Moscow never sleeps

— Не может такого быть, — мать ВАВки выглядит ужасно подавленной. Муж сидит рядом, положив руку ей на плечо, в попытках скрыть собственную дрожь. Гром уже насмотрелся на таких родителей, сердце зачерствело, затвердело – не поддаётся ни слезам, ни страху, ни злости. Он лишь даёт немного времени осознать, переварить, но не принять. Принять такое сложно, особенно в таких обстоятельствах. Ребёнок, якобы трагично покончивший с собой, ещё и под наркотой. Это Игорь сейчас на руках такое имеет, для него тело – это дело, по нему нужно улики искать, следы, композицию выстраивать, точки между собой линиями сводить. А для убитых горем родителей – это ребёнок, который навсегда в их памяти останется маленьким мальчишкой, который всё с велосипеда падает и падает, колени обдирает, пух по весне жжёт. Игорь вспоминает своего отца. Тот всё спешил из Игоря взрослого сделать, а мальчишке ещё хотелось за детство подержаться. Сейчас-то не спросишь, чего на самом деле папка хотел. Может наоборот всё было, он это детство Игорю продлить хотел. Поэтому на работе пропадал? — Он ведь… хороший был, учился… — пошли всхлипы. Игорь послушно слушает, заметки себе делает. Хороший был. Учился. Ага. Так-так. Даёт время выговориться, ждёт. Может нащупают что-то. Родители же чувствуют, когда что-то не так, видят, отрицают, отмахиваются. Наверняка мама знала, что там непросто что-то, есть язвочка какая-то. Наверное, спрашивала, в гости наведывалась. А ВАВка раздражался, просил мозги не делать. Она свыклась, перестала лезть. И вот, когда материнскую бдительность потеряла, то всё случилось. — Работал вот хорошо, квартиру снял, — вдруг подключается отец. Он не запинается, держится мужественно, хоть в голосе прослеживается слабость. — А где работал? — цепляется Гром, как за подсказку, хватается и за эту ниточку тянет – либо вытянет что-то, либо с ниточкой в руках и останется. — С другом где-то, — мать хмурится, вспомнить пытается. — Он… он не говорил особо. Кажется, курьером. — А курьерская зарплата позволяла квартиру снимать? — уточняет, подвергает сомнениям хрупкий родительский мир, выстроенный на слепом доверии. — Н-наверное, — засомневался отец. — А что? — Может был заработок на стороне, или не совсем легальный? — пробует прощупать почву не слишком осторожно, видит напряжение на серых лицах. Своё дитятко всегда хорошее и никогда виноватым быть не может. Мусор не вынес – вот это плохо, это почти предательство, а человека грохнул, наркоту таскал – так, не мог сына сделать, хороший он. И никакие факты тут не помогут. — Нет! — резко отвечает мать. — Мой Саша закон бы никогда не нарушил. Игорь понятливо кивает. Больше им сказать было нечего. Общие характеристики Саши обрисовали, его окружение. Для Грома и без того всё понятно, непонятно кто убийца, а мотивы за любые уши притянуть можно. Игорь ещё немного опрашивает, слушает, потом отпускает. Ровно в тот момент, когда открывается дверь, а родители уже собираются выходить, влетает это лохматое N-ое чудо света. Глаза по пять рублей, уши горят, в руке смартфон вертит. Запыхался. Да таким взглядом на убитых горем родителей смотрит, будто ему в лицо только что плюнули и размазали. — Это чё? — взгляд на Грома бросает, а голос севший. Тут или наорался, или хуёв в рот напихали, по реакции начальства с утра даже непонятно. — Это родители Ветрова, — коротко и спокойно объясняет Гром, надеясь, что Хазин лишнего не ляпнет. По его сухим губам прям читается: «Это ВАВка который?» — А, ну ладно, — отступает, выпуская родителей погибшего. Те что-то бормочут, выходят. — Соболезную, — роняет равнодушно, буднично, заходя внутрь и закрывая за собой. Игорь делает запись, поглядывает на угашенного Петра. Тот проходит к своему столу, без конца шмыгая носом. Что-то такое ублюдское сквозит в нём. Волосы взъерошенные, а глазища красные. — Хуль меня не подождал? — звучит запоздалая претензия. — Мне откуда было знать, где тебя носит и когда ты будешь? — справедливо парирует Игорь. Он бы правда не начал, подождал бы, предупредил бы, но номерами они так и не обменялись, а судя по обрывкам фраз коллег Петра, тот и вовсе умотал на какое-то задержание, которое к их делу никак не относится, - Родители явились к назначенному времени. Что мне было делать? Просить ждать? — Как варик, — падает на своё мягкое кресло. Наверное, даже мягче, чем у генерала. — Ладно, проехали. Что-нибудь полезного сказали? — Нет. Сын их хороший, умница, друзей полной, учится на отлично, при этом успевает в клубах тусить, работать и хату самостоятельно снимать, — коротко резюмирует Гром. Хотелось бы спросить где Хазина носило, но что-то подсказывает ему, что пошлют на три весёлые буквы. Поэтому помалкивает. Всё ещё присматривается, изучает, в своем мозговом центре отдельную доску создаёт, с еблом Петра по центру. Вокруг потихоньку появляются бумажки с характеристиками. — Ясно. А с девкой что? — компьютер свой запускает, мышкой раздражённо кликает пару раз. — Сейчас покажу, — Игорь поднимается с места, подходит к столу Хазина, встаёт у него за спиной. Тот оглядывается подозрительно, морду куксит. Ничего, переживёт. Гром у него мышку из рук забирает, а руки-то ледяные, пальцы прям холодные. Хазин не противится. Гром ему сделанные скриншоты открывает, показывает. — О-о, — увлечённо тянет Петя, тут же вытягивает шею и таращится в экран. — Екатерина Шелестова оставила нам чуть больше зацепок. Как минимум, вот этот парень, — ощущение, что Игорь говорит будто в пустоту. — Надо родителей о нём поспрашивать. И машина, на которой они уезжают… — Катя Самбу-у-ука, — тянет Петька, довольно кивая головой. — Знал бы, что тут такая соска, не уходил бы вчера. — Самбука? — А, ну вам, людям из каменного века, ничего неизвестно про неё, — лезет в телефон с лёгким пренебрежением, потом показывает фотографии какой-то блондинки, груди в кучу собраны. Игорь пару раз моргает, смотрит на Петю в непонятках. — Круто да? Видос потом включает. Игорь чувствует, как уши начинают гореть. — Че за хуйню мне показываешь? — весь насупился, даже немного отодвинулся, больше в экран телефона не смотрит. — Сам ты хуйня. Певица и актриса, между прочим, — вкладки закрывает, экран блокирует. — Наша Катька похожа. — Думаешь тоже в порнухе замешана? Петя демонстративно закатывает глаза. — Фу, порнуха. Adult films! — выебывается сидит. — Похоже. Родаки её где? — Должны в течение часа подъехать, — отходит от стола, возвращается к своему. — Надеюсь. Родители Кати – это что-то с чем-то. Хамоватые, шумные, при этом разъёбанные в ноль. Как если бросить металлический шарик в пустую кастрюлю и потрясти. Шуму пиздец, голова будет болеть, из ушей кровь пойдёт, но за этим нет ничего. Мелкий шарик и всё. Отец у Кати сухой, волосы тёмные, в висках хорошо заметна седина. Челюсть квадратная, глаза мелкие, светлые и зрачок узкий. Краснеет мужик быстро. Голос грудной. Мать наоборот, в теле, вся трясётся, когда начинает кричать. Муж – это шарик. А жена – кастрюля. Он её подстрекает, неясно зачем. — Мы уже сказали, что знать ничего не знаем о Кате, и знать не хотим! — мужик уже хрипит от криков. Достаётся всё Грому, пока Хазин сидит карандаш грызёт и наблюдает за этим цирком. Глаза бегают от одной фигуры к другой. Иногда Игорь встречается с ним взглядом, тогда Петя усмехается. — Я вообще не понимаю зачем нас сюда позвали… — кудахчет в ответ женщина. — Затем, что вы самые близкие её родственники и можете что-то знать, — спокойно в десятый раз разъясняет Игорь, но нервы на пределе. Треснуть бы разок, чтобы мозги у них включились. — Мы ничего не знаем! — рявкает мужчина. — То есть, вы её просто так на дух не переносите? — встревает Пётр, наконец-то садясь на стуле ровнее и откладывая карандаш. И жена, и муж одновременно оглядываются на Хазина, будто только сейчас заметили его присутствие. — Должна же быть причина для такой ненависти. — Мы её не ненавидим… — орать мужик устал, теперь свистит сквозь зубы. — Оно и видно, говно из ушей льётся, — первым не выдерживает Игорь, ловя тут же осуждающий взгляд Петра. Родители возмущённо охают, ахают, вскакивают. — Сидеть! Гром рявкает и для пущей уверенности, сам вскакивает на ноги. Зубы скрипят от того, как сильно он сжимает челюсть. Сил нет больше терпеть брыкания. Обычно Гром голос не повышает, но он понимает, что иначе родители не заговорят. И это работает. Они падают на стулья, замолкают и сопят, как обиженные дети. — Вот именно, Гром. Сидеть, — голос Петра холодный, почти стальной. Игорь теперь и его взглядом прожигает. Хазин даже не дёргается. Одними глазами указывает, чтобы Гром сел обратно. Тот так и делает. — Прошу прощения, дело серьёзное и нам бы хотелось побыстрее его раскрыть, чтобы наказать всех виновных. Просто ответьте на наши вопросы и всё, сможете поехать домой. Родители затихают. Шарик замер. Кастрюля не трясётся. — Когда вы последний раз общались со своей дочерью? — спрашивает Пётр. Теперь они слегка разворачиваются к нему, продолжая сидеть у стола Грома. — Три месяца назад, — сипит отец. Игорь записывает. — Мы пытались её вразумить, чтобы она домой вернулась и завязывала со своим хахалем. — А хахаль как выглядел? — спрашивает Петя, щёлкая мышкой. — Я его по фотографии видела и в машине… — женщина шмыгает носом, сдерживая слёзы. Кажется, до неё только сейчас начало доходить, что случилось. — Ростом невысокого, чернявый, коренастый. Стрижка короткая… Петя поглядывает в монитор. — Этот? — он поворачивает экран к родителям. Женщина вглядывается, щурится, мужчина сразу опускает взгляд, заметив дочь. — Да, он! — кивает мать Кати, — Женя. — А фамилия? — встревает Гром, записывая показания. — Не знаю… — затухает голос матери. — Мы о нём мало, что знаем, — подключается отец, который ещё сохраняет какой-то настрой, но тоже сдаёт. — Зовут Женей. Познакомились на какой-то вечеринке. Сам работает… в клубе. Сутенёр, сука. Петя с Игорем переглядываются. Даже удивляются, чего скрывать. — Прям сутенёр? — уточняет Петя. — А как ещё называется человек, который девок продаёт? — огрызается мужчина, сверкая на Грома и Хазина глазами так, будто это они лично его дочь сгубили. — Вы это наверняка знаете? — подключается Гром. Они с Петей будто бы рассеивают внимание родителей, не дают на ком-то одном срываться. — Показывали фотографии из социальных сетей. Мы же у всех заблокированы. И у дочери, и у Жени этого…— отец почти плачет, Гром это замечает. — Она впечатлительной была всегда, мечтательной. Карьеру актрисы хотела построить, а тут… — женщина начинает куксить морщинистое лицо. Слёзы заволакивают потерянные от горя глаза. — Женя, этот, продюсер. Банально всё так, что самому охота плакать. Игорь выслушивает всё это. Таких девочек полным-полно, да и мальчиков хватает. Муж ещё держится, плачет сухо, беззвучно. Осторожно и неловко касается спины жены. — Потом пошли наркотики, клубы, — дополняет мужчина, пока его жена срывается на рыдания и прячет лицо в ладонях. — Вы не пытались её вытащить? — равнодушно спрашивает Пётр, тычась в телефон и бросая взгляды на монитор. — Толку? — оглядываясь на Хазина бросает мужчина. — Мы поздно поняли, что она начала употреблять. С нами уже не жила, Женя для неё всем стал. Начала задницей голой на шесте крутить… это уже не наша Катя. Горечь опять обретает злобу. Игорь понятливо кивает. Петя продолжает рыться в компьютере и телефоне, временами бросая осуждающие взгляды на родителей, конечно, пока они на него не смотрят. Как только родители Кати уходят, в кабинете повисает странная неприятная атмосфера, после которой ужасно хочется помыться. Они плакали, злились, грубили, вроде сожалели, но напрочь отрекаются от уже мёртвой блудливой дочери. Будь это сын, что-то поменялось? Игорь много раз видел, как родители терпели сына, который последние вещи из дома выносил, как убивал, воровал, насиловал. Они отказывались принимать то, что их чадо может быть вот таким, он же до четвёртого класса отличником был. Но при этом, так часто отрекаются от дочерей за любую ошибку. Впрочем, это и не дело Игоря. Он своих детей не имеет, понять не может. — Какая интересная программа у нас вырисовывается, - почти нараспев произносит Хазин. — Съездим в уник к преподам парня, а потом в клуб. Гром отрывается от своего компьютера, смотрит на Хазина, тот подпирает рукой голову. — В клуб? — Ага, заодно потусуемся, — пожимает плечами. — А ты уже знаешь в какой? — Разумеется, пробил всё, — экран телефона показывает и лыбится довольный. Игоря не спрашивают. Петя встаёт, технику вырубает, ключи из кармана достаёт, отписывается кому-то в телефоне. Гром молча соглашается. Тоже у себя вырубает всё и следом за Петей выходит. — Перекурим? — предлагает Петя, пока идут по длинному коридору. Гром держит руки в карманах и марширует за Хазиным. — Не курю. — Точно, — цокает языком, вспомнив, что эту отмазку уже слышал. — Вообще не куришь? — Вообще. — А пьёшь? Не унимается. Прицепился, как мелкая собачонка. — Не на работе, — уклоняется от ответа, но взгляд всё же цепляет. — Тогда может после бахнем пивка? — Я всегда на работе. — Уф, пафоса сбавь, а то штаны от тяжести яиц спадут, — и ускоряет шаг. Игорь замирает, удивлённо таращась в спину Пети, понятливо кивает, даже улыбается и спешит следом. Машина хорошая, служебная. Только слишком бедная для Пети. У Пети, наверное, часы дороже тачки стоят. Игорь немного разбирается в часах, отцовские невольно поправляет на запястье. Пахнет, как в любой машине – маслом, салоном, тканью и пластиком. Никаких тебе личных вещей. Петя за рулём ведёт себя по-московски. То есть, дёргает постоянно руль, ёрзает на сидении и пытается ехать так, чтобы перед ним ещё метров десять не было чужой автомобильной задницы. Как только он догоняет одну тачку, нужно сразу же начать её давить, сигналить. И не дай бог приходится в таком случае идти на обгон. Пётр обязательно ещё посмотрит, кто там за рулём. Если это оказывалась женщина, то обязательно насосавшая на права. Если мужик, то тоже сосавший. У Хазина в этом плане полное равноправие. В конце концов, застревают в пробке. Всё. Никуда не сунуться. Игорь перестаёт хвататься за ручку двери и вжиматься в неё. Наконец-то свободно сидит и поглядывает в окно. Здания все высокие, величественные. Назойливой мухой себя чувствуешь в этом городе. Залётная муха, среди бегающих туда-сюда муравьев. — Пиздец, — Хазин злится, ногой дёргает. Даже страшно, как бы на педаль случайно не нажал. Этот может. — Да лан, нормально, — пожимает плечами Игорь, хотя и не рад, что они застряли, но пытается сгладить ситуацию. — Зато не разобьёмся. Пётр смотрит на него с осуждением, едва ли не с молчаливым оскорблением всей покойной родни Игоря. — Можешь вообще пешком идти, — огрызается. — Да лан, пошутить нельзя? — улыбается, а Петя молчит, голову подпирает рукой, потихоньку трогается с места и опять тормозит. — Сильно досталось? — По поводу? — Ну, судя по тому, как орал твой начальник, по поводу какого-то задержания, — пытается за разговор зацепиться. Больше тем для обсуждений у них и нет особо. — Хуйня, — морщится, потом зубы скалит, можно даже подумать, что улыбается. — Что он мне сделает? Поорал и всё. — Стоило того? Вот теперь Пётр лыбится. Лицо у него становится поприятнее, что ли, веселее. — Ага, — тянет довольно. — Нагнули знатно. Хуйня дело, по сути. Просто хитровыебанные попались. Выследить никак не могли. Они же сейчас все в сеть перебегают. Петя достаёт сигареты, сует между губ, потом Грому пачку предлагает. Тот тяжело вздыхает, отказывается. Хотя, Хазин так сочно и вкусно курит, откровенно прям пожирая дым, раздувая лёгкие, что хочется вернуться к вредной привычке. — И как оно? — всегда знал, что интернет – это то ещё зло, правда самому начинает казаться, что он просто не готов к прогрессу. Не готов вылезти из тех девяностых, в которых застрял. Маленький Гром явно бы радовался новой технике, навороченным играм и прочему. — Охуеть не встать, — фырчит, пережёвывая сигарету зубами, открывает окошко, туда выдыхает. — Только старичковые приколы изучили, научились вычислять и ловить, а эти теперь нарко-алиэкспресс организовали. С Китая заказывают дрянь и транспортируют сюда. Иногда это готовый продукт, иногда просто химия. А потом они его где-то фасуют и распихивают. И продают через сеть готовые закладки. Игорь о таком слышал, но никогда особо не вникал. Его это интересовало мало, а любые наркотики, если не были связаны с серией убийств, как сейчас, предпочитал передавать в соответствующий отдел. Даже не из брезгливости. Просто вот такие лучше знают, как действовать. Гром в своём деле хорош, а вот всякие Хазины – в своём. — Думаешь, у нас такие же современные ребята? — Не знаю, — жмёт плечами. — Думаю, у них появились конкуренты. Вот и идут разборки за место на рынке. Игорь кивает. Он тоже так думает. — Никто бы не стал так разбрасываться ресурсами, — понятливо дополняет Гром. — Ага. Тупо. Это же и клиент, и работник, и валюта, — пробка потихоньку двигается, Петя тоже немного веселеет. Всё курит, затягивается, шею гибкую тянет, выглядывает, есть ли просвет. — Поэтому, думаю, тут мы между двух огней и выйдем не на тех, на кого надо бы. — На любого надо, — жмёт плечами. — Один хер с наркотой завязаны. — Наивный, — посмеивается Петя. Игорь смолкает. Конечно, он не дурак, знает, что и как делается, мутится. Сам не белый и пушистый. Он себя настраивает на то, что должен просто сделать свою работу, взять тех, кто убивал и всё. Развернуться. Уехать к себе домой. Остальное его волновать не должно, иначе ещё нарвётся. Хазин на него смотрит. Гром же пялится в окно, очередное историческое здание разглядывает, но этот взгляд ментовской на себе чувствует. Смеётся над ним московский сыскарь. Ну пусть смеётся. Авиационный институт – место козырное, ничего не скажешь. А студенты, как везде: голодные, холодные, кучкующиеся группами и поправляющие рюкзаки на плечах. Петя договаривается с охраной, удостоверение показывает, Игорю тоже приходится, чтобы их пропустили дальше. Поднимаются вверх по лестнице, минуют студентов, которых отпустили пораньше. У других ещё идут экзамены по расписанию, а потому в коридорах пусто. Игорь принимает решение наблюдать, слушать, пока Петя ведёт переговоры. У того язык хорошо подвешен. Разболтает. А Игорь просто понаблюдает. И правда, сначала попадают к ректору. Пётр быстро вливается, стелет ровно так, как надо. Ректор, естественно, знать ничего про ВАВку их не знает. Ровно по полочкам личного дела и ничего больше. Впрочем, им и неинтересно общаться с ним, Хазину и Грому бы прорваться к педагогам, куратору, хоть к кому-то, кто знал пацана чуть лучше и мог сориентировать по его окружению и по тому, что с ним вообще творилось в последнее время. Так случается, что между учеником и учителем часто образуется такая тонкая и странная связь, когда человек, оставшись один на один с кем-то старшим, уважаемым, сам признаётся в чём-то, что его тревожит. Игорь это заметил, когда Фёдор Иванович мог вызвать на разговор сотрудника, поболтать просто, потому что подмечал – что-то не так с человеком, что-то его беспокоит. И это всё не из выгоды какой-то, а чисто по-человечески. Владимир Александрович – один из педагогов, которого удалось всё же выловить прямо во время экзамена, оказался мужчиной средних лет, высокий, с водянистыми серыми глазами. Игорю он напоминает ящерицу. — Ветров Саша, — мужчина вертит в руках ручку, стоя в коридоре. — Да, хороший молодой человек. Был. Игорь вертит головой. Петя внимательно смотрит на собеседника. — Это мы знаем. Он с Вами не делился чем-то, что его беспокоит? Может проблемы какие-то? — Хазин ближе к делу подводит, щурится так голодно, жадно, вытягивая из мужчины информацию. — Да нет, вроде, — ускользает от ответа. — Так да, нет или вроде? — упорствует Хазин. Игорь взглядом цепляет коридоры, любое движение улавливает. Людей не так много. Голоса эхом отскакивают от стен. — Он начал работать. И стал часто пропускать пары… он стал менее терпеливым, дёрганным. С Мишей ещё связался, — преподаватель хмурится, поджимает губы. — Не знаю, ничем таким он со мной не делился. — А где можно Мишу найти? Хлопает дверь. Из мужского туалета выходит молодой пацан, вытирая влажные руки о джинсы. — Так вот он. Миш, подойди сюда! — зовёт мужчина, вытянув шею и странно нахмурив брови. Миша замирает, как растерянный подросток, которого родители поймали за курением или просмотром фильмов для взрослых. Миша на препода смотрит, потом на Игоря, который к нему всем телом разворачивается. Затем на Петра. — Ну иди сюды, Миш. Не обидим, — дружелюбно гавкает Хазин. Мише нужна секунда, чтобы стартануть ровно в противоположную сторону и дать дёру на первый этаж. — Стоять! — рявкает Петя, разрываясь между преподавателем и тем, чтобы рвануть за студентом. Игорь не думает. Срывается следом. Не впервой бегать вот так. У него этот инстинкт на подкорке вшит. Как у псины. Не бегите рядом с Громом, иначе может подумать, что от него, и рванёт следом. Миша слетает по лестнице перепрыгивая пролёты, сталкиваясь с другими студентами. — Стой! — рявкает Гром. — Полиция! Вынужден предупредить, чтобы потом можно было морду набить за такие гонки. В холле почти догоняет, но пацан дёргает девочку за рюкзак, в которую влетает Игорь. Едва не сбивает её с ног под девчачий визг. Миша на улицу. Игорь, затормозив, засопев, выскакивает следом. Пацан дальше. Игорь не медлит. Понимает, куда собирается деваться студентик. Тот вылетает на проезжую часть Ленинградского шоссе. Прямо под стремительный поток машин. Игорь не раздумывает, бросается следом, ловя гудки, едва не попадая под серую затонированную «Ладу». — Гром! Сука! Тормози! — Петя орёт запыхавшись. Собой не рискует. Миша перепрыгивает ограждение. Визг тормозов. Ор гудка. Гром настигает его в нужный момент, дёргает за шею и успевает спасти от несущейся машины. Но не спасает от себя. Кулак впечатывается в лицо сопляка с сочным звуком и хрустом. — Гром! Еб твою мать!