Отряд. Природа галлюцинаций.

— «Должно быть, он серьезно болен» — Рассудил мужчина после первых слов. Угроза развала разума, какие-то метафизические аксессуары библейских мучеников и шипы с человеческими ртами мало пугали пугал его,в подобное попросту не было оснований верить. Зато на людей, сошедших с ума и страдающих от галлюцинаций, он насмотрелся вдоволь. Только тем было по меньшей мере пятнадцать, а чаще – под тридцать и больше, да и судьбу свою они выбирали самостоятельно. Здесь же был ни в чем не повинный ребенок, который ни то, что осознать всех пагубных последствий веществ не мог, но и права отказаться от них не имел. — «Должно быть, это последствия введенного ему мутагена. Какого-нибудь непроверенного или просто нечаянно испорченного образца. Поступили, как со мной: банально выкинули, прикрывшись бумагами, и объявили всем что-нибудь несуразное, вроде внезапной смерти».       Дмитрий постарался придать лицу менее угрожающее выражение, чем обычно. Получилось у него плохо. Мышцы давно затвердели, замерзли, окаменели, одним словом — разучились выражать спектр эмоций побольше спичечного коробка и поярче горящей спички из него. — Надо же, я и не представлял, что все так серьезно. — Психотерапевт, нарколог или кто там нужен людям с подобным особенностями, из Дмитрия тоже был хреновый. По крайне мере ему хватило ума понять, что спорить с больными бесполезно, а настолько малолетними – попросту опасно, только отпугнешь. Для большей доброжелательности он поднялся с кровати и сел на корточки напротив мальчика, чтоб тому не приходилось закидывать голову. – Давно ты это заметил? — Сам обод – в первую же секунду, как увидел вас, а все остальное уже значительно позже. Я приглядывался. — Это очень ответственно. — Вновь похвалил Дмитрий, хаотично соображая, как бы построить диалог лучшим образом: не задеть, не напугать, но выяснить как минимум имя и способ появления из воздуха. Ему диалоги со здоровыми людьми давались плохо, а тут такое. Надежду сходу понять, откуда этот ребенок взялся в штабе Способных и каким образом скрывался здесь по меньшей мере месяц, он отбросил сразу. Мальчик больной, но явно не глупый. — Ты сказал, что планируешь меня вылечить. Как? Чем-то вроде живой, этой, ну, воды?       Дмитрий снова запнулся о плохое знания детских сказок. Однако мальчик даже не дернулся, будто в его возрасте не положено поправлять любого взрослого, стоит заговорить о подробностях глупых фантастических историй, на которых строится все мировоззрение наивной психики. — Я уже начал. Рассказал вам. Дальше - больше. — Наш разговор был первым этапом, да? Тогда какой второй? — Не первым, нет. – Мальчик вытянул перед собой ладони и вдумчиво посчитал по-пальцам. — Седьмым. — Надо же, целым седьмым. Ты так давно начал мне помогать? — Да, если бы не я, вы бы решили сбежать другим способом.       Одним словом, мальчуган взвентил и встревожил Дмитрия настолько, что предыдущее беспокойство за показалось ему глупостью. Откуда сиротка прознал про побег? Все было спланировано и перепроверено несколько раз, каждое слово произносилось с двойным осмыслением — нет ли в нем хоть намека на вполне реальный план удрать куда подальше? — никаких записок, даже очерков Дмитрий не оставлял. Неужели он где-то за собой не уследил? Ошибся, опрометчиво бросил с солдатской уверенностью о побеге или записал в блокноте список нужных вещей, который составлял в полусонном состоянии посреди ночи? Не мог же этот мальчик правда влезть ему в мозг. — Не волнуйтесь, ложитесь спать. — Нет, нет, подожди. Какой спать, на дворе утро раннее. Никаких спать. Ты мне лучше скажи.. — Взволнованно начал Дмитрий, но закончить уже не смог. Перед его глазами мелькнуло нечто, похожее на блестящий песок розового цвета. Голова потяжелела, веки сами потянулись вниз. Он прикусил язык, чтоб не отключиться от воздействия хрен пойми чего, но это лишь ухудшило положение. Сопротивляясь, Дмитрий перебрал все бранные русские и китайские слова, какие знал, и растянувшись на полу, захрапел.

. . .

      Хлам на хламе, хлам на хламе — ничего невозможно разобрать. В комнате Ульяновой терялись книги, упаковки от сигарет, послания прошлого в виде блокнотов и рисунков, и любые намеки на будущее. Множество вещей налегало друг на друга, смешивалось и склеивалось, от чего невозможно было разобрать ничего конкретного. Именно этого она и добивалась: возможности утонуть, забыться и ничего не видеть. Но уже который день дети вынуждали продрать глаза, позавтракать, бросить пару тройку ругательств по поводу проспавшего все на свете Дмитрия и отдать несколько совершенно бесполезных распоряжений, одним словом — вспомнить о реальности. И это было терпимо, пока подопечные захватывали лишь верхние этажи штаба и время капитана, но стоило им ворваться в какофонию ее личного бардака — от гнева перехватывало дыхание. Кто-то очень ловко просочился через закрытую на ключ дверь, призраком пролетел над разбросанной по полу одеждой и абсолютно намеренно передвинул письменные принадлежности на столе. Большой белый лист, вырванный из какого-то детского альбома с раскрасками, лежал посреди испачканных чернилами карт и чертежей. Он бесцеремонно ворвался в композицию, затащил с собой чистоту и белизну, буквально кричал: «заметь меня!». — Я этого передатчика тайных записок отправлю под трибунал за несоблюдение субординации в отношениях с начальством. — Сквозь зубы прошипела Ульянова, хотя в подконтрольном ей отряде не соблюдалось ни одно положение о субординации: все ходили в чем хотели, а не форме, общались как хотели, и в целом забыли о самом существовании «Положения о нормах поведения кадетов и младших чинов». — Ворвался в капитанскую, передвинул тут все, разбросал свой хлам. Полная бессовестность, полное неуважение.       Однако взломщик оказался на редкость аккуратным. Стоило сорвать со стола письмо, скомкать его от возмущения и оглянуться в поисках остального убытка, как стало ясно — убытка этого нет. Ничего, кроме появления возмущающего письма на столе, в комнате не изменилось. Все местное убранство, для любого человека разбросанное совершенно случайным образом, в голове Ульяновой складывалось во вполне конкретный сюжет картины в жанре сюрреализма, в повествование о ее отчаянии, отрешенности и боли. Каждый брошенный окурок и бисеринка, забившаяся в паркет, имели свое место. Сония готова дать голову на отсечение, что с точностью до сантиметров наизусть знает расположение всех предметов в своей берлоге, и с той же уверенностью утверждать — ни один из них не сдвинулся.       Гнев сменился удивлением, даже замешательством. Складывалось ощущение, будто нарушитель спокойствия был некто совершенно не материальный: он не наступил на рубашку, брошенную у самого порога, не задел сваленную прямо под столом стопку с виниловыми пластинками, не потревожил нарисованную из кучки пепла звездочку на паркетной доске. Ни один человек, скованный нуждой ходить ногами по земле, не может прошмыгнуть по настолько заваленному полу и не задеть ни единого элемента этого произведения искусства.       С возросшим интересом Ульянова развернула скомканный в кулаке альбомный лист, беглым взглядом прочитала записку — и разгадка тайны потустороннего взломщика стала до смешного очевидной. В совершенно безграмотно написанном тексте из плавающих, крупных печатных буквах еле-еле угадывалось: «Пожалуста купите цветные корандаши. Я буду рисаватль». Засечки залезали друг на друга, слова «пожалуйста» и «купите» стояли на расстоянии нескольких сантиметрах, разделенные перечеркнутыми и размазанными неудачными попытками написать второе из них, а про орфографию и пунктуацию говорить не стоило. С первого взгляда ясно — писал ребенок, причем даже не первоклашка, а едва ли не впервые взявший ручку дошкольник. — Видимо, придется снова идти в город.       Среди всех «детей», свалившихся на голову Ульяновой, был один-единственный полноправный карапуз с нестандартной способностью, позволяющей летать. Он прибыл значительно раньше остальных, фактически – полностью отдельно от них, и имел самое обширное личное дело. Прочитать эту папку от начала до конца девушка так и не справилась — ей хватило нескольких глянцево-белых, мерзлотных страниц с заломом от злополучного принтера, содержание которых немедленно напомнило лекцию из курса по великой отечественной войне, посвященную исследованиям в концлагерях. Всего пара подробных описаний с многочисленными медицинскими, химическими и бог-знает какими приложениями убедили Сонию, что вопреки тяжести тела, ненависти к постоянному городскому шуму и людям в целом, она обязана выносить себя на всеобщее обозрение дальше площади им. св. Петра, если того требует этот ребенок.