Moscow never sleeps

Жека хуй-то проглотил, теперь сидит и молчит. Допросная его не пугает. А рядом тяфкает адвокат. «Не положено», «покажите статью», «на каком основании», «молчите, свидетель, это провокация». Будь это государственный, так вытащили бы за шкирку и дело с концом. Там в основном практиканты работают, с ними договориться через угрозы можно. Петя вот думает, что со старичками через деньги – отвалил часть, объяснил ситуацию, а тот потом и поможет, и вытрясет всё как есть. Проблемы с Игорем, конечно, не бил бы в морду, может Женя и сговорчивее был. А так, сидит теперь петух побитый со своим крутым дядькой-адвокатом, у которого костюмчик приличный. Петя по взгляду определяет и шов, и кройку, и даже нитки. — Как же нам проводить следствие, если подозреваемый молчать должен? — не выдерживает Петя. Его всегда трясёт, когда не получается договориться. Ещё трясёт от понимания, что дело всё равно придётся прикрыть. Не любят в их отделе висяки, особенно такие. Петя понимает, но всё-таки он не совсем пропащий. Не любит бросать дела, передавать дальше, не любит читерство. Не в работе. А так получается, что до звёзд своих только чит-кодами и добрался. — Где вы были в ночь убийства? — пробует встрять Игорь. Пётр ему за это благодарен, потому как самого уже начинает потихоньку накрывать от злости и раздражения. — Дома, — гнусавит Женя. — Кто может подтвердить? — Никто. — То есть, получается, теоретически, ваше местоположение могло быть где угодно? — Можете не отвечать, — встревает адвокат. — Тем более, вопрос некорректный. Евгений уже ответил, что он был дома. И опять тупик. Стандартные вопросы прогоняют раз за разом, раз за разом, чтобы даже просто измотать и поймать на лжи. И Женя держится, но когда речь заходит о клубе, о наркотиках – тупик, молчание, ничего он не знает и вообще все всё врут. Давление через мёртвую Катю работает, но тут уже адвокат подключается. Выходят со скудным протоколом. Опять стоят курят на улице. — Пока готовим бумажки, — равнодушно бросает Петя. — Параллельно пытаемся рыть. Я попробую через свои связи зайти. — А я? — А ты делай вид примерного гостя столицы. Тихо работай, тихо думай, никуды без меня не лезь. Грому такой расклад не нравится, по его морде всё понятно. Петя видит эту глубокую задумчивость в карих глазах. Падла, задумал же что-то. Хазин тычет пальцами в твёрдую грудь. — Гром, я тебя серьёзно прошу. Не лезь, — облизывает губу, глазами впивается в сосредоточенное лицо. — Ладно, — угрюмо бросает Игорь, снова затягиваясь. Щёки его втягиваются, красиво выделяются скулы. — Нам ещё в морг откатить надо, — всего аж передёргивает от самого осознания, что придётся войти в эту обитель смерти. — Айтишникам звякну, они телефоном Жеки займутся. Гром снова угрюмо кивает. Неразговорчивый какой-то в последнее время.

***

Морг – он везде морг. Холодный, мрачный, тихий. Стены выложены сине-зелёной плиткой, не сменяющейся годами. Запах медицинский, формалин будто в воздухе плавает и оседает на коже, в носу, в слизистой. Пахнет холодом. Пахнет смертью. Не противно с нотками железа, а холодно, мрачно, спокойно. Петя ненавидит эту часть работы. Всегда старается на напарника скинуть, а сам даже внутрь не заходит, только если расписаться где-нибудь надо. Петя Хазин отрицает смерть. Он – человек жизни, а потому на этой стороне и хочет оставаться. Грома оставлять одного не может, не доверяет ему в этом плане. Да и всё-таки Игорь гость, за которым следить надо. Девчонка лежит на столе. Им уже обо всём отчитались. Гром крутится вокруг тела, ищет зацепки. Петя стоит ближе к выходу, скрестив руки на груди и борясь с тошнотой. В его голове не могут укладываться мысли – молодость и смерть. Он эту девчонку знать не знал, кроме того вечера. Но ей рано умирать. Ещё ладно болезнь там, несчастный случай, просто передоз. А это убийство. Больше всего его пугает перспектива оказаться на её месте. Они роются в таких вещах, с такими людьми, в такой крупный бизнес лезут, что люди тут разменная монета. Неважно с чьей стороны. — Избили, изнасиловали, передознули, — коротко чеканит Гром, когда они выходят в коридор. Петя чувствует, как по затылку стекает холодный пот. — Шансов у неё, конечно… — Я щас-с, — сипит Хазин, сорвавшись в туалет. Уж, где тут туалет он выяснил быстро, ещё с практики. Туалет небольшой, тоже весь обложенной стрёмной плиткой, побитыми кабинками, ржавый кран и древняя раковина. Петю крутит. Желудок спазмирует, выталкивая наружу завтрак. Перед глазами всё плывёт. Над кабинкой свет не горит. Темно, холодно и будто снаружи может кто-то ждать, кто тоже бережно возьмёт под руки и отведёт, положит на разделочный стол. Скрипит входная дверь. Петя вытирает уголки губ и встаёт с пола, выходит, на Игоря не смотрит. Сразу к раковине шагает, включает воду. — Порядок? — спрашивает, в лицо заглядывает. А Петя кивает активно головой, воду черпает и рот поласкает. Даже вода здесь со вкусом металла. Сплёвывает, умывается. Чёлка намокает. — Всё-таки боишься трупов. Рукой касается спины. Жест тёплый, успокаивающий. Петя не любит таких внезапных прикосновений. — Я, если честно, тоже. Просто… — пробует найти слова, наверное, хочет поделиться чем-то сокровенным, ценным, очень личным. — Мне похуй. Пошли давай, — хрипит Петя, на себя в зеркало не смотрит, только проходит и плечом пихает Грома. Как же, блядь, стыдно.

***

Мир меняется. На смену наличным пришла карта, а валюты стали самыми разнообразными. Это уже не просто валюты отдельных стран, а целого мира – биткоины, хуйкоины. Проводные наушники уходят в прошлое, уступая место айрподсам и им подобным. Глупо удивляться тому, что мир наркобизнеса тоже не стоит на месте. Все старые ходы и приёмы уже изучены, а новые только предстоит изучить. Консерваторы держатся за традиции, пытаются продвинуть девяностые, забывая, что времена меняются. Новаторы пока дрыгаются, пытаются. Они всё никак не могут достойно ответить, но их сменят другие и те будут уже более прошаренные. Петя и Игорь это понимают. Петя, наверное, больше Игоря. Тот как раз относится к классу старичков и все проблемы решает также. Хотя у них не столь сильный разрыв в возрасте, а колоссально разные люди. Убивают старички. Молодняк вышли на один из крупных портов. А потом переместились в Москву, пытаются наладить связи, но что-то у них не очень выходит. Пытаются с разных сторон зайти. Пете это интересно. А для этого бы самому связи наладить. А связи начинают искать с семьи. В их случае именно так. Родительская квартира ощущается чужой. Эти дурацкие обои с узорами. Мебель в цыганско-армянском стиле, которая совсем не скрывает того, что Хазины с жиру бесятся. Безвкусица. И сидят за столом, едят с вилочкой, ножиком, как ебучие аристократы. Морда у Хазина старшего при этом простецкая, самая обыкновенная. Только глаза мелкие и хищные. Он напоминает акулу – двигается только вперёд, смотрит мелкими чёрными глазами прямо в цель и потом делает решительный рывок. Так и пробился на вершину, еле как держится, но виду не подаёт. Там рыбы крупнее. Петя в их ряды метит очень точно, но отцу об этом знать необязательно. — Как у тебя дела? — дежурный вопрос за столом со стороны матери. Женщина добрая, нежная, вот она как раз из интеллигенции. Семья вся из себя, правда, живущая при этом в старой квартире с полуразъёбанном ремонте досоветских времён. Не общаются. Виной, как раз, отец. — Порядок, зашиваюсь, — немного жалуется, надо же разговор в нужное русло направить. — С напарником из Санкт-Петербурга работаешь? И как он? — матушка радушно поддерживает начатую беседу. Ест мало, маленькими кусочками. Старается держать форму. И зачем? Отец, кажется, давно к ней, как к женщине не относится. Все его ухаживания только во время выхода в свет. Пока ещё не оборзел до такой степени, чтобы любовниц выводить. Наверное, поэтому мама и старается поддерживать свой внешний вид, иначе совсем осядет дома. — Методы работы у него специфические, — находит нужные слова. — Придурок, вот и всё, — подключается отец. Вот в его миске еды всегда навалом. — Ты его до сих пор не сплавил? — В процессе, — садится ровнее, чувствуя беспокойство в груди. С отцом никогда не получалось разговаривать спокойно. Страх и ненависть въелись так глубоко, что любое их застолье, любая встреча заканчивалась ссорой. Почти дракой. — Нам дали три дня на закрытие дела. Уже два, если быть точнее. — И? Мать теперь не вмешивается. Глаза опускает, тихо ест, молчит. — Па, — пробует начать Петя. — Григорьев специально мешает. Мы вышли на след. Пару дней и… — У вас есть пара дней, — жмёт плечами, увлечённо прихватывая кусок мяса и отправляя его в рот. — Это несерьёзно. Нам не дадут группу, не дадут подстраховку. А любые действия, в случае чего… — Петя пытается оправдать свою работу. Ведь им правда осталось ничего. Но всё равно бесполезно, будто бы. Юрий Хазин молчит, лицо его непроницаемое. Петю это всегда бесило. Бесит и сейчас. Нужно ждать, пока отец выдержит эту мучительную паузу. Только сил ждать нет. — У тебя же есть связи, знакомые. Юрий стреляет взглядом в Петю. — Пойду поставлю чайник, — мама встаёт из-за стола и идёт на кухню, оставляя их в столовой. Петя провожает её взглядом и снова смотрит на отца, откладывая вилку и нож. — Мои связи на то и мои. Детский сад. Будто бы не этими связями со всех сторон он двигал сына. А теперь вот, проси Петька, унижайся, торгуйся с родным папкой. Потому что, Петя, родня – это такой же рынок блядей, как и везде. Не рассчитывай на безвозмездную помощь. Теперь даже мамка не обнимет просто так. Даже эта говядина? Свинина? Что это вообще? Что мама заказала из рестика, потому что сама готовить так и не научилась? Даже за кусок мяса придётся расплачиваться. Суррогат семьи. Дешёвая пьеса в сельском театре. Дешманские декорации. А пафос императорский. — Просто дай возможность выйти, — просит твёрдо. — Ты же знаешь, я в долгу не останусь. — А что ты мне? — искренне удивляется, складывая руки в замок. На кухне щёлкает чайник. Сейчас начнёт пыхтеть. — А что надо? — Чтобы ты за голову взялся, — почти рычит Юра. — Чтобы перестал шляться где попало, девку свою бросил. Ксюха по тебе сохнет, ночами плачет, на Гоа не полетела из-за переживаний. — Ебать, на Гоа не полетела! — Петю аж пробивает на издевательский смешок. Стол вздрагивает под ударом отцовского кулака. Петя смолкает. Мать на кухне вздыхает. — О чём с тобой вообще можно говорить? — Если я не люблю её, — упрямится Петя. — А какая разница? Вы партия хорошая. Её отец и меня поднимет, и тебя. Союз ваш – это и наш. Батя ещё пытается чему-то учить. Пете просто смешно. Союз. Опер и искусствовед, которые чудом сцепились в начале краха страны, а первый на волне и поехал, грязи столько наделал, а теперь на улицу боится выйти – от машины к машине бегает. И мать уже давно ничего в искусстве не смыслит. Союз. А та семейка? Тоже опер, даже без вышки, и доярка из местного села. И вот эти аристократы скрепиться должны. Смешно просто. Смешно до коликов в животе. А родители вот серьёзно к этому относятся. — Почему не Нина? Она ведь и учится, и подрабатывает, и… она хорошая, — этого ему тоже не понять. Наверное, она была бы идеальной кандидаткой, будь у неё деньги. — Она просто дурит тебе голову, — опять их извечный разговор. — Вот поужинаешь с Ксюшей, тогда поговорим о связях. — Но два дня… — Можешь начинать, — разводит руками отец. На кухне вскипел чайник.

***

Голова совсем пустая. В спальне душно. Пахнет сексом, потными телами, кожей и отвратительным парфюмом Ксюши. Пьяная и выебанная, спит мордой вниз, обняв подушку Пети. Хазин, натянув трусы, стоит у кровати взъерошенный и равнодушный. Щёлкает на телефон спящую голую Ксюшу, заходит в переписку с отцом и высылает ему фотографию. «Поужинали :)» – мерзкая подпись, которая у Пети вызывает улыбку. Сообщение прочитано. Отец что-то печатает. «Молодец. Завтра всё будет». Даже так чувствуется, какая там у отца ухмылка. Хазин прихватывает сигареты, зажигалку и идёт на балкон. Вид ночного города уже не впечатляет. Когда видел океан, то вот эти однотипные постройки – такая хуета. Ночной воздух обдаёт задушенной прохладой. Сигаретный дым щекочет ноздри. Петя щурится, хочется чихнуть. А шум стоит невообразимый. Всё гудит, гундит, свистит. Спать с открытым окном в Москве противопоказано. И привыкаешь как-то, когда жил и рос здесь. Но вот стоит нюхнуть другого пороха, посидеть в тишине на краю света – обратно не сильно и захочется. От скуки, как всегда, лезет в телефон. Нина ему не отвечает. Страшно становится, что совсем не ответит. Игорь, наверное, спит… А зачем ему ещё писать? А спит ли? Лезет в приложение и видит, что телефон-то его, айфончик, друг родной, который не подводил никогда – в центре где-то тусуется. Да так хорошо. Петя хмурится, выдыхает дым, облизывает губы. — Гром, сука, ты куда попёр? — аж с губ срывается. И не позвонить же, этот умный сразу догадается. Лишь бы он там достопримечательности фоткал!