Отряд. Природа галлюцинаций.

      День Дмитрия начался с сигарет. Дым клубился под потолком законсервированной комнаты. Оседал желтыми пятнами на штукатурку. Еще до заселения таких пятен было безумно много, будто предыдущий хозяин не делал ничего, кроме засорения своих легких табаком. Изо дня в день, изо дня в день он думал об одном — болезни, смерти, туберкулезе. Однако это было не стремление к сведению концов с концами, а угроза по отношению к кому-то другому, третьему и стороннему, будто мечта отравить дымом соседей. Призрак этого человека впитался в металлическую кровать царапинами, в шкаф — текстами между полок, и в стены — многочисленными маленькими рисунками циркового шатра. Дмитрий дотошно изучил эти символы, внимательно прочитал все записи и с большим восторгом выяснил, что предыдущий хозяин сигаретами лишь подавлял боль, когда оставался в одиночестве. Объектом его ненависти служило все современное человечество, дословно — «общество, где все дерутся за гроши и в ожидании божьей мессии, которой никогда не случится, пока люди самостоятельно не перережут друг другу глотки. Но этого не произойдет. Эпидемия доказала: homo sapiens — живучие твари». Он поносил и обливал грязью все то, что проклинал сам Дмитрий, и делал это с величайшей словесной искусностью. Самыми красноречивыми из этих изречений получалось зачитываться до беспамятства. Каждая строка, каждая мысль откликалась, и больше всего поражало — это была не чистая копия взглядов Дмитрия, а аллюзия, состоящая из понятных и очевидных ему причин и совершенно внезапных следствий, о которых он и подумать не мог. — Как бессмысленно и беспощадно. — Заключил Дмитрий, дочитав фрагмент, записанный на внутренней стороне дверцы прикроватной тумбы.       Автор «наскальной» живописи утверждал аморальность мира и мечтал это изменить. Создавалось впечатление, будто он знал, как это стоит сделать. Будто у него был план. — Только прошло пару десятков лет. И все осталось, как описано. Ни черта не изменилось.— Он затушил сигарету, кинул бычок в импровизированную урну и встал во весь рост. От взгляда на окно лицо скривилось само-собой, а к двери, за которой чьи-то голоса щебетали о бессмысленных вещах, даже не хотелось поворачиваться. — Не получилось, не фортануло. Я буду умнее. Спальня напоминала тюремную камеру. Даже внушительный замок, установленной чьей-то талантливой рукой, имелся. ⠀⠀⠀Он был вопиюще гигантским, просто огромным и прожорливым. Всасывал в себя все окружение, искажал параллелограммно ровную мебель и вытягивал стены в неестественную перспективу. Волновался, трепетал и дрожал. Очень старался привлечь внимание, но был обречен на провал. Дмитрий мог вывести его из строя, надавив посильнее на нужное место. Он смотрел на этот замок, как и все содержимое комнаты, незамутненным взглядом путешественника, который случайным образом остановился на ночевку в никчемном мотеле.       Все личные вещи лежали в рюкзаке. Лишь несколько предметов постоянного пользования — зубная щетка, расческа и подобное им — лежали где-то вовне, но и им предстояло убраться сначала из этой спальни, а потом и дома. Дмитрий медленно, неторопливо запихал их в свободные карманы. Сверился с часами, приложился ухом к двери и прислушался к разговорам. — Катерина. — Только она могла болтать так долго, звонко и глупо. — Страшилки рассказывает. Мне же лучше. Не заметят, а если все-таки зацепят, то проигнорируют. Сдался им я, идущий на «службу», когда тут такие истории рассказывают. ⠀⠀⠀Бежать ночью было бы слишком предсказуемо. Ни одна разумная тварь не шляется после заката по лесам, не оставив даже координат, по которым можно найти ее разорванный мутантами труп. Значит, ходячая тварь либо неразумна – поэтому к Велесу вопросов нет – либо высокомерно полагается на собственные силы. Такие индивидуумы, вероятнее всего, не доживут до утра, не будут похоронены и не встретят ни христианского рая, ни буддийского перерождения. Но даже это будет лучше, чем жить козлом отпущения в умирающем государстве, стоящем на разлагающихся остатках цивилизации. — Если бежать, то утром. — Твердо повторил Дмитрий в воздух, неизвестно зачем и неизвестно кому. Для себя он давно все решил, но его волновала необходимость оправдаться перед чем-то далеким, не утановимым. Будто тени, отбрасываемые от мебели из-за тусклой керосиновой лампы, могли слышать и понимать. Кто-то шептал и скрежетал и словно нетерпеливый зритель в зале, наделенный умом, нуждался в объяснениях. Где-то в щелях под карнизом, в самом дальнем и неброском углу комнаты, забитым тенью, блестела пара накатанных черным глаз-бусинок. Шелестели перья. — Если бежать, то сейчас. Если бежать, то сейчас.. Дмитрием охватило оцепенение, но оно отличалось от грязных трюков Велеса. Это чувство шло изнутри и было куда холоднее, покрывало кожу не только мурашками, но почти физически ощущаемой ледяной корочкой. Искренний ужас, который появляется во время материализации самых глубоких страхов в кошмарах, накрыл Дмитрия в настоящем мире. От глубины и реалистичности этого ощущения захотелось выть. Оно было ни разу ни призрачным, ни отвлеченным, ни далеким. Оно присутствовало здесь и сейчас, ударяло ознобом, выгоняло мысли из головы и сваливало рюкзак с плеч. Им командовало нечто из темного угла под карнизом. — Я уйду. Уйду сейчас. — Осев на кровать, Дмитрий подпер голову руками и забубнил под нос. Не отдавал отчета словам, не вкладывал смысла, попросту заговаривал себя, будто отвлекая от боли. Постепенно разумная, членораздельная речь сменилась сумбурными стихотворными формами на нелепый, лишенный ритма на распев. Стихи, читаемые матерью для самой себя в периоды обострения острых ощущений от жизненных тягот, выбрались из-под корки памяти и посыпались на язык один за другим. Бубня, бурча, шепча, Дмитрий рисовал на месте кровати тряпичный настил, в котором дремал в детстве. Он не помнил никаких деталей родного дома, кроме этого настила, но знал в нем каждую дырочку и каждую выбившуюся веревочку. Мысленно стал пересчитывать их. Но тревога не отпускала. Захотелось вообразить большее, уцепиться за самые общие воспоминания, лишь бы сделать хоть что-то более убедительное, чем одинокая подстилка. Но единственное, что возникало в голове — маленький воронёнок, мелькнувший справа, прямо в комнате. Для придуманного в попытке унять волнение, он был даже слишком настоящим. Дмитрий ощутил его мимолетное прикосновение перьев к локтю. Раздалось чье-то бормотание – высокое, словно детское, и совершенно неразборчивое. Шепот разговаривал с тенями, упрашивал их отойти, отгонял насильно, ругался и указывал. Чем больше слов разливалось этим нежным, глухим голосом, тем спокойнее становилось Дмитрию. Он вновь вообразил свое детское укрытие. Вышло значительно детальнее и эффектнее: нос уловил запах вареного риса, ноги почувствовали холодок от ветра, которого не могло быть в этой комнате, и впервые за много лет возникло ощущение безопасности, пусть на мгновение.       Озноб стих и бьющее по сердцу волнение растворилось. Дмитрий наконец смог глубоко и уверенно вздохнуть, но времени на обдумывание столь неожиданного предательства со стороны своей психики не нашлось. Теперь, находясь во вменяемом состоянии, он в полной готовности встретиться с пустой и принять заразность галлюцинаций и помешательств, распространенных в этом доме, он глянул вправо. Но вопреки ожиданиям встретился не с пустотой и даже не с галлюцинацией, а вполне настоящим ребенком.       Во времена «До» дети работали день и ночь, теперь — постоянно и критично недоедают. Их оставляют в стороне, как самых незащищенных и бесполезных для общества. Они кучкуются на задворках панельных домов, в развалинах ржавых площадок, на которых можно только синяки набивать. Большими глазами озираются по сторонам, читают старые книги, если таковые случайно находятся в подвалах родительских домов, и не понимают: в чем смысл игр, как ими себя развлекать? Они все на одно лицо: уставшее, лишенное воли, ничем не отличное от зрелого. Розовощеких, довольных и громких детишек, играющих в футбол, давно не осталось. Вернее, где-то такие дети были, но очень далеко от Дмитрия: в крупных городах, больших резиденциях ученых и генералах, вокруг круглых столов величайших умов остатка цивилизации. Измученных младенцев – потомков рода человеческого, своим видом прямо показывающих, куда этот род катится – Дмитрий видел великое множество раз. Счастливчиков, которым повезло родиться на верхушке общества, как минимум мог представить. Но сейчас перед ним оказался ребенок, не входящий ни в какие классификации. Он крепко вцепился в руку Дмитрия и положил подбородок на его плечо так, чтоб пристально, не моргая смотреть глаза в глаза. Впалые щеки превосходили все ожидания: мальчик будто не просто недоедал, а несколько лет по собственному решению придерживался религиозной аскезы, свойственной престарелым монахам в монастырях. Пара крупных, но неестественно изогнутых зубов торчала над побелевшими губами. Голова еще сохраняла по-детски круглые формы, отставая в развитие от свойственных семилеткам пропорций. Круглые, большие и темно-карие глаза находились слишком глубоко в черепушке, от чего напоминали пуговицы или птичьи окуляры. Нос взволнованно дрожал, стараясь поспеть в темпе за веснушками, рассыпанным по лицу. Наверное, при рождении мальчик был рыжим, но последствия прогулок по аномальным зонам или черти-чего похуже сделали его кудрявую макушку грязно-розовой. Блеклой, совсем лишенной красоты. Для краски, даже собранной в домашних условиях, ее цвет был слишком натуральным, а для врожденного — неестественным. Блеск от керосиновой лампы на волосах был совершенно точно розовым; ни рыжеватым, ни коричневым, ни навеянным обстановкой комнаты, а именно розовым. — Мантия волшебника. Под цвет макушки. – Констатировал Дмитрий, опустив глаза на выцветшую пурпурную наволочку со звездами, из которой мальчик соорудил себе накидку, зацепив пуговицей вокруг шеи. Любому взрослому, вооруженному хоть ножом, хоть гранатометом, Дмитрий уже выбил бы челюсть и задавал куда более содержательные вопросы. Но эта сорочка, розовые кудряшки, голодные щеки и вылупившиеся глаза, как и сама абсурдность ситуации, полностью лишили его способности думать и связывать слова в предложения. — Волшебник? – Удивительно, но мальчик умел разговаривать. Голосок высокий, еще не сломался, да и в ближайшие пары лет даже начинать не планирует. Немного хрипит с непривычки. Видимо, обычно он молчит. — Да, волшебник. С волшебной палочкой в виде звезды, мантией и большой шапкой. — С видом преподавателя, которому приходится объяснять аксиому, пояснил Дмитрий. — Никогда таких не видел. — Я тоже. — Фраза сорвалась сама, но мгновение спустя Дмитрий поправился. — До этого момента. Знаешь, волшебники часто появляются из воздуха. Прямо как ты сейчас.       Должно быть, все происходящее: и ощущения страха, и мальчик, и эта комната, нереально. Какой-то трюк Велеса заставил впасть в беспамятство или хуже: лишиться рассудка. Болтая с ребенком в своей голове, в реальности Дмитрий валяется на полу и заливается слюной, пока все над ним потешаются. — Я не появлялся из воздуха. Я прилетел. — Видимо, с точки зрения мальчика полет был менее чудесатым, чем телепортация. — Прилетел вас спасти. — Спасти? От чего?       Захотелось посмеяться: чем может помочь такой кроха, особенно при условии, что он — лишь порождение одурманенного сознания? Однако ребенок, видимо, был абсолютно убежден в своей полезности и значимости, а главное — правоте. Смотрит с таким сочувствием, будто не он здесь был беззащитен перед неопределенной и громадной угрозой, а Дмитрий. Себя считает могучим защитником. — От металлической колючей проволоки, натянутой вокруг вашей головы. Должно быть, вам от нее очень больно. Она прогрызает путь к вашему мозгу через кожу и череп острыми шипами, от чего вся голова покрывается множеством трещин. Когда вы кричите – части вашей головы отваливаются, отслаиваются, отрываются, как кусочки зеркала в нижнем углу нашей ванной. Ночами я пришиваю части вашего разума обратно, пока вы спите. Но прячась я ничего не могу сделать с шипам, которые добрались до ума. У прорезаются почти человеческие рты. Самые настоящие: с есть губам, зубами, языками и кощеевской жадностью. Желая ее утолить, рты нашептывают всякое прямо в мозг. Вы слышите, что они говорят с вами сейчас, правда? Слышите. Я знаю наверняка. Я уже видел подобные колючие проволоки, они говорили: «сбеги», «этот мир не для тебя», «все вокруг — обман, бессмыслица, оставь это». Чем больше слушать, тем скорее шипы разрастаются от мозга ко всему телу. Они закричат вашим голосом, подорвутся с места и бросятся сбрасывать все вещи со столов и подоконников, ломать игрушки, вытаскивать лезвия из бритв, ломать чужие виниловые пластинки. Они всегда добиваются своего: сплетают браслеты вокруг запястья или шеи, сдавливают, и больной становится похожим на пакетик молока, побелевший от пустоты, который каждое утро относят в металлическую бочку, чтоб сжечь с другим мусором.       Закончив, мальчик скукожился в нечеловеческую позу, больше свойственную сидящем на ветках птицам: согнул руки в локте и с силой придавил к бокам, а ноги в каком-то замешательстве подобрал под себя ноги, будто не привык к углу, под которым сгибались колени. Весь он был странный, какой-то кривоватый, несуразный и совершенно далекий от анатомических идеалов, будто человеческий скелет и все прилагающееся натянули на совершенно другой вид существа.       С манерой речи дела обстояли еще хуже. Талант красноречия, умение вселять в слушателя страх с тревогой, способность оживлять в воображении словесные образы — все растрачивается попусту. От фразы к фразе мелькали неестественные, слишком долгие паузы. Ударения в словах сказали галопом, подражая ни то распевам на христианский мотив, ни то гортаным стонам умирающих в пытках военнопленных. Голос весил несколько тонн и состоял из хрупкого, но очень увесистого и объемного материала. Не потому, что являлся басом. До возраста, когда из гортани начинают сыпаться внушительные низкие ноты, а на груди прорастают первые волосы, мальчик явно не планировал доживать. Просто он говорил — и все звуки в комнате затухали, словно пугались, даже воздух куда-то девался. Неразборчивые слова вытесняли прочь абсолютно все, казалось, еще немного — даже кровать со шкафом поднимутся и пойдут прочь. В спальне останется только нечто вязкое и тяжелое, отчего любому человеку недолго задохнуться.       Только Дмитрия по факту рождения выписали из потенциальной группы «людей». Биологически он, разумеется, отличался не больше, чем любые другие Способные, но психологически — на вагон и маленькую тележку. Странный ребенок, сошедший с нито из лавкрафтовских произведений, ни то со страниц традиционного китайского бестиария, вызвал в нем целую бурю эмоций, но страху или отчуждению в этом шторме и смеси ветра со снегом мета не было. — «Должно быть, он серьезно болен» — Рассудил мужчина.