Улыбка, Которая Лжёт

Гость перекладывал Ту Тайма на кровать очень осторожно, внимательно следя как держит, куда кладёт и как повернул руки, чтобы те не затекали. Эллиот стоял сбоку, сначала не вмешиваясь, в его состоянии он был будто в бреду и видел всё только обрывками. Но, когда Ту Тайма наконец уложили, аккуратно выпрямив вдоль кровати и напоследок поправив подушку, Эллиот понял, что больше не может стоять в стороне. Он подошёл к нему, почти одновременно с тем, как Гость отступил на шаг, проверяя результат. Эллиот стоял рядом всего мгновение, глядя на Ту Тайма с таким выражением лица, словно ещё не до конца верил, что всё это произошло на самом деле. Потом сел на край кровати, так близко, что колено коснулось матраса, и положил ладонь рядом с рукой Ту Тайма, боясь прикоснуться. — Я… я могу, — выдохнул он, не поднимая взгляда. — Я останусь.

Никто не спорил.

Возможно, потому что спорить было некогда, а возможно, потому что никому другому не хотелось ухаживать за религионзным фанатиком. И даже после того, как Гость и Шанс ушли рассказывать всё остальным, Эллиот не сдвинулся с места. Он будто даже не заметил, что стало тише, что люди перестали говорить и что комната уже опустела. Всё его внимание оставалось приковано к Ту Тайму. Он сидел слишком близко, почти вплотную, будто расстояние в несколько сантиметров уже казалось ему опасным: вдруг стоит чуть отодвинуться и Ту Тайм исчезнет, снова провалившись куда-то, откуда его уже не вытащить. Первые минуты Эллиот вообще почти не двигается. Он просто смотрит, смотрит так пристально, будто проверяет саму реальность всего происходящего. Он то и дело наклоняется ближе, будто хочет удостовериться, что Ту Тайм всё ещё здесь, всё ещё дышит, всё ещё может быть возвращён из этого страшного состояния. Его взгляд скользит по груди Ту Тайма, ловит едва заметное движение дыхания, потом поднимается к лицу, к цвету кожи, к губам, к векам. Он следит за тем, как поднимается и опускается грудная клетка, и машинально начинает считать вдохи. Раз, два, три… сбивается на пятом или шестом, потому что мысли путаются, сердце бьётся слишком быстро, и он начинает сначала.

Он уже умирал у тебя на глазах.

Ты видел это.

Если отвлечёшься, то это повторится.

Он не стал ждать, пока кто-то другой решит, что делать, поэтому начал проверять, удобно ли лежит Ту Тайм, не давит ли ему повязка, не съехало ли одеяло, не мешает ли ему собственное тело в этом неподвижном, болезненном состоянии. Руки у него дрожат, но он прячет это, сжимая пальцы сильнее, чем нужно, было видно, как сильно тот переживает. Но сейчас это не важно.

Его состояние сейчас не имеет значение.

Поэтому он продолжает, он проверяет буквально всё: слишком ли быстро дышит Ту Тайм, не слишком ли медленно, не побледнел ли он сильнее, не изменилась ли линия губ, не дрожат ли пальцы, не съехала ли рука в сторону, не стало ли что-то в его позе выглядеть неправильно, вдруг конечности начали затекать. Каждый раз, когда ему кажется, что в дыхании что-то не так, он наклоняется ближе, почти неосознанно замирая в нескольких сантиметрах от лица Ту Тайма, а потом снова отстраняется, потому что понимает, что это уже слишком. Рационально он, конечно, знает, что Ту Тайм в коме (он был так занят своими мыслями, что почти не слушал слова Гостя). Он понимает, что за ним, наверняка, наблюдают, что рядом есть другие люди, что Гость уже всё проверил, что сейчас паниковать, наверное, бессмысленно.

Но понимание это не помогает.

 Эмоционально Эллиот не верит ни секунды в то, что всё под контролем. Для него Ту Тайм остаётся на грани жизни и смерти, и именно поэтому он проверяет его снова и снова, почти через каждые пару минут. Ему нужно убедиться, что тот всё ещё здесь, всё ещё дышит, всё ещё не ушёл окончательно. Но он не знает, что делать, чтобы всё стало лучше. Иногда он кладёт пальцы на запястье, чтобы почувствовать пульс, и задерживает руку там дольше, чем нужно, словно боится отпустить. Иногда проводит ладонью по краю одеяла или поправляет его так, будто в этом есть смысл. Он наклоняется слишком близко, ловит дыхание Ту Тайма щекой, будто боится пропустить момент, когда его не станет. Потом резко отстраняется, снова тянется и кладёт пальцы на запястье, проверяя пульс.

Через минуту делает это снова.

И снова.

Хоть он старается выглядеть собранным, но внутри у него всё дрожит. Он не знает, куда девать руки, как дышать самому, как не сорваться прямо здесь. Он следит буквально за всем:

Дыхание: слишком быстро? слишком медленно?

Цвет кожи: не стал ли бледнее?

Звук вдоха: есть ли он вообще?

Положение рук: не изменилось ли?

Каждые пару минут он снова тянется к запястью. Слишком часто и навязчиво. Но, пока он что-то делал, пока следил за Ту Таймом, пока находятся рядом с ним, ему удаётся не соскальзывать окончательно в панику. Казалось, что если он остановится, то сразу же снова увидит тот момент, когда всё пошло не так, и не выдержит этого во второй раз. Пока он делает что-то полезное, пока нужен, пока его руки заняты, он существует и не даёт мыслям уйти куда-то далеко. Он мог дышать, мог не думать о том, что видел и о том, что мог потерять. Поэтому он не отходил от кровати дольше, чем на несколько шагов, даже когда Шанс уговаривал его отдохнуть, он лишь кивал и возвращался обратно, сидя рядом с ним.

***

Эллиот взял себе за привычку делать небольшие ритуалы каждый день: он подтягивает одеяло к груди Ту Тайма, потом через минуту снова расправляет, будто ткань лежит неправильно и это обязательно надо исправить. Поправляет подушку, потом ещё раз, уже под другим углом. Убирает волосы со лба и почти сразу возвращает их обратно, потому что вдруг так лучше, вдруг ему не нравится, вдруг Ту Тайму будет неудобно.

А вдруг так лучше.

А вдруг ему холодно.

А вдруг я сделал не так.

Если Эллиот перестанет чем-то заниматься, то мысли тут же догонят его, и он снова увидит перед глазами тот момент, который не должен был происходить при нём, не должен был происходить вообще.

А мыслей сейчас нельзя.

Ни одной лишней.

 Поэтому он шепчет Ту Тайму, словно тот слушает и это не бессмысленная трата слов: извиняется, объясняется, оправдывается, а потом сам же раздражается на собственные извинения, как будто они делают его слабее. И всё равно через минуту снова возвращается к ним, потому что остановиться не может. Он пытается следить за Ту Таймом так, словно от этого зависит всё на свете. И в какой-то момент его вдруг накрывает страх: ему кажется, что тот дышит слишком тихо и незаметно, или наоборот слишком редко. Эллиот резко наклоняется вперёд, почти падая, прижимает ухо к груди Ту Тайма, забывая о личном пространстве, о том, как это выглядит, обо всём.

«Где?» — собственное сердце в этот момент колотится так сильно, что ему почти кажется, что он ничего не слышит, кроме своей паники — «Почему я не слышу?»

А потом замирает на секунду, ловя звук дыхания и стук сердца. Он улавливает ровный, пусть и слабый, ритм и на секунду замирает, а потом облегчённо выдыхает.

Всё в порядке.

А потом ему становится стыдно, за то, что испугался так сильно, за то, что на мгновение почти потерял самообладание, за то, что, возможно, сам напугал бы Ту Тайма, если бы тот мог это почувствовать. Он медленно выпрямляется, отводит взгляд, будто Ту Тайм может увидеть его панику и осудить за неё. Но даже этот стыд не успокаивает его надолго, потому что он снова садится ближе, снова кладёт ладонь на одеяло, снова смотрит на грудь, на лицо, на руки и, будто не выдерживая тишины, тихо начинает говорить. — Прости… — выдыхает он почти беззвучно. — Я просто… Он замолкает, потому что не знает, как закончить фразу.

"Я испугался" - звучит слишком слабо.

"Я видел, как ты умирал" - слишком страшно.

Он не имеет права злиться, не после того, что видел, не после того, как Ту Тайм лежит сейчас неподвижный, бледный и такой беззащитный перед ним. Эллиот снова тянется к одеялу, подтягивает, проверяя край, пальцы дрожат, но он всё равно делает, хотя и устал. Это чувствуется во всём теле, но встать, значит уйти, а уйти он не может, поэтому он просто продолжает говорить дальше. — Прости… — шепчет он, глядя в край простыни. — Я не должен был… я не так понял… я… Он замирает. — Я здесь, — говорит Эллиот, глядя не на лицо, а куда-то в плечо, потому что говорить всё равно хочется и, так как Ту Тайм не слышит, он может легко перейти на другую тему. — Я никуда не уйду. Хорошо? Он делает паузу, слушает дыхание, будто ждёт ответа. — Ты… ты можешь просто спать, — продолжает он, запинаясь. — Я… я посижу. Всё нормально.

Иногда он говорит глупости.

— Гость сказал, что ты сильный, — слова путаются, ломаются, теряют смысл и цепляются друг за друга, но он продолжает говорить, как будто если поток остановится, то что-то случиться. — Я… я потом принесу тебе воды, когда можно будет. И идей, что сказать дальше, у него нет. Поэтому он просто смотрит на лицо Ту Тайма, на его сухие губы и сжимает руку в кулак.

«Почему ты это сделал?»

«Почему при мне?»

Мысли вспыхивают и тут же гасятся чувством вины.

Нет.

Не сейчас.

Потом.

Он злится на себя за это: за извинения, за дрожь в голосе, за слабость. Сжимает челюсть, замолкает на несколько секунд, пытаясь собраться.

Хватит.

Ты должен быть нормальным

Собранным

Полезным

Он выпрямляется, вытирает ладони о штаны и смотрит на Ту Тайма внимательно, почти профессионально, как это всегда делал Гость, как взрослый, как тот, кто знает, что делает и не будет вести себя как психически неуравновешенный ребёнок. А через минуту ловит себя на другом желании: лечь рядом. Просто лечь и уткнуться лбом куда-нибудь в плечо, закрыть глаза и сделать вид, что ничего этого не было, что нож не настоящий, что кровь не его вина и что мир можно выключить, если достаточно сильно зажмуриться. Он резко отдёргивает себя от этой мысли.

Нельзя.

Это эгоизм.

Ты должен держаться.

***

Он поправляет одеяло снова и снова, старается сидеть ровно, потому что единственное, что он хочет, так это не терять контроль и не давать себе права на панику. И чем больше Эллиот пытается держаться, тем сильнее делает хуже для себя. Он тут же запрещает себе эту слабость и почти сразу ненавидит себя за эту жёсткость к себе, потому что требует невозможного. Загоняя себя всё больше, он начал бояться засыпать, потому что вдруг что-то случится, а он это пропустит, вдруг, в тот момент, когда он моргнёт или провалится в полудрёму, Ту Тайм перестанет дышат, поэтому он спит только тогда, когда организм не выдерживает, по нескольку секунд, вздрагивая от любого шороха, будь то скрип пола, чей-то шаг за дверью, да даже собственное дыхание, и он просыпается в холодном поту. И каждый раз, проснувшись с резким вдохом, он сразу проверяет Ту Тайма рукой. — Ты не имел права так делать, — шепчет он вдруг, почти зло, сквозь зубы. — Не при мне и не так. Слова режут, и он сам это чувствует, так как сразу же морщится, будто они ударили не того. Но он всё равно говори это, потому что его переполняет боль, которой некуда деваться. Ему страшно, обидно, тесно в собственной коже, и в этой фразе слишком много всего сразу, но в основном тоска по тому, что уже нельзя вернуть.

Проходит минута.

— Пожалуйста… — выдыхает Эллиот. — Просто… просто не уходи. Я не знаю, что делать, если ты… Он не договаривает, потому что не может. Ладонь снова ложится на край кровати, пальцы сжимают простыню. Рука находится интимно близко, но боится тронуть Ту Тайма лишний раз, вдруг ему больно, вдруг это тревожит, вдруг он сам сделает что-то не так, но в то же время он боится и не прикасаться, потому что без этого прикосновения ему становится слишком одиноко. Иногда он просто берёт Ту Тайма за запястье, очень осторожно, только чтобы почувствовать тепло кожи, убедиться, что он живой и что он всё ещё рядом. А потом его будто обжигают мысли:

«Я не должен…»

«А вдруг ему больно?»

«А вдруг он проснётся и…»

«А вдруг он подумает, что я…»

— Я не должен… Прости, прости… — почти сразу после этого он резко убирает руку, словно обжигается. — П-пожалуйста, Ту Тайм, прости меня.. Он не договаривает, потому что мыслей слишком много, и каждая тянет в свою сторону. Эллиот чувствует себя так, словно сделал что-то запрещённое. Сидит, сжимая пальцы в кулаки, заставляет себя не тянуться обратно и начинает считать до десяти, чтобы успокоиться. Но через минуту снова сдаётся и рука возвращается обратно. И в этот момент ему кажется, что если он перестанет чувствовать, то жить станет легче. Он ловит в себе эту бессмысленную, почти обречённую мысль, на надежду, что такая глупость сможет его спасти, и пугается из-за неё почти так же сильно, как, когда хотел просто бросить всё это. Потому что безразличие значит, что он перестал бороться, а он не может себе этого позволить. Ему страшно за Ту Тайма, он злится на случившееся, и он любит его как человека, которого нельзя потерять, и при этом иногда чувствует болезненное облегчение от того, что Ту Тайм хотя бы сейчас не может снова причинить себе вред. И сразу же после этого приходит отвратительное чувство вины, будто сама эта мысль делает его плохим. И чем больше он наблюдает за своими мыслями, тем больше не доверяет собственным чувствам. Каждая его реакция кажется ему подозрительной: слишком сильной или слишком слабой и стыдной. Ему хочется кричать и плакать, но он не позволяет себе этого.