Moscow never sleeps

Целую тебя, Иуда.

– «Иуда» Хаски.

Шатание по квартире напоминают брожения буйного медведя, который кидается из стороны в стороны, после убойной дозы транквилизаторов. Только медведь в квартире Хазина – это Игорь Гром. Большой, в одних пропёрженных трусах, с побитой мордой – разбита губа, бровь, нос опух и ссадина на скуле. Шатается, приваливаясь к одной стене, потом к другой. До туалета его под ручку ведёт сам Пётр, блядь, Хазин. Просит не обоссать всё вокруг. А Игорю плевать. Страх, раздражение, ужасная слабость и не шибко успешные попытки контролировать своё тело – всё это заботит его куда больше, чем блеяния Пети. — Их надо найти. Это Мага. Мага. Сука, этих Магов… — нервно бормочет Гром, продолжая шататься к ванной, чтобы там умыться холодной водой. Кран так дёргает, что тот чуть не отлетает. Морду сует под холодные струи, трясётся, ревёт. Петя в ужасе наблюдает со стороны. Игорь чувствует на себе его колкий взгляд. Раздражает. Словно пищащий комар всё кружится вокруг и покусывает. Что думает Хазин – понять крайне сложно. Его взгляд уставший, запуганный, глазища красные, а под краснотой чёрные круги. При этом он меняется из секунды в секунду: то запуганный, то злой, то потом совершенно безразличный. Носится со своим телефоном в руках, ни на один вопрос нормально ответить не может. Игорь ему голову готов оторвать. — Я твоему начальству сказал, что ты на внедрении, — его голос пытается звучать твёрдо, но больше напоминает слабые потяфкивания Моськи. — Перезвони… — Меня похитили! — рявкает Игорь, выныривая из-под холодных струй. Вода с мелким стуком падает на кафель. Петя выдыхает. — Замять это хочешь?! — А ты хочешь, чтобы это начали расследовать? — вскидывает брови Хазин. Гром начинает на него идти. Петя торопливо отступает назад, плотно смыкает губы. Игорь хоть и резок в движениях, но ещё очень неповоротлив, слаб. — Это не тот случай и не те люди, Игорь. Мне же лучше знать. — И что? — рычит, привалившись к стене. — Тебе лучше знать, как наёбывать всех… Что ты там делал? — Поговорим об этом завтра в участке, — спокойно, с расстановкой, отвечает Петя. Пытаясь сгладить острые углы их нескладной беседы. — Тебе нужно прийти в себя. Дай я позабочусь о тебе. А вечером отвезу в отель. Игорь скалится, не отвечает. Позаботится. Даже звучит смешно. Петя принимает молчание за согласие. Гром и правда не знает, как себя вести. Сил у него нет. С организмом происходит просто что-то странное и неприятное. Хазин к этому относится спокойнее и при это невероятно хлопотлив. Помогает, позволяет валяться в кровати, таскает воду, водит до туалета, заказывает им нормальную еду. Заказывает много, чтобы Игорь мог наесться. Игорь этим пользуется, когда уже может дотащиться до кухни. Откровенно жрёт из контейнеров, почти не жуя. Петя сидит напротив, за узкой барной стойкой, ест медленно. Молчание затягивается. Пётр поглядывает на него, словно оценивает. Игоря это бесит. — И тебе нравится такое состояние? — вдруг выпаливает Гром, всё ещё с набитым ртом. Петя молчит немного, однако Игорь не замечает растерянности или обиды. Нет, его напарник спокоен, как удав. А Игорю интересно. Даже не так. Ему бы понять, как справиться с этим состоянием. Вполне логичным кажется обратиться к человеку, который в этом разбирается. — С чего ты взял, что оно у меня такое? — возвращает вопрос обратно, играя с Игорем в пинг-понг. — А какое? — Не такое, — кривится, передразнивает. Снова тишина. Отношения у них выстраиваются странные. Игорь чувствует их крах, а Петя именно поэтому такой спокойный. — Тебе повезло, что не синтетику вкололи, — первым начинает говорить Петя, после небольшой паузы. Встаёт, выбрасывает свой контейнер в пакет. Руки моет, кофемашину включает. Фраза звучит буднично. Наверное столь же, сколько убийство в убойном отделе. — Иначе там только рехаб поможет. Наверное. Один из пяти выбираются, и то, как повезёт. — Спасибо им! — огрызается Гром, чуть ли не швыряясь приборами. Его бесит то, как спокойно об этом говорит Хазин. Надо бросаться искать, надо ловить, надо выжечь их всех! Эта зараза убивает не просто наркоманов. Даже, если наркоманов. Игорь не придерживается политики, что они сами виноваты. Умеют же на это подсадить. Знают как. Тут целый бизнес. — Слушай! Это не моя вина! — повышает голос Петя, оборачиваясь к Игорю. Выглядит по-настоящему уязвленным. — Я просил тебя сидеть тихо! Просил! Ты попёрся хер знает куда. Хули ты на меня сейчас огрызаешься? — Откуда ты узнал, что я куда-то пошёл? — вскакивает Гром. Следил. Это же очевидно! Небось сунул мушку или поставил нарушку. А Игорь не замечал. — Интуиция, — парирует Хазин. Звучит неубедительно. — Откуда? — повторяет, давит. Для них приезжий коллега – главная цель, а не шайка барыг. — Пошёл нахуй, Гром! Вечером Петя отвёз Игоря в отель. Отдал его телефоны и просто уехал. Расстались они молча. Гром даже не соображает толком. Стал спокойнее, конечно, по сравнению с утром, но тошнота и слабость никуда не деваются. Ноги почти не слушаются. Думать не получается. Зато тревожность и страх, что за ним придут – они идут с ним рядом, окружают его. Игорю хочется быстрее спрятаться в номере. Вяло здоровается с девушкой на ресепшене, поднимается в свой номер и сразу открывает окно. Очень душно. Выглядывает. Машин и странных людей не видно. Одежду Петя постирал. За это ему спасибо. Только теперь от вещей Игоря пахнет, как от Петиных. Гром снимает с себя всё, комкает и бросает на стул. В трусах валится на кровать. В душ сходит уже с утра. Айфончик, подаренный Петром, слегка пострадал – экран разбитый. Гром сует его под подушку. А в своём начинает рыться, звонит Фёдору Ивановичу. Тот берёт трубку моментально, ещё бы, хоть где-то его ждут. Игорь не успевает обдумать, что сказать. Сначала хотел правду, как сотрудник. — Игорёк! — голос взволнованный, строгий. — Ты куда пропал?! — Дядь Федь, да я это, — хрипит виновато, кутается в одеяло и взгляд тупит в стену. — Расследовал тут. Помаленьку. — Дорасследовался уже! Мне твой напарник наговорил тут с три короба. Опять самодеятельностью занимаешься? — огрызаются по ту сторону телефона. Дядь Федя вздыхает, ворчит себе под нос. Злится на Игоря и очень справедливо. Не столько, как начальник, сколько как родитель. Опекун. — Всё, Игорь. Домой. Хватит с тебя командировки. Ты мне тут нужен. — Не могу. Надо же… — пытается парировать, пытается выпроситься остаться в Москве. Только не хочет. Не хочет. — Можешь. Ты молодец, но едешь домой. В груди должно что-то вспыхнуть, но вместо этого накатывает неприятный холод и тяжёлая апатия. — Так точно, — вяло соглашается. Бесполезно спорить же. Завтра Гром задаст все вопросы Петру и Григорьеву. А Прокопенко волновать не стоит. — Я соскучился. — Мы тоже, Игорёк. Я Лене ничего не говорил, а то она бы разволновалась, — вздыхает Фёдор Иванович, немного смягчаясь и понижая тон. Говорит уже не как начальник, а как… как родной человек. — Так что, заканчивай и дуй к нам. — Обязательно, — хмыкает Игорь. — На дачу поедем? — Разумеется. Надо гараж разобрать. Да и такие огурчики пошли, просто прелесть! В глазах стоят горькие жгучие слёзы. Игорь так бы хотел, чтобы с ними на дачу поехал папа. Так хотелось бы увидеть его не в сраном трипе, а по-настоящему. Может было бы и лучше, умри он в том подвале. Если после смерти есть жизнь, то там его ждёт папа и мама. Игорь почти не спит. Свет не выключает. Ему кажется, что с приходом темноты, снова нападут страхи, галлюцинации, что снова возникнут тёмные лица и уволокут его в подвал. Оказывается, большой и страшный полицейский тоже может чего-то бояться. Бояться так, что сжимается комочком на кровати, обнимает себя руками и боится до конца сомкнуть глаза.

***

Стало лучше. Утро такое пасмурное, но при этом душное. Влага повисла в воздухе. Игорь завтракает в местной столовке, где его уже заждались прелестные поварихи. Даже суют ему блинчики с собой, что для Игоря совсем странно. И со скромным пакетом блинов идёт уже на работу. Предчувствие работает на опережение. Всё кажется странным, хотя по факту, ничего такого и не происходит: работники снуют туда-сюда, работают, пьют кофе, сменяется смена – заступает следующая, кто-то бегает на перекур, а кто-то ещё не завтракал и спешит в свою столовую. Всё равно. Что-то не так. На него оглядываются. Не обсуждают, не шепчутся, тема разговоров не меняется, но взгляды липнут, словно он клейкая лента для мух. Эти мухи облепляют его со всех сторон. В кабинете уже сидит Петя, строчит в компьютере. Пальцы мягко и без грубого стука бегают по клавишам. — Доброе утро, — Игорь проходит к своему месту. Петя провожает его таким же долгим и липким взглядом. Игорь бросает на стол кепку. Потом идёт к Пете и на его стол опускает пакет. — Блинов вот прихватил. Вкусные, к слову. — Ага, спасибо, — кивает Петя. Вальяжно раздвигает колени, сидит себе и подозрительно тих. — Когда к Григорьеву пойдём? — сразу выпаливает. Нет терпения дожидаться. Они тут такое устроили, что их, по-хорошему, самих должны на ковёр вызвать. — Он же говорил закрыть дело. — Никогда. Григорьев в отпуске с последующим увольнением, — Петя откидывается на спинку стула. Вот теперь – это Сука. Нет беспокойства, жалости, нет радости или растерянности. Петя Хазин до странного холоден и отстранен. — А ты завтра укатываешь в Питер. Мы составим там положительный отзыв и прочее о твоей работе здесь. Можешь не переживать. Игорь замирает, нервно ухмыляется от чего разбитая губа начинает ныть. Григорьева, значит, уволили. А Игоря выставляют. Угодил он в какую-то делёжку. Нехорошую. Заблудшая псина в разборки элитных псов. — Вы их повязали? — верит в этом слабо, но он почти трое суток с начала пропажи был в отрубе. Вдруг взяли кого-то. — Можно и так сказать. Какую-то часть, — Петя не врёт, только при этом не договаривает. Игорь знает как это работает. И всё же хотелось бы верить, что Петя, который тогда сам загорелся идеей найти убийц, найти тех, кто за этим стоит, всё-таки довёл дело до конца. Всё равно. Игорь не понимает. Вернее, чувствует, что дело нечисто. Вряд ли бы Петя просто здесь сидел, если бы кого-то взяли. Он любит быть в первых рядах – это Игорь знает. Даже допросы любит, а тут сидит себе слишком уж невозмутимый. — А давай скажешь как есть? — не выдерживает Игорь, переходя на грубость. Терпеть не может этих заискиваний, хождения туда-сюда. Можно ведь сказать прямо: «Игорь, а иди-ка ты со своей справедливостью». — Игорь, тебя это больше не волнует. Расписываешься в бумажках и чешешь отсюда прям сегодня. А завтра, чтобы духу твоего в Москве не было, — Петя на всякий случай встаёт, сохраняет что-то в документе, включает принтер. Шестерёнки в голове Игоря крутятся с трудом. Зато злоба настигает быстро. Вспыхивает моментально. — Ты серьёзно? — вскидывает брови, наступая на Хазина. — Просто выкидываешь меня? А если не уеду? Петя скрипит зубами. Дёргает бумажки из принтера. Они ещё тёплые, пахнут краской. — Тебе же хуже. Игорь хватает его за плечо, хочется в рожу эту глянуть. Петя легко сбрасывает и пихает мужчину в грудь. — Ты ниче не попутал, дядь? — наступает в ответ. Игорь пятится, скалит зубы. Конечно, Гром не доверяет наркоману. Он помнит обрывок разговора в подвале. Помнит, что они там о чём-то договаривались. Хотелось бы признать это за бред, но Игорь не верит. Это точно было правдой. Игоря ведь не медики забрали, а Петя. В машину сгрузил, как трупешник и повёз. — О чём вы договорились? Чё тебе пообещали? Бабло? Дозу бесплатную? — рычит, но не нападает. Хочет знать цену совести и убитых людей. Петя глядит ему в лицо, а потом скалится, но не так, как псина. Оскал его весёлый, дерзкий. Лицо становится безобразным. В него хочется ударить. От аристократичной красоты не остаётся даже следа. Мерзкое подобие человека, в котором ничего человеческого и не осталось. — А тебе какое дело? Жаловаться побежишь? — Если так? Запрут тебя к херам… Петя вытаскивает телефон, легко ведёт пальцем, пока Гром распаляется. А потом тычет экраном в лицо Игоря. Тот бледнеет, сереет, уши на контрасте вспыхивают румянцем. В глазах стыд смешанный с ужасом. Петя прибавляет громкости. Это их ночь. Их ночь… Камера снимает Игоря. Гром затягивается странной сигареткой, довольно щурится, пока сверху на нём сидит Киса. Женщина ласкает его, водит руками по груди, смеётся. А бёдра медленно двигаются. Гром хмурится, будто не понимая, чем затягивается. Пьяный и укуренный трахает стриптизёршу. Камера приближается. В изголовье становится Петя. Рука у него дрожит, но гладит колючие волосы. Игорь запрокидывает голову. — Хороший мальчик, — шепчет весёлый голос Пети за кадром. Игорь улыбается ему, размазывается. А Хазин опускает руку ниже, обводит большим пальцем губы и пропихивает дальше в рот. Игорь прихватывает палец… — Охуенно, да? — голос звучит в реальности. Игорь поднимает на него взгляд. — Хорошая командировка, да, Гром? Пока людей мочкарят, ты бухой, под наркотой, ебешься со шлюхой? Сосёшь мужской палец? А дальше хочешь глянуть? Перематывает, где в крупном кадре они целуются. Петя и Игорь. Сминают губы друг друга, а под подбородками нежное плечо Кисы. Петя сменяет кадры. Кадры из стриптиз-клуба. Из машины. Потом мотает вперёд, вперёд. Игорь, лежит в кровати, под капельницей. Бредит, шепчет. Пару фотографий следом за видео. — Я… я же не… — давится словами. Подсыпал? Хазин подсыпал? Или сигарета не сигарета? Пиздец. Игорь идиот. Ужас охватывает Грома. Он ожидал от Пети, что угодно. Вообще, что угодно, но точно не такого… Вся его жалость, всё его веселье – это сбор компромата? Петя смотрит на него в упор, скалится и чувствует свое превосходство. Сука из видео с задержанием, стоит прямо перед ним. Сложно поверить, что это Хазин. Тот Хазин, с которым они бодались, но… работали. Хазин с милыми веснушками. Это далеко не он. Это самая настоящая тварь, которую придушить мало. Гром сжимает руки в кулаки, делает рывок в сторону Пети. — Но-но! — отступает на шаг, блокируя телефон и запихивая его в карман. — Только попробуй, Гром. Об этом узнают все. — Сука… Игорь бьёт его в морду. На крики и грохот сбегаются коллеги из соседних кабинетов. Оттаскивают Грома от Хазина. Тот порывается его прикончить, придушить, забить. Игоря жмут к полу, заламывают руки. Петя, забитый между шкафом и столом, весь в разлетевшихся бумагах, сплёвывает кровь. — Пусть в камере посидит, — гнусавит Хазин. — Подумает… Игоря оттаскивают. Последнее, что он видит, прежде чем закроют дверь – это то, как дерзко скалится Иуда.

***

В день отъезда стоит ужасная жара. Игорь даже рад будет вернуться домой. Всего четыре часа на “Сапсане”, и Москва останется позади навсегда со всей этой историей. Игоря провожают два опера. Следят за тем, как тот сядет со своими жалкими пожитками в поезд. Перрон плавится под жаркими лучами. Прохладой тянет из современного вагона. Игорь заходит, садится у окна и выдыхает. Какая странная поездка, странные люди, странное дело. Всё как бредовый сон. Надеется, что этим всё и закончится. Поезд трогается с места. Опера остаются плавиться на перроне. Рядом суетится девушка, отзванивается маме, что села, едет в Питер. Всё у неё хорошо, там встретятся с подругой, пойдут гулять, тусить, обещает не лезть в неприятности. А потом тут же звонит подруге и обещает, что они пойдут шляться по Думской. Игорь натягивает кепку на побитую рожу, отворачивается к окну и делает вид, что дремлет. Перед глазами всё ещё стоит Петя. Петя Хазин. Какой-то очередной мент, который не должен был произвести на Игоря никакого впечатления. Таких Гром не боится. А тут испугался. Пете ничего не будет. За Петей кто-то стоит – родня, или барыги, но Хазин влип. Игоря злит и другое. Неужели этот молодой мажор не понимает, что выход из его деятельности, только ногами вперёд? Должен же лучше всех понимать, раз работает с этим. Плевать. Игоря это больше не заботит. Лишь бы Петя вдруг не вспомнил про него, угрожая записями. Вздумает вертеть Громом. Тогда уж пусть лучше показывает. Оба ко дну пойдут. Гром его за собой утащит.

***

— Сука, сука, сука… — лихорадочно тараторит Петя, взбегая по ступеням на нужный этаж. Голова ещё болит после вчерашнего удара Игоря. Нос и губа тоже. Но на это наплевать. Петя один. Петя в такой ёбанной жопе. Петя боится. Клетка захлопнулась, теперь только ждать, когда выпустят львов. Папа сказал – и Петя продал молодых, помог прикопать Женю. Воху сдал. Лёху. Кису. Всех. Григорьева подвёл под увольнение. Мишу – друга Ветрова, конечно, посадят. Ещё парочку шмар посадят, просто для отчётности. Для бумажек! Для палок… Петя льнёт к двери. Холодной, металлической. Такие ещё стоят в старых панельках и хрущёвках. — Нина, открой! Нина, пожалуйста, это я! Давай поговорим?! — долбится в дверь, зная, что она там. Знает всё её расписание, знает, где и с кем. А ещё знает, что ей нахер не нужен такой как он. Только признавать этого не хочет. Долбится где-то на подкорке, а не получается озвучить. Это значит признать себя жалким, зависимым, ничтожным. На телефон написывает Ксюша, батя, мать, батя Ксюши. Написывает друг, который выпрашивает новую встречу под предлогом встречи выпускников, чтобы выпросить таблеточку или порошка. Петя стучит, звонит в дверь. — Ни-и-ина, — всхлипывает. Дверь за его спиной открывается. Морду высовывает бабка. — А ну хорош! Я щас милицию вызову! Петя разворачивается, исходясь уже слюной. — Опоздала, старая! В нору свою залезь, чтобы я тебя не видел нах… Щелчок замка. Нина в домашней маечке и шортиках выглядывает. — Простите, тёть Галь, — хватает Петя за плечи и затаскивает в квартиру, тут же закрывает её. Смотрит на него с опаской, будто только сейчас задумалась о том, кого затащила внутрь. Петя же неадекватный. Опять. — Ниночка, Ниночка моя, — лезет целоваться, руками обхватывает лицо, выцеловывает шею, щёки, ластится к ней, как дворовой котёнок. — Ниночка… Она пытается его отпихнуть. Сначала осторожно, выворачиваясь, а потом уже ударяет по щеке и грубо отпихивает. — Прекрати, — голос не повышает, но звучит грозно. Петя жмёт руку к щеке, смотрит на неё побитой собакой. А потом падает на колени. — Хазин, хватит. У меня уже сил нет терпеть твои выходки! Он ползёт к ней, обнимает, цепляется за бёдра, а щекой жмётся к животу. — Прости меня, Нина. Только не бросай, прошу. Я…я умру без тебя, — целует живот, скулит, плачет. Нина стоит истуканом, понимая, что Хазин опять въёбанный. Это не закончится никогда. И почему ей только не хватает сил прогнать его. Опять прогнать. Опять бегать друг за другом, как всегда. Прощать и снова врать. Она опускается на пол, садится. Петя лезет целоваться. Нина отворачивает голову и зажмуривается. — Я такое сделал, Нина. Мне пиздец. Понимаешь? Мне пиздец… Нина думает, что когда-нибудь это всё закончится. С ней или без неё.