Отряд. Природа галлюцинаций.

      Ветер раскрашивал щеки и уши красной сыпью, руки мерзли от холодных металлических прутьев. Чем выше, тем серее и гуще казался распластавшийся по земле туман. Он прятал кроны далеких елей, от чего лес казался бесконечным, и съедал краски у зеленеющих полей. Только тающий снег и птицы в небе оставались прежними. Авель застыл  на мгновение, залюбовавшись. Ему вдруг показалось, что на каждом из крохотных сугробов стоит его копия и приветливо размахивает руками — таким знакомым и откликающимся был этот пейзаж.       Но легкий скрежет в рации, повешенной на пояс, развеял медитативное настроение. «Не трогай птичьи гнезда» донеслось снизу. Авель вздрогнул и опустил взгляд к земле — там, всего в десяти метрах, Велес безуспешно пытался разобраться в простейшей конструкции рации старого типа: колесиком, проводом, антенной и подвешенным кем-то брелком с черепушкой, болтающимся туда-сюда с мольбами о помощи. — Не мучай животное, — шутливо прикрикнул Авель. — Я тебя прекрасно слышу. Рации на всякий случай. — Какое животное? — даже слишком громко крикнул Велес, одновременно найдя нужную кнопку. — Которое старая рация, — несчастному собеседнику пришлось втянуть голову в плечи, чтоб не оглохнуть. — Молодец, ты смог ее включить… Теперь выключи, пощади мои уши.       С высоты Велес напоминал беспокойного оленёнка: все крутил лохматой головой в разные стороны, хмурился, пытался разобраться в непонятном устройстве и вздрагивал, когда загоралась лампочка или раздавался скрежет. Заметно, что его пугает не сама рация, а перспектива использовать ее неправильно. Между Велесом и пенсионерами определенно было нечто общее.  — Ничего страшного! Я не злюсь. — На всякий случай добавил Авель. — Спрашивай, если не знаешь, как пользоваться каким-то устройством. Я объясню.       Проявленная из чувства вежливости, прочно вшитой в Авеля, готовность помочь оказала неожиданно сильный успокаивающий эффект. На мгновение померещилось, будто серый туман вокруг Велеса расступился перед растущим рассеянным светом. Свет скромно и таинственно упал на мрачные ветки и покрасил их в оранжевый. Велес кивнул и, сев на бревно, снова взялся за флейту. Ветер стих и ели перестали скрипеть, прислушавшись, будто вспомнили мотивы песен, какие играли из радио счастливыми вечерами прошлых десятилетий. Мир Авеля в те времена сходился на ковре с замысловатыми красными узорами, висящем на стене у кровати, а желания — на новой виниловой пластинке с записью какой-нибудь совсем неизвестной, но душевной песни. «Как все тогда было хорошо» — само собой пролетело в голове и застыло, а следом — «Хотя сейчас тоже неплохо».        Чем выше Авель поднимался по ржавой лестнице, тем сильнее чувствовал, как в груди просыпалось давно потухшее озорство, какое овладевало сердцем и сознанием в семилетнем возрасте во время игр на стройплощадке. Хиленькие прутья теперь казались не по-мерзкому ржавыми, а похожими на балки такого знакомого, но забытого строительного крана над вечным недостроем на окраине родного города. И ветер теперь не хлестал по щекам, а гнал кучерявые облака — такие же, как десять лет назад.       Мир будто стремился преобразиться для Авеля — хотел стать уютнее, теплее и роднее, собрать в лукошко все приятные воспоминания и разом вручить ему, завернутыми в плед из козьей шерсти. От внезапной ностальгии в груди поселились смешанные чувства. Авель никак не мог не радоваться, но понять происходящее — тоже, от чего глубоко в душе тревожился. Понятно было лишь одно: причина перемены и его, и окружающего мира настроений — мелодия флейты, тихо доносящаяся с земли и громко, с шорохом, из рации. — Я обязательно спрошу его об этих чудесах, обязательно разберусь… — прошептал Авель, пока его руки, стремясь дать ушам возможность захлебнуться в удовольствии, выкрутили регулятор громкости на максимум.       На крыше крохотного домишки, на двухсотой перекладине — прямо под небом — вороны свили гнездо из сухих палок. Птица покрупнее опустилась на перила и  поприветствовала Авеля громким кличем. Глаза у нее были крохотные, хищные и совсем неразумные, но наполненные любовными чувствами к сородичам и ответственностью перед ними. Потрепанные и неопрятные перья разошлись во все стороны, когти поцарапали без того измученные ветром, дождем, снегом и градом перила.       «Не трогай гнезда птиц» — раздалось в голове Авеля голосом чудесатого флейтиста; голос этот хранил такой трепет, будто от безопасности пернатых, безмозглых созданий зависела судьба всего мира, а в их крохотных головах скрывался вовсе не мозг ореховых размеров, а знание гораздо более сложное и мудрое, чем человеческое.       Авель и так не стал бы вмешиваться в мирный птичий быт, но теперь, испытывая трепет перед способностями Велеса, повел себя до удивительного странно: поднял руки и развернул ладони к морде ворона, будто тот мог понять человеческий жест мира, и на полном серьезе обратился: — Не волнуйтесь. Я пришел только в дом, построенный людьми для людей; вашему, птичьему, не наврежу.       Ждать ответа или вразумительной реакции от птицы было бесполезно, но Авель ждал. За этот день он стал свидетелем стольких чудес, сотворенных Велесом, что начал воспринимать их за должное. Только ничего не произошло: ворон, не имеющей и малейшего представления о человеческой вербальной и невербальной речи, продолжил хохлиться и глупо хлопать глазами. Только крохотный, не похожий на него вороненок с перьями, отливающими фиолетовым, спустился на перила перед Авелем. Такой маленький и доверчивый, он вызывал очарование в душе и трепет в сердце — сразу захотелось погладить — но только Авель двинул пальцем, так вороненок упорхнул в небо, словно запуганный ребенок. Он покружил в воздухе и стремглав влетел в открытую форточку домика.       Только найти вороненка внутри не получилось. Он забился в щель между крышей и стеной и притворился частью плесени, грязи, маленькой и невинной тенью; лишь блеск глаз-бусинок выдавал его присутствие. Авель мог бы полюбопытничать, попробовать подкормить пугливого птенца и подружиться с ним — время у него было — только все его внимание захватило неожиданное изменение в комнате.        Нет, он никогда прежде не видел интерьера этой вышки — белой, двадцатиметровой, скрипящей и облезлой — но бывал в сотни подобных ей и верил, что не найдет ничего примечательного; только большой аппарат со множеством лампочек и проводов, кресло, пару журналов и грязную кружку с кофе или чаем. Все эти мелочи, неизменные от вышки к вышке во всех городах, стояли на своих местах, но полностью теряли смысл и меркли на фоне замысловатой палатки из цветастых полотенец и пары затертых ковров. Палатка тянулась от одного окна к другому, держалась на конопляных веревках, прищепках и паре скромных камней. Внутри лежали нелепые детские рисунки, сделанные простым карандашом, какие-то баночки-скляночки, мячик, упаковка от варенья без этикетки и керосиновая лампа; от ее стекла исходил тусклый свет, будто огонь потушили только что, хотя это невозможно — никто не мог подняться на вышку, не переломав все ветки кустарника у подножья.       Все это казалось таким неестественным, неуместным на вышке, предназначенной для долгого наблюдения за холодным хвойным лесом и поиском в нем мутантов. Авель тряхнул головой. — Наверное, местные дети ходили сюда, пока репейник не разросся; когда-то очень давно, настолько, что они теперь окончили школу и помогают родителям в полях, забыв о своем убежище, — единственное объяснение зародилось в голове с особым трудом, что-то в душе отказывалось ему верить. Воспитание требовало игнорировать предчувствие и следовать за логикой. — Да, наверняка. Ульянова просто не стала ничего здесь разбирать. Она любит разный хлам, или, что более вероятно, у нее просто не нашлось сил на лишние телодвижения.       Без размытых подсказок от потусторонних существ, без указаний от подозрительных колдунов Авель понял — ломать шалаш непозволительно. Это было его собственное желание, никак не связанное с уставом или порядками, без которых нарушится баланс вселенной. Он сделал вдох и постарался отогнать снова накатившие воспоминания о доме, о такой же постройке из старых пледов и постельного белья, о чашке с остывшим цикорием в крохотных руках младшей сестры, о гирлянде из ламп накаливания и игрушечном олене, набитым опилками, о возмущениях матери. Несчастной, сломленной женщины, с которой порой было очень тяжело, но без нее было бы еще тяжелее.       Авель не понаслышке знал, как время от времени хочется спрятаться в шалаше от мира. У него не поднималась рука сломать даже одну из неустойчивых тряпичных стен. Поэтому он пробирался к рубке долго, с большим старанием перешагивая через веревки и узлы на стульях.       Прошло не больше минуты, но Авелю показалось, будто она растянулась на час. В голове пролетали то воспоминания, то теории, как можно построить шалаш, то давно забытые страхи. Наконец, он смог оставить все неуместные мысли в стороне и, оперившись на стол, оценивающе оглядел устройство с множеством лампочек, проводов, заметок прошлых пользователей. Такие радары, только поновее и получше Авель видел десятки тысяч раз по долгу службы, когда еще был главой спецотряда. Не последнего пристанища для непутевых студентиков, каким было это объединение, а настоящего подразделения специальных войск. Радары ничем не отличались от поселения к поселению, от города к городу, прямо как люди; даже обладали чуть большей индивидуальностью по сравнению с ними. Вот этот украшен не только хламом и пылью, которых полно на других, но еще и цветастыми бусинами, рассыпанными между кнопками, и детскими каракулями на крохотных бумажках-закладках.       «Все вещи в этом городе такие странные: по-ребячески пестрые, и при этом по-старчески грязные и старые. Он будто застыл во времени», — мелькает в голове. Авель осторожно отодвигает в сторону рисунки, собирает бусины, завалившиеся в щель между кнопками, в ладонь и складывает в пожелтевшую банку, которая когда-то была пепельницей. Где-то под крышей раздается шорох. Это вороненок беспокойно крутится в щели и хлопает глазами-пуговками, будто его волнует судьба вещей неизвестного ребенка.       «И некоторые существа или вещи кажутся какими-то слишком живыми и осознанными. Что этот птенец, что ветер, что огонь в камине», — размышляет Авель, запуская сбор данных для печати отчета на почти проржавевшей машине.       Лента с набором символов и прямых диаграмм — ничем не примечательный, самый обычный отчет об уровне мутации на территории, которую способна охватить стоящая на вышке антенна. Процесс идет медленно, со скрежетом. Со вздохом Авель садится на стул, который прогибается даже под жалкими шестьюдесятью пятью килограммами в его теле. Для своего высокого роста он худоват, от чего напоминает античную колонну, созданную непутевым мастером со сломанным глазомером. Руки и ноги парня длиннее, чем нужно. Он будто рос по частям. Собран так же, как радио в ящике под столом — из старых запчастей от разных устройств, плохо подходящих друг к другу.       На служебной волне в очередной раз читали устав Способных. Глухим, сиплым голосом мужчина зачитывал догмы от первой до сотой, и его монотонная речь заставляла кости твердеть. Способные уповали на законы, специально написанные под них. Обычные люди, к которым относился диктор, считали их несправедливыми. Другие гражданские, что были поумнее, сравнивали их с положениями времен темного средневековья.       Авель всегда старался придерживаться позиции нейтралитета: есть правильные положения, удерживающие от анархии «Диких» времен, а есть бессмысленно жесткое деление общества на верхи и низы, элегантно прикрытое лозунгами о равенстве. Он никогда не любил политику, не присоединялся к «диванным» разговорам своих однокурсников и знакомых постарше; не хотел выбирать никакую сторону и просто стремился к миру. Поэтому и сейчас переключил станцию, не желая гадать, кто испортил радиоведущему жизнь.       Заиграла музыка. Расслабляющая, безмятежная. Авель не разбирался в ее глубоком посыле, не старался поймать край гениальной мысли исполнителя, не вспоминал его имя и годы жизни. Он закрыл глаза и просто дышал. Это ощущалось так странно, так непривычно. Даже более непривычно, чем скрежет когтей под капотом, живой огонь и трава, птенцы с глубокими и осознанными черными глазами. Прошло всего пару дней с момента приезда в забытый богом город, и вот, пожалуйста — необъяснимые вещи перестали удивлять Авеля, а отсутствие мыслей и отдых кажутся чем-то нестандартным. Он неустанно изучал своих соотрядников — их повадки, привычки и способности — чтоб найти подход и избежать проблем.       «В царские времена в эти места отсылали преступников; вдруг такие есть среди Способных, с которыми мне придется разделять пищу, баню и сражения?» — раньше постоянно крутилось в голове. Теперь вспомнился разговор с капитаном — человеком уставшим, измученным, но безусловно умным и ответственным. Первый этаж, захваченный громкой музыкой Медузы, от прикосновений которой вещи становились ярче, громче, звучнее; она не может говорить, но рисует и творит, даже просто сидит настолько выразительно, что само ее присутствие выражает ее мысли. Когда Мария играет на гитаре, становится так тепло, будто на плечах лежит плед с большими ворсинками. На завтрак съедаются сырники, налитые теплым оранжевым блеском, и их создатель с такой же налитой кожей поет перед камином какую-то мантру с неуловимым смыслом, от которой все волнения кажутся незначительными и смешными. — «Пожалуй, никто из них не опасен. И жить среди них не так уж и плохо, если забыть, что этот богом забытый город — наказание за мою слабость».       Раздался писк. Это крохотные часы, заведенные кем-то на обеденное время, проскрежетали свое скромное: «пора, пора, пора!». Авель, не открывая глаз, отключил будильник, но тревожный скрежет не прекратился. Он повис над ухом, причем только одним — левым — и становился все громче, громче, громче! — Да что это такое? — не выдержал парень.       Он открыл глаза, резко сел и прислушался к ощущениям. Постепенно и медленно, словно таракан, в его сознание закралось понимание: этот звук не снаружи, он — внутри. Это предчувствие.       Снаружи раздался выстрел. Приглушенный расстоянием, тихий, но достаточно убедительный выстрел, чтоб переполошить все внутренние органы, вскипятить кровь и разбить размеренную жизнь серой вышки, окружающих ее деревьев, кустов, трав и старой арматуры. На крыше встрепенулись птицы. Периферийным зрением Авель успел заметить в окне их черные силуэты, скрывающиеся в облаках, и налипшие на стекло черные перья. Он немедленно бросился наружу, включая рацию.       Раздался короткий скрежет. — Я в порядке! Стерляли возле леса, — на опережение крикнул Велес. — Ты бы знал, как я испугался.       Авель вцепился руками в перила, чуть не вырвав старые гвозди из гнилой древесины. По щекам бил ветер, сгоняя с крыши последние птичья перья. Вышка тревожно раскачивалась. Где-то под ее корнями, среди тумана, стоял Велес с биноклем. Наверное, достал из машины. — Испугался? Но почему? К рукам всех ваших людей прикручено это громкое, бесчестное оружие. Слышать его выстрел все равно, что слышать хлопок ладонями. — За тебя я испугался.       Рация замолчала. Силуэт Велеса, потупив мгновение, поднял голову к вышке. Авель не видел его лица, но почему-то был уверен, что оно вытянулось в удивлении и очаровании, как у голодного ребенка, которому предложили кусочек хлеба. — Нам нужно выяснить, кто стрелял, — осторожно уточнил он. — Я спускаюсь. Только быстро. Поймаешь?       Все лестницы на смотровых вышках делались под военные нужды и были приспособлены к экстренному спуску. Говорят, инженеры вдохновлялись старыми пожарными станциями. Авель читал об этом в газете, в учебнике и какой-то научной статье. Он схватился за перила, сжал их посильнее и без зазрения совести прыгнул вниз, вспоминая совершенно бесполезные чертежи, которые лет в двенадцать разглядывал вечерами вместо прогулок со сверстниками. Вспомнил и протокол действий при обезоруживании и задержании. «Люди должны сражаться с людьми, мутанты — с мутантами. Любой Способный должен уметь и то, и другое» — писалось в учебнике. Ветер, словно слышал мысли Авеля, засвистел в ушах.       Потерявшись в мыслях, парень ослабил хватку. До земли оставалось всего пару метров, но она резко и стремительно, гораздо быстрее прежнего, понеслась вперед, прямо к лицу, и стало ясно — простым ушибом тут не отделаться. Авель втянул голову в шею и пристыдился своей ошибки. На боль от удара ему было все равно, в голове крутилось: «Поранюсь — не узнаем, кто стрелял. Из-за меня не узнаем!».