Moscow never sleeps

— Папа-а! — надрывается детский голос отскакивает от облезлых стен церкви. Через год этот голос начнёт ломаться, и писклявые ноты пропадут. А вот память об испуганном и ужасно уставшем взгляде отца останется навсегда. Константин Гром не мог кончить иначе. Но, наверное, он точно бы хотел поехать с сыном в Диснейленд, сыграть ещё одну партию в шахматы; может быть, он бы даже успел встретить его со следующей школьной олимпиады. Он бы точно не хотел перед смертью понять, что был плохим отцом, что защищая ребёнка от зла, в итоге, сам станет яркой демонстрацией жертвы этого зла. И умер же из-за… Из-за тебя, Игорь. Грома бьёт дрожь. Сознание раскачивается подобно пьяному кораблю на бешеных волнах. Сердце колотится так сильно, что в груди больно. Игорь Гром скулит, съёжившись на грязном матрасе, в душном сыром подвале. Ноги и руки связаны. Он и не в силах даже встать, только подтягивает колени к груди. Холодный пот катится градом по лбу, спине, стекает между лопаток. Футболка вся промокла и теперь неприятно липнет к телу. Грому кажется, что он умирает. Даже от первого ножевого ранения не было так плохо. Нож вообще не чувствуется, когда входит в тело. Просто будто тычок в грудь. Если это происходит во время драки, то нет плавающего слоумо, как в фильмах. Продолжаешь махаться, пока руки не становятся какими-то слишком слабыми, ноги сами собой начинают подгибаться, а в голове странная мягкость. Потом замечаешь кровь на одежде. Один вопрос вращается в голове: «Как?» Сейчас же не наступает расслабления. Мышцы наоборот в тонусе, требуют выгнуться дугой или сильно-сильно сжаться. Они будто сами задушат сейчас Игоря. Его взяли в центре столицы. Недалеко шумела река Москва. В клубе тусили люди, а он зашёл во дворы, осмотрелся. Из «Эдема» вываливались пьяные люди, но никто не совал свой нос во двор. Да даже просто не доходили до этой точки. Игорь осмотрелся, отписал сообщение. Потом вышли парни. Гром оскалился. Потом пытался наладить контакт. Они его вежливо выслушали. А потом была непродолжительная драка. Парни мелкие, Игорь бы их уделал, но в бедро всадили шприц, как, блядь, в дебильных фильмах. Наблюдали. Потом схватили под руки и повели пьяного «друга» в сторону гелика. Всё. Больше Игорь ничегошеньки не помнит. Очень по 90-му. Тело вновь дрожит. Игорь закрывает глаза. Маленькая тихая уютная комната в квартире Прокопенко, которая изначально была детской для их ребёнка. Как странно совпали пазлы, сложив две потери, не осчастливив при этом никого. Окна выходили во двор. Но этот двор не был колодцем. Наоборот, зелёный, уютный, тихий. Игорь в нём не прижился, сбегал, гулял, искал приключения и создавал проблемы. Попытки найти утешения в боли и ненависти с чужой стороны не увенчались успехом. Тёть Лена исцеляла своей любовью, помогла не скатиться в канаву отчаяния. Игорь не мог не воспринимать семью Прокопенко всерьёз. Они точно знали, что такое потеря. У Игоря была своя комната. Она и сейчас осталась, служит укрытием для него, когда он решает погостить, помочь по дому, или перед отъездом на дачу. Своя комната. Свое пространство. Маленькое и безопасное. — … живой? … не борщим? …. добить… а, да… — обрывки слов смешанных двух или трёх голосов. Приоткрытая дверь. Яркий свет режет по глазам. Игорь силится разглядеть. Высокие вытянутые тени с длинными ногами и маленькими головами. Стон похожий на рык рвётся из груди. Гром пытается пошевелиться, встать, но руки и ноги адски затекли. При всём желании, превозмогая боль, всё равно бы не встал. Связан. Тени уходят. Закрывают за собой дверь. Тёмная сырость снова поглощает Игоря. — Игорёк! — до боли знакомый голос заставляет распахнуть глаза. Из огромного окна в гостиной льются лучи рассветного солнца. Пахнет пылью и жарой. — Опять всю ночь балдел? Отец заходит в квартиру, возвращается со смены: уставший, с охрипшим голосом, но бодрится. Скидывает с себя рубашку, оставаясь в майке. От него пахнет потом и сигаретами. В принципе, как и всегда, когда он возвращается с ночных дежурств. Запах не стойкий и не удушливый, уже привычный, немного домашний. — Не, — вяло гнусавит Игорь. — Заболел? — вдруг отец останавливается, прямо рядышком с диваном. Руку тянет и касается горячего лба Игоря. Он такой, каким его запомнил Игорь: молодой, взъерошенный, в хорошей физической форме. — А не надо было со своим Игнатом шарахаться в дождь. Костя ворчит, но ласково. Игорь поднимает на него взгляд, смотрит с обожанием. Он снова маленький, снова на отцовском диване. Младший Гром всегда спит здесь, когда отец на дежурстве или задерживается. Чтобы не пропустить его возвращение. Даже если очень обижается из-за этого. Просто папы так мало, что Игорь не успевает побыть ребёнком: покапризничать, пообижаться, повеселиться… Не успевал. — А ты… ты живой, па? — вдруг выпаливает Игорь, ворочаясь на диване, чтобы повернуться и лучше разглядеть отца. У Кости прямо глаза на лоб лезут от такого вопроса. — Как видишь, — разводит руками. — Живее некоторых. Ладно, лежи. Сейчас что-нибудь найду в аптечке. Че болит-то? Отец идёт на кухню. Походка слегка вальяжная, плечи покачиваются. А лицо хмурое, сосредоточенное. Уставший, пахнущий, достающий из кармана сигареты и закуривает, шарится в аптечке, ищет. Шуршат блистеры. Игорь снова ворочается, смотрит отцу в спину. Представляет, как он хмурится, пока перебирает парацетамол. Больше особо ничего и нет. Может бальзам для растирания «Звёздочка» затерялась. Её Игорь больше всего ненавидит. Жжётся, а потом ещё и чихаешь без остановки. Дым от сигареты поднимается облаком вверх. Папа много курил. — Всё, — жалобно всхлипывает Игорь. Костя замирает, потом оглядывается. Игорь часто плакал, когда был маленьким, но сейчас вон какой лось! — Па-а-па… Костя бросает сигарету в раковину, наливает Игорю стакан воды, выдавливает таблетку и спешит к нему. Прямо бежит неловко на своих кривоватых коротких ногах. — Тихо, тихой. Давай, пей, — рядом присаживается, помогает сыну приподняться и выпить таблетку. А Игорь всхлипывает, плачет. — Иди сюда. Гром ставит стакан на пол, а сына сгребает в объятия. Садится к нему, обнимает. Игорь цепляется за него, перебирается почти на колени, лицом бодается в грудь как телёнок и воет, воет, воет… — Господи, Игорь, — Костя не находит слов. Он прост, как спичка. Жмёт сына, покачивает, вспоминает, как это делал, когда не стало жены. Вот так же остался с маленьким ребёнком на руках. Учился и работать, и быть отцом. Лена Прокопенко помогала, у неё вот врождённый дар быть матерью. Жаль, что пока никак не получается… — Не оста-а-авля-яй ме-еня, — заикается Игорь. Старший Гром жмёт его к себе, в попытках успокоить. Приглаживает пышные жёсткие кудри на затылке, жмётся к ним щекой. — Не оставлю, сынок. Никогда. Я всегда буду рядом. Отец растворяется. Тело дрожит. Открывает глаза. Киса наклоняется над ним в красивом коротком красном платье, гладит по лицу. Неразборчиво урчит. Игорь моргает и её больше нет. Взгляд упирается в серый бетон. Слюна стекает из приоткрытых губ, при этом во рту сухо. Слышит знакомый голос. — Я сделал… — Сука надрывается, у него трясутся колени, стучат зубы. — … всё так… просили… адреса, да, я… Голоса мешаются. Игорь протяжно мычит, пытаясь подняться. Сука замолкает, смотрит на него, плечи дрожат, пальцы трясутся. Гром не видит его лица, глаз, но уверен, что Сука держится, сейчас начнёт пресмыкаться. Раздражение и злоба не наступают. Телу всё равно. Голове тоже. Сердце стучит в ушах. Вот-вот разорвётся. Моргает. — … заберу… не узнают… заберу? заберу! заберу. заберу… — мир опять плывёт, растягивается и закручивается, как на карусели. А затем следуют картинки. Средняя Азия. Шахматный пол. Армянская люстра. Размытые решётки. Картинки становятся цельными. Машина. Салон. Пахнет кожей. Затылок с торчащими волосами. Светится панель. У картинок появляются ощущения, звук. Гудит машина. Шуршит ветер из приоткрытого окна. Скрипят тормоза. Автомобиль мотыляет по дороге. Появляется жар, хочется раздеться, нечем дышать. — Приезжай сейчас! Да, ко мне! Бля, если бы я знал! — обеспокоенное лицо Суки оглядывается назад. К уху прижат мобильник. Тени и свет пляшут на отточенном лицо. — Хуево ему. Жар. Судороги… не знаю, пока не видел. Давай, жду. Снова смотрит на дорогу. На затылке взъерошены русые волосы. — Терпи, Гром. Терпи. Немного осталось. Картины смазываются. Звуки сливаются в гул. Подъезд. Холод. Хлопок. Мягкая кровать. Смазанные лица. Укол. Игорь рычит, делает рывок. Сильные руки пригвождают к месту. Мышцы ещё содрогаются в судорогах и бесконечные мучения прекращаются.

***

Ошибкой было считать, что Игорь Гром самый умный, особенно в городе, где крутятся большие бабки. Город бизнесменов, бешеных ритмов; город контрастов, где зарабатывает и выживает не честный, а самый хитрый и адаптируемый. Здесь лето жарче, чем на юге, при этом приложение будет показывать в телефоне всего двадцать пять градусов. Зимы холоднее, чем в Сибири, а при этом тридцати нет. Людей столько, что через время перестаёшь их воспринимать, смешиваются в одну кучу. Но, возможно, москвичи видят свой город иначе. Игорь приезжий. Игорь из культурной столицы, где ему проще, где он рождён. А Москва его сжевала меньше, чем за месяц. За пару недель. Разжевала и выплюнула на раскалённый асфальт. Игорь зря решил, что может прокрутить всё самостоятельно. Подумал, что обманет, что попробует встретиться и сторговаться. Не позвал Петю, знал же, что предаст. Но понятия не имел, что с ним, с иногородним ментом, который одежду меняет только с пинка тётки, никто дел иметь не будет. Встретились, посмеялись, дали по башке, вкололи что-то и всё. Никаких тебе диалогов, всё чётко конфиденциально. Игорь только понял, что Киса не обманула. Наверное, стоило действовать осторожнее. Время поджимало, знакомых и заинтересованных коллег здесь не было. Игорь проиграл заранее. А проигрывать не любит, особенно несправедливости, особенно, когда погибло столько людей. Это если террор какой-то случается, то да, не спрятать и не скрыть. А вот жертв маньяков сейчас не озвучивают. А сколько их действует? Да дохуя. Панику не хотят разводить. Игорь, работающий во всей этой структуре, понимает, что так правильно. Так надо, чтобы поймать, не спугнуть. Но, когда дело доходит до наркоманов, то кого ловят? Химиков и курьеров. А сколько наркомафия народу сгубила? В общем, Игорь бессилен оказался. Опять. Даже место не найдёт, куда его отвезли. Всё в наркотическом бреду. Трип какой-то. Он открывает глаза. Знакомый интерьер, цвет стен, знакомый запах парфюма и кондиционера для белья. Знакомый голос в соседней спальне. Капельница. Игорь елозит ногами по кровати, поворачивает голову, причмокивает губами. Темно. Дальше отрубается. Утро похоже на то, когда Игорь впервые напился. Болит голова. Во рту сухо. Тошнит. Вставать не хочется, но нужно, потому что от лежания, только сильнее пульсирует внутри черепа. Гром пробует шевелиться, мыча и жадно дыша. В дверном проёме появляется Петя Хазин. Бледно-серый какой-то, с разбитой губой и трясущимися руками. Сжимает телефон. — Хаз-зин? — сипит Игорь, силясь поднять свою тушу с кровати. — Живой… — прямо выдыхает, почти сползает по стенке. — Лежи, придурок. Игорь пытается сесть, но его мотыляет из стороны в сторону. А всё какое-то странное, серое, блёклое. Ещё ему страшно и тревожно. Такие чувства давно его не накрывали. Аж дышать становится сложно. — Лежи! — рявкает Петя, подрываясь с места. Руки у него холодные и твёрдые, несмотря на дрожь. Упираются в плечи, пихают, толкают обратно на кровать. Игорь смотрит на него, будто первый раз видит. Понять не может, откуда столько силы у этого задохлика. Или это сам Игорь так ослаб.. Грому кажется, что он прикладывает неимоверные усилия, чтобы просто сесть, а в итоге падает обратно. — Ссать не хочешь? — вдруг так осторожно спрашивает. Игорь хлопает глазами. — Нет, — сипит. Почему-то в голову не приходит идеи соврать. — Хорошо, тогда не постель не обоссышь. Бельё новое, — Петя садится рядом, опять хватается за телефон, пытается в нём что-то найти, но экран так противно светит, так сильно бьёт по глазам, что Игорь не может ничего разглядеть. — Пиздец, Гром… — Что-о с-случилось? — окончания проглатывает, язык еле шевелится. — Ничего. Ничего не случилось. Запомни это. Такой ответ Игорю не нравится. А может Петя прав. Ничего не случилось...