губ чуть приподняты, глаза чуть прикрыты, выглядит достаточно обаятельно и уверенно. Тренировался годами.

Кто я без неё?

Все окружающие видели "удачливого" и "перспективного" парня с богатыми родителями. Того, кому всё даётся легко и просто.

Никто не видел трещин.

Он наклонился ближе к зеркалу. Провёл пальцами по щеке, по линии челюсти, по шее. Кожа гладкая, ухоженная. Тренировки, кремы, уход - всё по инструкции матери.

"Мужчина должен выглядеть идеально".

Но прикосновение вызвало дрожь и отвращение.

Противно.

***

Ей было тридцать восемь. Вдова магната. Ключ к спасению казино семьи после нападок конкурентов. — Ты такой взрослый для своих лет, — шептала она, прижимаясь в полутёмной комнате отеля. Её жадные, уверенные руки скользили по его телу, как по собственности. Он улыбался, целовал в ответ, делал всё, чему учили.

Но потом, в душе, скрёб кожу до крови. Не отмыть.

***

Ей было сорок два. Супруга директора банка.

"Нам нужен свой человек в банке".

— Мальчик мой, — мурлыкала она, впиваясь ногтями в его спину. Тело отзывалось: биология есть биология. Но внутри отвращение. Он представлял, что это не происходит, что он где-то далеко. Утром отец звонил: — Молодец.

И всё

Шанс мыл руки четырнадцать раз.

***

Две подруги тридцать пять и тридцать семь.

"Дочери инвесторов? Нет, просто полезные связи".

Они смеялись, перетягивая его в постели. — Какой ты шаловливый! Руки, губы, тела - везде. Он был игрушкой. Дорогой, красивой. Развлечением на вечер. Родители потом: — Отлично сработано. Контракты наши.

Шанс смотрел в зеркало той ночью и не узнавал себя.

***

Сейчас. Пальцы замерли на груди. Везде следы от ногтей и лёгких синяках от хватки. Он знал, что его тело - это инструмент для сделок родителей. Он сжал кулак и ударил по зеркалу, стекло треснуло. Отражение расползлось паутиной.

"Кто я без неё?"

Кукла?

Мальчик на побегушках?

Тело для аренды?

Шанс отступил. Улыбка сползла. Лицо в зеркале устало смотрело на него. Слёзы жгли глаза, но он не дал им упасть.

С завтрашнего дня он перестанет смотреть в зеркала, чтобы снова не увидеть, во что он превратился.

***

Айтраппед появился позже. Друг, который видел его, по крайней мере, так казалось. Тот, рядом с кем можно было расслабить плечи, выдохнуть, быть собой, совсем чуть-чуть. Но и там всё оказалось с условием. Айтраппеду никогда не нравился настоящий Шанс. Айтраппед замечал это сразу и каждый раз морщился, будто видел дефект.

— Ты слишком резкий.

— Ты много говоришь.

— Не высовывайся.

— Так проще.

Айтраппед шаг за шагом переделывал Шанса под себя. Аккуратно, почти методично. Он подталкивал к тишине, уступчивости и своему удобству, делая вид, что защищает, но на самом деле ограждал от себя.

— Зачем спорить?

— Пусть они думают, что ты мягкий.

— Деньги любят тишину, Шанс.

И Шанс… верил.

Потому что это совпадало с тем, чему его учили с детства.

Потому что это звучало правильно.

Потому что за это его хвалили.

Он считал, что если станет тише, его не бросят.

Если станет послушнее, его не предадут.

Если станет удобным, его не сломают.

Айтраппед всё время, как и родители, напоминал ему держать образ тихой, управляемой куклы. Человека, которого можно поставить рядом и использовать

И Шанс долго считал это нормальным.

***

— У тебя папа-миллионер, Шанс. У тебя не может быть проблем, — Айтирапед откинулся на спинку кресла в их общей квартире, которую родители снимали Шансу, чтобы было куда водить женщин.  Шанс только что вывалил ему всю свою душу, все свои проблемы: про очередную "миссию" от родителей, про то, как ему противно от себя, про то, как хочется просто исчезнуть. Айтирапед фыркнул. — Серьёзно? Ты сейчас будешь про свои проблемы рассказывать? У тебя столько денег, что проблем быть не может. Шанс сжал кулаки, но промолчал. Что сказать? Айтирапед прав, снаружи всё идеально: деньги, связи, будущее, расстеленное ковровой дорожкой. — Бери и пользуйся, Шанси, — продолжал Айтирапед. — Сколько парней мечтают о таком. Наслаждайся тем, чего никогда не будет у других.

***

Бар. После очередной "успешной" встречи. Шанс сидел над пивом, лицо каменное. Шанс хотел высказаться, открыть душу единственному другу: — Опять… отец устроил. С дочкой партнёра. Всё по схеме. Айтирапед закатил глаза. — И что? — Контракт наш… — Отлично. Перестань ныть. Шанс смотрел в стакан. Хотелось сказать: "Это не жизнь. Это клетка". Но зачем? Айтирапед не поймёт. Никто не поймёт.

***

— Опять? — Да… — Шанс сжал кулаки. — Отец сказал… Айтирапед фыркнул: — Деньги есть? — Да, но… — Отлично. Улыбнись уже. Шанс открыл рот и закрыл. Зачем спорить? Наутро он вышел к завтраку с идеальной улыбкой. Айтраппед улыбнулся в ответ. — Наконец-то без истерик.

***

Прогулка по парку. Шанс запнулся на чистой дороге, мысли где-то далеко. Айтирапед цокнул, замедлив шаг: — Опять "проблемы"? Шанс вздохнул: — Родители опять… ожидают, что я… — Перестань, — Айтирапед сложил руки на груди. — У тебя есть всё. Хватит искать проблемы там, где их нет. Шанс улыбнулся. Как всегда. Но внутри всё сжалось.

***

Их общая квартира. Шанс не спал, снова думал о чём-то. Айтирапед проснулся, увидел его сидящим на кровати. — Опять? — зевнул он. — Серьёзно, Шанс, перестань. — А если… я не хочу такой жизни? — тихо спросил Шанс. Айтирапед хмыкнул, даже не открывая глаз: — Исключено.

Шанс замолчал.

И больше никогда не говорил на эту тему.

***

Шанс повернулся на другой бок. Айтирапед так и не понял. Никто не понимал. Деньги не спасали от пустоты внутри. От масок, которые срастаются с лицом. От вины, которая жрёт по ночам.

Пай-мальчик из богатой семьи.

Без проблем.

Без права на боль.

Он привык оправдывать Айтраппеда. Закрывать глаза на давление. Считать контроль заботой, а холод честностью.

***

Шанс перевернулся на спину, уставившись в потолок. Воспоминания текли дальше, к тому единственному разу, когда маска треснула. К Эллиоту.

Когда в его жизни появился Эллиот, всё пошло не по плану.

Эллиот не пытался его исправить, не говорил, каким ему быть, не делал замечаний за резкость или молчание. Эллиот не требовал, не давил, не ждал правильной реакции. Он просто был рядом. Слишком искренне и слишком по-настоящему. Это случилось случайно, когда Шанс только попал в этот забытый богом ад. После одного из первых раундов, он устал улыбаться. Эллиот сел рядом: ещё один незнакомец с усталыми глазами и лёгкой усмешкой, как и все в этом новом месте. — Как себя чувствуешь? — спросил он просто. Шанс хотел отмахнуться. — Ужасно — выдохнул он. — Что в семье всегда всё делал по приказу, что сюда попал и нет никакого выбора! Он замолчал, ожидая услышать: "Перестань выёживаться, всем плохо". Но Эллиот просто кивнул. — Понимаю, — сказал он тихо. Шанс замер. Никто никогда так не говорил. — Ты… понимаешь? — Понимаю. Расскажи, если хочешь. Шанс заморгал. Горло сжалось. И он рассказал. А Эллиот просто послушал. Шанс мог говорить и его слушали, мог злиться и его не отвергали, мог быть неловким и это не становилось проблемой. — Спасибо, — прошептал Шанс. — Никто… никто не хотел слышать. Эллиот усмехнулся уголком рта. — Я хочу. И впервые у Шанса внутри возникло странное, пугающее ощущение:

«А что, если со мной всё это время было не так уж плохо?»

Он ловил себя на том, что рядом с Эллиотом не хочет надевать маску, что не боится быть настоящим, что его не пытаются заткнуть.

***

Шанс прикрыл глаза в темноте. Воспоминание грело. Эллиот.

***

Прошла неделя после того разговора. Шанс впервые чувствовал себя… свободным. Без маски, которую так привык носить. Но потом заметил, что Эллиот изменился.

Сначала мелочи. Вопросы стали чаще:

— Ты в порядке? Опять мысли про родителей? Шанс кивал, но Эллиот хмурился. Потом началась настоящая тревога. Однажды вечером, после того, как Шанс поговорил с Нубом и долго молча сидел у причала, Эллиот взял его за руку. — Как ты себя чувствуешь? Шанс улыбнулся уже привычно. — Никак. Привык. Но Эллиот не отставал. — Я вижу, как это тебя ломает. Не могу смотреть. Переживаю за тебя, Шанс. Каждый раз, когда ты надеваешь эту… беззаботную улыбку, я же вижу, что это тебя задевает. Шанс замер. Эллиот переживал. Из-за него. Из-за его "проблем". В груди потеплело и похолодело одновременно.

«Он волнуется. Из-за меня»

Но потом пришло другое:

«Из-за меня он страдает. Бесполезно»

***

Ночь. Шанс сидел краю кровати в хижине Эллиота. Тот спал, так как устал после долгого дня. А Шанс смотрел на него и думал.

«Родители всегда хотели идеального сына. А Айтирапед богатого друга без проблем»

И только он перестал подстраиваться под их ожидания, как Эллиот начал переживать. Мучается. Из-за него.

«Хватит,» — он решил тогда ради всех. — «Буду всегда держать маску, чтобы никто не думал обо мне и не переживал просто так».

Утром он проснулся с улыбкой идеально отточенной годами. — Доброе утро, — сказал он Эллиоту весело. — Сегодня отличный день! Эллиот моргнул, удивлённый. — Ты… в порядке? — Конечно! — Шанс легко рассмеялся. — Забей на вчера. Всё под контролем. Эллиот нахмурился, но Шанс уже болтал о чём-то нейтральном.

***

С того дня всё вернулось "на круги своя". Снаружи. Эллиот… Эллиот смотрел дольше. Иногда спрашивал тихо: — Ты уверен? Шанс улыбался шире: — Абсолютно. Не переживай. Но внутри маска трещала. Шанс знал: это цена, чтобы Эллиот не страдал и чтобы все были спокойны.

«Я сам справлюсь»

Никто не волнуется.

Никто не думает.

Идеально.

***

Шанс переворачивается на бок, сжимает одеяло пальцами. И вдруг громкий вскрик и быстрые шаги. Шанс вскочил. В голове ещё эхом звучали слова Эллиота: "Я переживаю за тебя".

«Кто-то нуждается в помощи», — мелькнуло в голове.

Он рванул к двери хижины, не включая свет, босиком по холодной земле. Вскрик донёсся из соседней хижины Ту Тайма. Шанс влетел внутрь, дверь ударилась о стену. И замер.

Ту Тайм лежал на полу в луже крови.

Кровь растекалась тёмной лужей, пропитывая доски. Лицо Ту Тайма белое как мел, глаза полузакрыты, дыхание хриплое и прерывистое. — Ту Тайм! — Шанс бросился к нему, опустился на колени, не думая о крови, пачкающей штаны. Руки задрожали, когда он прижал ладони к ране вокруг ножа, не вытаскивать, помнил из фильмов, только давить. — Держись! Эй, слышишь меня?! Ту Тайм дёрнулся слабо, губы шевельнулись: — Шанс… Кровь текла между пальцами Шанса, горячая, липкая. Запах железа ударил в ноздри. Шанс закричал в сторону двери: — Помощь! Кто-нибудь! Ту Тайма пырнули! Голос сорвался. Внутри всё перевернулось: паника, ужас, вина.

«Почему я не услышал раньше? Почему не проверил?»

Сердце колотилось не от страха за себя, а за него. За то, чтобы он дышал, чтобы выжил.

Шанс не отрывался от Ту Тайма, шепча:

— Не вздумай отключаться. Слышишь? Я здесь. Держись.