Отряд. Природа галлюцинаций.

      Мысли имеют свойство захватывать сознание. Они шумят и крутятся, словно заведенная карусель с целым ансамблем акробатов. Воображаемые микроскопические человечки, ряженные в абсурдные костюмы, мельтешат и скачут туда-сюда, делают сальто, выполняют пируэты, а вырезанные из дерева кони, лишенные всякой жизни, поднимаются и опускаются совершенно не в такт громкой музыке, больше похожей на скрип. От их суетливости все тело напрягается и сердце бьется сильнее, хотя объяснить, что именно так сильно пугает в этом абсурдном представлении, невозможно. Это тревога. Если не уйти от нее в длительное путешествие, не пройти десяток километров по опустошенным дорогам, не дать мыслям накрутиться и выветриться в тишине, то можно сойти с ума.              К счастью, Сония Ульянова давно свихнулась. Ее мысли – не больше, чем вязкое ничто, и она не нуждается в долгих пеших прогулках по единственной дороге из размытого дождем щебня, пролегающей от ее штаба к городу. В народе эту дорогу прозвали «ульяновская брошенка». Лес расступается через каких-то пару минут неторопливого движения автомобиля. Старый, зелененький казенный транспорт был создан для куда более достойных дел, чем поездка за карандашами, но давно вышел из активной эксплуатации. Среди деревьев ему еще удавалось скрывать свою истинную сущность, но теперь, на дороге посреди вырубленного пустыря, из-за его природа бросалась в глаза со всей очевидностью. Старый дедушка с потресканными очками, закутанный в мундир прошедшей войны и думающий лишь о ней, с вытянутым лицом и множеством морщин, в которые забилась пыль — вот таким был этот ГАЗ-67, записанный на имя Сонии Ульяновой.       ГАЗ-67 ревел громко, точно пытался воззвать к чему-то неразумных людей, прояснить им истину, открыть глаза общественной массе. Только слушать его было некому: дорога тянулась среди бесследной пустоши, забитой подгнившими и голыми пеньками сосен, уходящими за горизонт. Где-то вдалеке пыхтели желтые лесопилки и грузовики. Сероватый ветер смазывал их образы, расстояние лишало деталей. Казалось, будто вся техника была даже не игрушечной, а просто картонной – лишенной объема и смысла глупой картинкой, нелепо раскрашенной детскими мелками.       Вскоре к нелепым картинкам прибавились крыши многочисленных панельных домов. Город стоял на пологом берегу Амурского залива, а штаб располагался на прилегающем горном хребте. Разница высот и такое огромное расстояние между охраняемым объектом и охраной объяснялось по-разному: большой обзор обеспечивает качественную оценку врага, возможность провести контратаку с высоты дает преимущество и так далее. На деле все объяснялось просто – городу, сохранившемуся архитектуру и уклад со времен «До», то есть не развивающемуся с тех пор, не хватило денег на строительство с масштабами и инженерными извращениями, необходимыми по уставу об обустройстве места жительства и работы специализированных войск. Гораздо дешевле и проще перестроить под штаб уже имеющееся здание — это и сделали, выбрав в качестве жертвы каменную усадьбу больного туберкулезом помещика, который предпочел доживать свои дни в чистом горном воздухе. И плевать, что даже на машине от нее полчаса ходу. И плевать, что в крайнем случае Способные могут не успеть вовремя – все равно мутанты в этой черте появляются не чаще, чем столичные советники.       Эти полчаса смазываются в несколько минут. Сония Ульянова только зажгла сигарету, только закурила и насладилась такими редкими для последних недель тишиной и спокойствием, как картонные панельные дома поросли бетоном и диким виноградом, поднялись на много метров, заслонив небо, и устало засмердели давно немытыми подъездами. Шины автомобилей, зачем-то выкрашенные в яркие цвета и расставленные вдоль дорог, безнадежно пытались скрасить местность. Однако ничего не могло скрыть очевидной бедности жилых районов этого богом забытого города. На перекрестке парочка женщин средних лет, чьи лица осунулись из-за тяжелой работы по обработке древесины, обедали тыквенными семечками. У ларька дедушка ругался с продавщицей, требуя продать ему Жигулёвское пиво, а продавщица вовсю крутила замотанными в бигуди и сожженными осветлителем волосами, твердя: «не завозили, дефицит». Парочка детей в коричневых платьицах с заплатками и выцветшими пионерскими галстуками во всю обсуждали измененную у перекупщика кассету с каким-то советским черно-белым фильмом с классическим сюжете о героизме рабочих заводов. Сюжет пионеров не беспокоил, они восхищались чуду движимых картинок, даже не догадываясь, что в кинотеатрах более крупных городов эти картинки могут быть цветными и куда более интересными. — Товарищ капитан! Сонечка, Сонечка Ульянова! — Наперебой немногочисленным голосам и рёву автомобиля прозвучал чей-то спилый голосок. Всех пенсионеров в городе можно было посчитать по пальцам, поскольку большинство жителей не доживало до старости. Все пенсионеры называли Ульянову ласково и заботливо, будто не их налоги шли в уплату ее бессмысленного, но весьма расточительного существования. — Да, я здесь. — Девушка притормозила и опустила лобовое окно, вглядываясь в зеркало заднего вида. — Кому нужна?       В искривленном отражении крохотного зеркальца виднелась маленькая, скрюченная по форме вопросительного знака бабулечка в грубой вязанной кофте и старом платке. Она шаркала к автомобилю, подобрав подол юбки в крохотный цветочек, и ее объемные красные ноздри раздувались подобно воздушным шарам на каждом втором шаге. — Мне-мне нужна! Только на минуточку. У тебя, внученька, найдется время? — Найдется, не переживайте. Я давала присягу о приоритете интересов граждан. — Ну какие присяги, милочка! У меня дельце совсем маленькое, крошечное, если тебе неудобно, то ничего не поделать.. — Мне удобно. — Ульянова добавила в тон немного командного тона. У нее не было сил на споры. Поскорее бы помочь бы этой бабуленьке, чтоб хоть как-то оправдать свое нахлебничество, и уйти. — Вы давно за моей машиной бежите, Марта Тимофеевна? Хотите присесть на пассажирском сиденье? – Ой-с, внученька, не нужно. Всего-то от той лавочки. — Она указала на почти высохший дуб в нескольких метрах. Никакой лавочки под ним никогда не стояло.       Марта Тимофеевна, нелепо укутанная в платок, уже не первый год страдала то ли галлюцинациями, то ли деменцией, а вероятнее всего — обоими недугами сразу. Со слов местных, после трагической потери дочери и длительной скорби она стала слишком впечатлительна и восприняла проповеди священнослужителей излишне буквально. Те велели Марте Тимофеевне искать наслаждение и счастье в жизни ради памяти о своей дочери, а Марта Тимофеевна начала бросаться на яблони и хихикать, мол: «смотрите, яблоки растут, как чудесно!». Безумие поедало ее постепенно, переходя от простых попыток найти положительные стороны в своей несчастной жизни к приступам смеха, лишенным всяких оснований и логики. Сония Ульянова не успела увидеть в ней героя, борющегося против всепоглощающей тоски, и знает Марту Тимофеевну только как сумасшедшую, но безобидную и милую старушку с искаженным восприятием реальности и вечно хорошим настроением. — Да, лавочка правда близко. — Спорить с сумасшедшим бесполезно. Куда лучше ему помочь. — Но все-таки вы быстро бежали, вам нужно отдышаться. Расскажите пока, что я могу для вас сделать. — Да всего ничего! Внученька, ты ведь умеешь всякое делать. Ишь – мышцы какие, ишь – руки проклятущие. Одним словом, не боишься ни тараканов, ни змей, ни пауков. — Не боюсь. Но дезинсектор из меня плохой.. — Возможно, Ульянова поспешила с готовность помочь. Последнее, с чем ей хочется разбираться, так это с многочисленными тараканами на кухне умалишенной старухи. – Их много, они маленькие. – Нетушки, голубка, тот таракан один, зато какой большой! Лапища у него больше, чем у нашего сантехника Павла, а клешни делают цок-цок-цок. Ох, господь помилуй, представляешь – он еще и слюнявит так грязно-помойно. Фиолетовой слюной плюется. Ей-богу, похуже студентов в общежитиях. А уж я-то знаю, я места похуже их общежитий видела..       Описание таракана заставило Сонию Ульянову несколько напрячься. Вместо внимательного анализа разразившегося монолога о молодых годах, проведенных Мартой Тимофеевной еще в бараках Диких Полей, она прокручивала в голове справочники по мутантам. Согласно «Атласу патологической анатомии мутировавшей фауны», выпущенному М. И. Шустровым на закате Диких времен, тараканы не подвергались изменениями. Любому, кто открывал эту книгу, известно: этим ползучим гадам, как и многим видам рыб и птиц, не хватало интеллекта для подверженности мутации. Аргументация, конечно, сомнительная — будто бешенство будет разбираться, есть ли у существа понимание собственного «Я»— но факт ни разу не опровергался. До сих пор. — Мария Тимофеевна, вы уверены, что это был именно таракан? С панцирем, множеством лап и усиками? Вы все его части тела видели? — Ох, ну я-я.. Лапы видела, да! Внученька, ты не представляешь, у меня душа в пятки ушла, когда он этими цепкими лапищами меня схватил. Глаза закрыл, аж ничего не видать. Но он был, я тебе зубом клянусь!! — Подтверждая свои слова, Мария Тимофеевна выплюнула на руку зуб и гордо протянула собеседнице.       Сония Ульянова посмотрела на зуб с величайшим смирением. Видать, она уже привыкла к такому дерьму. Брать, разумеется, не стала. — Я вам верю-верю. — Она успокаивающе взмахнула руками, даже не привирая. Эта бабушка терроризировала людей противоречивыми и странными описаниями не первый год, но ее галлюцинации всегда сводились к безвредным и глуповатым образом. Мутанта, похожего на таракана, так еще и плюющего фиолетовой кислотой, Мария Тимофеевна не способна ни придумать, ни увидеть. — Верю, что мутант действительно существует, однако его исходный образ иной. Проводите меня к нему. — Конечно-конечно! Только будь осторожна, внученька, он действительно страшнючий. И спрятался на складе, который строили еще во времена.. – Воспрянув духом, Тимофеевна развернулась на пятке и живенько двинулась куда-то в закоулки района, пустившись в очередной рассказ.