Отряд. Природа галлюцинаций.

      Идти за безумной старушкой на заброшенные склады военных времен — отвратительная затея, к если верить старому западному кино в жанре ужасов, где кровь и кишки мелькают на пленке чаще, чем смысл и сюжет. Однако Сония Ульянова таких кинолент никогда не видела. В затуманенных, почти забытых улицах, где вместо хоть немного счастливых семей с детьми, о которых государство заботится даже в таком богом забытом месте из-за исключительно низкой рождаемости, живут только глубоко несчастные люди: уборщики, рыболовы и испытатели — расходный материал предприятий по выведению новых лекарств. Конечно, насильники и прочий сброд тоже водится среди местных покосившихся домов, сколоченных из тонких досок, и липнущей на ноги грязи оттаявшего с дорогами снега. Только никто из них не набросится на Способную, чье имя во времена войны за Байкал звучало из каждого утюга в связке с детальными описаниями продвижения войск к стану узкоглазого врага. Они садисты, эгоисты и мрази, но никак не самоубийцы, страстно желающие быть вывешенными на центральной площади в неприглядном виде: ни кожи, ни лица, ни части костей не останется. Все хорошо помнят тело Юрки Игнатьевича. — Бояться нечего, внученька. — Марта Тимофеевна, благодаря своему легкомыслию, ничего не знала о судьбе Юрия и считала необходимым успокоить попутчицу. — Бояться нечего. — Есть чего. Меня. — Спокойно и справедливо заметила Ульянова. — Ты права, ты права. — Не заметив в ней и капли страха, бабулечка сразу воспрянула духом. — Да-да, как я могла подумать! Трепещи, гигантский таракан, к тебе идет , стратег, отравитель.. — Давайте без бессмысленных регалий. — На лице Ульяновой промелькнула легкая, снисходительная улыбка. — Таракану хватит просто Способной со званием капитана. Даже без звания.       Марта Тимофеевна спорить не стала. Все ее внимание захватила куча грязного снега, разбросанного по земле снегоуборочными машинами полтора месяца назад. От величественных сугробов, с которых дети катались на ледянках, не осталось и следа. Теперь это просто двадцать метров слипшейся, холодной грязи, которая забилась в балетки и испортила изношенные шерстяные носки носки. Марта Тимофеевна безуспешно пыталась договориться с землей, уговаривала, ругалась, причитала, но грязь оставалась непреклонной. Ульянова непричастно шла рядом, закуривая, и полностью игнорировала «проблему».       Обе не заметили, как закончился пустырь, разделяющий обжитые районы города с заброшенными фабриками и действующими фермами. Вдаль уходили выстроенные рядами однотипные парники с треугольными крышами и проржавевшими балками, кое-где встречались совсем небольшие водонапорные башни, тоже проржавевшие, а некоторые – расписанные молодежью. Но ни одна из башен и рядом не стояла с заброшенным складом, расписанным целой бригадой уличных художников еще во времена молодости Ульяновой. Поверх кирпичной кладки на многие метры проросли огромные лозы и диковатые, розовые цветы с ядовитыми бусинами у стебля. Множество глаз с разных сторон фасада оценивали незваных гостей. Трубы прочно держали многочисленные руки с разным количеством пальцев — от трех до семи. Огромный синий циферблат, где вместо цифр и стрелок значились старинные символы с сомнительным значением, встречали над воротами. Все рисунки давно выцвели и поблекли. Как-никак, больше двадцати лет прошло. — Там этот поганец. — Огласила Марта Тимофеевна. — Он в дальней части, но я на всякий случай дверь закрыла. Ишь, сбежит! Сейчас открою. — Давайте лучше я. Будет плохо, если он вырвется наружу и в придачу захватит вашу голову. — Нет-нет, там замок, окаянный, заедает как ржавый гвоздь в пятке. Ты не откроешь, ты хитрости не знаешь. Его поддеть надо по-особенному, по-ловкому, по-научному.. — Хорошо, поняла. — У Сонии не было настроения спорить. Будь там хоть майский жук в три метра, он не успеет глотнуть свежего воздуха прежде, чем получит отправленную иглу в шею. Или что там у тараканов связывает тело с головой? — Тогда я докурю и приготовлюсь.       В подтверждение своих слов Ульянова прикинула, откуда ей легче нападать, и отошла на пару метров западнее входа. Марта Тимофеевна крутилась и вертелась над замком так, будто это было важнейшее дело в ее жизни, но металл не поддавался. Дураку ясно — бабулька будет возиться еще минут пять, может и больше. Убивая время, Сония принялась без энтузиазма рассматривать местный музей граффити. Сюрреалистические узоры из глаз, цветов и ладоней наскучили ей еще очень давно — ими полнился весь город. Неизвестно, кем был художник, но работал он много и качественно. Ни один кусочек шпаклевки не отвалился, ни одна капля краски не стекла под дождем. Только время поглотило всю пестроту узоров, но как ему противостоять? Говорят, были люди, которые пытались. «Люди вообще любят противостоять всему и вся. Им не важно, настоящий враг или просто объявленный таковым — лишь бы сбросить на кого-то вину, а потом забить, словно стаю собак». — Так говорил староста отряда Ульяновой, когда ей было лет семнадцать, и почему-то с иронией улыбался.       Мысль о старом друге воспрянула в голове так внезапно, что девушка поперхнулась дымом. Не важно, невзначай или намеренно, о былых временах она не вспоминала никогда. Во рту сразу вязло, будто после переспелого и подгнившего фрукта, и живот сводило похуже менструальных болей. Такие побочные эффекты быстро приучили психику игнорировать само существование прошлого. — Блядские склады. — Не зная, кого винить во внезапном сбое защитной системы кукухи, Ульянова выругалась на неповинные каменные здания.       Впрочем, виновник не заставил себя ждать. Старое граффити, нарисованное точно во времена начала службы Сонии Ульяновой, заняло синюю стену какого-то металлического блока. В рисунке не было ни свойственной местному сюрреалисту яркости, ни плавноты и бесмысленности переплетенных линий. Ровный, четкий цирковой шатер устремлялся от земли к самым небесам. Созданный из простых полотен и бревен, расписанный белым и красным цветами, своим величием он затмевал центральную ратушу столицы — так талантливо, так проникновенно, так чудно он был нарисован. Казалось, будто импровизированные стены шатра искривлялись и уходили за края металлического блока, а пик поднимался куда-то в бесконечность. Вход, закрашенный темной краской, так и манил: «иди-иди-иди сюда», а написанный большими красными буквами слоган THANARMY повторялся в голове эхом.       Граффити не привлекло никакого внимания местных проходимцев, но полностью поглотило тело и сознание Сонии Ульяновой. Оно побудило в голове столько мыслей разом. Хозяин этого самого шатра когда-то был ей знаком, прибывал в город и давал роскошное представление, она хлопала в ладоши, во все стороны летел попкорн, люди кричали, а стайка ее ближайших друзей перекрикивала всех разом. Разбрасывать попкорн не стали – это слишком расточительное отношение к такому деликатесу. Мечтая попробовать его снова, они постоянно планировали сходить на спектакль еще раз, но все закружилось-завертелось — стало не до того. Позже цирк прикрыли, а по городу поползли слухи, что в его шатрах готовился какой-то революционный план. Даже чистки прошли, но к тому моменту Сонии было уже плевать.       Вот странность — прошло столько лет, а краска на рисунке оставалась такой же яркой, будто время для нее замерло. Это точно был все тот же рисунок, все тот же всепоглощающий цирковой шатер, ни разу не испорченный художником нового поколения. Поэтому он и захватил разум Сонии Ульяновой. Реалистичнее, чем любая фотография и видеопленка, он возвращал ее в прошлое, будто никаких двадцати с лишним лет и не было.       Над пустой площадкой внезапно расстелился голос. Резкий, высокий и очень схожий со скрежетом множества острых иголок по металлу. Он отразился от всех кирпичных стен, ударился о металл и окреп, став эхом. В первое мгновение показалось, что голос женский, но стоило задуматься — вся убежденность терялась, утопая в переплетении какого-то звучного, яркого ощущения, больше похожего на состояние при прослушивании глубокой молитвы, одаренной спецэффектами высоких стен храма. Только ни стен, ни дурманящего запаха ладана, ни храмового хора здесь не было – ни единой причины, чтоб сходить с ума. Но голос все равно пленил, казавшись нечеловеческим. — Предаетесь воспоминаниям?       Никто не мог подойти к Ульяновой незамеченным, однако этой девушке удалось. Мгновение назад она дышала в затылок капитана, а стоило той обернуться — оказалась так близко, что каждый волосок на ее лице, каждая родинка и каждый листочек лозы на выступающей из-под красного плаща татуировке бросался в глаза. Ее лоб тянулся от макушки до бровей огромным пластом, а истинно греческий нос терялся за парой малиновых глаз. Волосы, окрашенные совсем чудесным способом, рекой спадали по плечам. Болезнь или чудо, возможное лишь в лабораториях Ильинска, делало из этой шевелюры сюрреалистичную картину, подобную граффити на чертовом заводе — черные, как смола пряди, разбавляли случайные «брызги» самых разных цветов. — Вы – художница, которая нарисовала эти граффити? – Немедленно предположила Ульянова, хотя с большим сомнением. Незнакомке трудно дать и тридцать лет, что уж говорить о возрасте, необходимом для создания таких шедевров два десятилетия назад. — Верно. Моя подпись всюду. — Незнакомка вытащила одну руку из кармана и указала на самый низ граффити в виде огромного глаза. Самой тонкой кистью из возможных там значилось витиеватое «θυγάτηρ⠀Χρόνος». — Переводится как «Дочь хроноса». Это мой псевдоним. — Древнегреческий? — Сохраняя скептицизм, предположила Ульянова. Ни читать, ни переводить язык, считающийся мертвым еще во времена «до» она не умела, но примерно представляла очертания букв. Уж больно они отличались от всех остальных языков. — Древнегреческий. — Кивнула незнакомка. — Вижу, вы все ещё не верите мне. Впрочем, ваша вера мне и не нужна.       Непринужденно, будто Сония была вовсе не капитаном отряда специализированных войск, а простой гражданской с недостойным профессиональным опытом, неизвестная обогнула Ульянову по дуге и двинулась прочь. Спрятав руки в карманы, она словно плыла, а не шла, и с каждым ее шагом терялось ощущение времени. Будто эти несколько метров проводились не за секунды, а за целые часы. Даже птицы в небе, казалось, замедлили полет.       Предсказуемо, словно в такт заведенной для создания напряжения мелодии на фоне (будь это фильмом, она непременно играла бы), незнакомка остановилась и резко развернулась к Ульяновой. — Скажите, вы верите в конец света?       Встретившись лицом к лицу с этой художницей вновь, Ульянова наконец поняла, что так странно тревожило ее все это время — схожесть неизвестной с одной из подопечных, Медузой. Безусловно, были неотъемлемые отличия: волосы, не заплетенные в несгибаемые палки по образу и подобию зеленых змей, отсутствие большинства татуировок и наличие цельного языка, которое точно никак не подделать. Однако лицом, взглядом, повадками и даже общей атмосфера неизвестная походила на Медузу больше, чем ее собственное отражение; однажды Ульянова заметила, что зеркала в ванной совсем испортились — вместо неудачницы и бунтарки они видели лишь размытый женский силуэт в белых одеяниях и почему-то целых три часовых циферблата над дверным проемом, хотя висел там один.       Надо покупать новое зеркало или нет — не имеет значения. Ульянова выгнала эти мысли из головы и сделала резкий, глубокий вдох. Наполнив легкие воздухом, она пончла, как давно те перестали автономно выполнять свои функции. Удивительно, что голова не заболела.       Вместе с порцией кислорода к ней вернулась трезвость рассудка. Потерялась бездна прошлого, в которую Ульянову затянул изображенный на металлической стене цирковой шатёр, и растворилось ощущение необъяснимой беспомощности перед незнакомкой. Теперь-то она не незнакомка. Крохотная, тоненькая ниточка связи с подопечной давало Ульяновой некоторое преимущество. В мгновение ока она построила предположение — должно быть, эта художница сестра Медузы, хотя, судя по схожести, может быть даже однояйцевым близнецом. — Я считаю, что конец света уже наступил. — Четко, трезво, с выученной боевым опытом дикцией ответила Ульянова. — Скажите, вам знакома девушка с позывным Медуза? — Думаете, все художники знакомы между собой? — Съязвила собеседница, но под тяжелым взглядом капитана все-таки продолжила. — Не уверена. Из-за эпидемии творчество было под запретом долгие десятилетия, поэтому нас очень мало. Из-за того же запрета, путь официально снятого, мы меняем псевдонимы каждый год. Я могу знать эту девушку, но не под именем Медуза.       Теперь Ульянова сильно пожалела о том, что не прочитала личные дела своих подопечных даже мельком. Ни настоящего имени Медузы, ни других псевдонимов она не знала. — Она выглядит в точности, как вы. Лицом, взглядом, телом — всем. — Пришлось дать тонкую наводку.       На лице незнакомки мелькнула нечитаемая улыбка. — Быть может, это мое отражение? Тогда мы знакомы. Я часто разговариваю с зеркалами. — Она ответила крайне уклончиво. — Позвольте дать вам совет: думайте о другом. Вы не ошиблись, сказав, что конец света уже наступил. Он постепенно усиливается. Вспыхнула чья-то боль, рассеялась по миру, а теперь настал черед гнева. Его цель — вы и ваши дети. — Девочка, ты не забыла, с кем разговариваешь? — Огрызнулась Ульянова, потянувшись за удостоверением Способной, украшенным несколькими звездами. — Капитан специализирован… — Я разговариваю с вами, а не вашими регалиями. — Перебивает незнакомка, а после кивает куда-то за спину Ульяновой. — Там ваша сумасшедшая бабуленька уже почти разобралась с замком. Если собираетесь ссылаться на положение, то сначала исполните обязанности, предписанные им. — Ах ты мерзавка.. — Такой грубости Ульянова стерпеть уже не могла.       Однако никто не спросил ее мнения. Металлическая дверь за спиной резко скрипнула. Бабуленька с озорством обернулась к Способной и поманила ее ладошкой, будто приглашала в детский парк аттракционов, а не в захваченный мутантами старый и проржавевший склад. — Черт. — Чертыхнувшись, Ульянова оставила поиски удостоверения. — Тебе повезло, что у меня есть более важные дела, чем гонять невоспитанных малолеток.       В мыслях невольно промелькнуло: «слишком много сбрендивших на семь часов вне дома». Только художницы, истратившей все остатки терпения Ульяной, уже не было.