Moscow never sleeps

В квартире Прокопенко пахнет свежей домашней выпечкой и духами тёти Лены. Игорь сидит в гостиной. Обычно он помогает, лепит неловко, а потом они дружно смеются над кривыми пельменями, где мясо либо вываливается ещё при варке, либо его вообще нет. Игорь не любит готовить, но любит проводить время с Прокопенками. В конце концов, это единственная семья, которая у него осталась, и Игорь её очень ценит. Хотя, на самом деле, ужасно неловко приходить к ним на ужин или оставаться ночевать. Кажется, что обременяет их своим присутствием. — … а завтра с утреца, до пробок, рванём на дачу, — рядом размеренно тарахтит Фёдор Иванович. Игорь вздрагивает, неловко так смотрит на него и виновато тупит взгляд. — Что у тебя в Москве случилось? Всё он хорошо понимает, чувствует. Поэтому и голос понижает, и чуть вперёд наклоняется. Гром снова весь сжимается, неловко ёрзает в своём любимом кресле. — Не хочу об этом, — хрипит, не поднимая взгляда. Хотелось бы нажаловаться, выставить Петю Хазина мудаком и уебком. Только ведь, Игорь тоже попался, как дурак малолетний. Сам отвлёкся, поддался желаниям. Зачем? Наверное, просто надоело жить в режиме бесконечного мозгового штурма, бесконечного движения по замкнутому кругу. Кризис. Бывает же такое у людей. Кто-то мотоциклы в тридцать пять покупает, кто-то резко в религию подаётся, кто-то мясо перестаёт жрать. А Игорь загулял одну ночь в Москве. Одна ночь и столько проблем. Гром трёт лоб, разговаривать совсем не хочет, но и один не сможет остаться. Какая-то паранойя сидит и не даёт ему покоя. — Как знаешь, ты уже большой мальчик, — понятливо кивает Фёдор Иванович. — Но ты всегда можешь мне всё рассказать, если захочешь. — Просто… не понимаю я, как можно работать вот так, — разводит руками. Прокопенко вскидывает брови, но не перебивает. — Выйти на главного, иметь возможность накрыть сеть, а по итогу просто продаться. Не понимаю. Не могу понять. Старается в детали не вдаваться. Да Фёдор Иванович сам всё понимает, поэтому только кивает. Не может понять. Не может понять, как дядь Юра – коллега и друг отца, мог просто взять и застрелить товарища из-за денег. Неужели жизнь и совесть так мало стоят? В этом московском деле его даже не бабло беспокоит, не собственная жизнь. Его беспокоит, что столько жизней было загублено. Да и всех ответов он не получил, а это теперь заполняет собой все мысли. А Петя? Петя, который хоть и мудак, но интересный, соображает, с людями язык находит. А ещё Игорь поверил в его желание помочь. Теперь вот рефлексирует. Получается ведь, что обманул, использовал. — И не поймёшь, — выдыхает Фёдор Иванович. — Просто есть такие люди, Игорь. Они всегда были и будут. Ты ничего с этим не поделаешь. Игорь кивает. Это он уже слышал, а утешения не находит. — Знаю. — Ты сделал всё, что мог? — Наверное, — по-детски жмёт плечами. — Ну и всё, — Прокопенко тянет руку и ерошит волосы Игоря, заставляет того посмотреть на него. — Это уже не твои и не наши проблемы. Твоя совесть чиста. Игорь закусывает щёки изнутри. Какой уж там. Но не сознаваться же сейчас, как там куролесил в Москве. В любом случае, пора заканчивать с этой историей. Игорь уже ничего не изменит. Всё произошло быстро, сумбурно: внезапный водоворот событий, который побросал из стороны в сторону и пожёванным выбросил на обочину. Такое чувство, будто он затусил с Игнатом, влип в какую-то херню, побегал, подрался и всё, вернулся домой. Теперь эта «херня» – всего лишь очередная байка. — Может тёть Лене поможем? — с робкой улыбкой предлагает Игорь. — Вот это верно. Без нас она всё не съест, — важно заявляет Фёдор Иванович, вставая с дивана. Игорь улыбается, смеётся. — Мальчики, налетайте! — мелодично тянет Лена с кухни. А дальше уже, кто вперёд! Игорь, конечно, проигрывает Фёдору Ивановичу. Тот пулей бежит на кухню, прихватив с собой бутылочку грузинского коньяка. Игорь улыбается. Давно он искренне не улыбался. Даже лицо начинает болеть. Стол ломится от домашней еды: картошечка с укропом, салатик летний, нарезка из белого и чёрного хлеба, пирожки с картошкой, первое, второе и закуска. — В духовке яблочный пирог доходит, — с улыбкой хлопочет Елена. — Ты же моя рукодельница, — Фёдор Иванович целует супругу в щёку. Потом достаёт стопочки. — Скажешь тоже. И мне стопочку! Игорь тихо смеётся, с умиротворением, наблюдая за семейной суетой. Неловко так садится за стол, осматривается. Съест, пожалуй, всё. Он любит вкусно поесть в домашней обстановке, особенно домашнюю еду. Самому же лень всегда готовить, времени не бывает почти. А за время командировок покупная еда надоела. Хотя, в столовой неплохо кормили. — Ну, рассказывай. Как съездил? Что у тебя с лицом, в конце концов? — после первой стопочки, Лена Прокопенко требует делиться впечатлениями. Игорь закусывает мясом из борща, хмурится. Горло приятно печёт. — Да нормально. Задержание было не очень удачное, — бодро тянет Гром. Как бы он их не уважал и не любил, но беспокоить не хочет. Нечестно просто. Поэтому выдумывает. Рассказывает и о метро, и о жаре, от которой не спрятаться. Рассказывает о расследовании, не углубляясь и не рассказывая детали. Так, расследовал и ладно, на людей посмотрел, на коллег. Вспоминает с теплотой отель со скромным номером, в котором было очень комфортно жить. Столовую вспоминает, блинчики. Говорит о Москве, а перед глазами совсем другой образ, квартира другая, другая еда и запахи. — А Хазин этот. Как он? Молод слишком? — акцентирует тётя на том, на чём не хотелось бы. Ком оседает в горле. — Просто ты так редко с кем-то в паре работаешь. — Да, — держит паузу. — Нормальный. Не слишком. Майор и майор. На этом тему закрывают. Ужин проходит в беседе обо всём. Съедается и первое, и второе, и пирожки. Потом пьётся чай с пирогом. Игорь идёт в ванную. Ложится, отмокает. Ненадолго оставшись один, в горячей воде, с торчащими коленками, Гром не может избавиться от образа Пети. Если такие люди, которые впечатываются в сетчатку глаза. Куда не глянь – везде они. Игорь никого из коллег не запомнил. Даже образ Кисы смазывается. Будто не было её никогда. А Петя остаётся. Его улыбка. Плечи и ключицы выглядывающие из-под белой футболки. Кривоватый нос. Тонкие губы тянутся в улыбке. Чёрные дурные глаза. Длинные реснички. Брови. Родинка на плече, такая большая и матовая. Игорь сжимает член у основания, скалится. Убирает руку и плещет себе водой в лицо. Вспоминает оскал, гадкий тон, плевки. Вспоминает рожу в крови и насмешки. Блядская Москва. Блядская Его Москва. Ночует он в своей бывшей детской. Кровать маловата, но и Игорь здоровенный. Окно занавешено плотными шторами. Подушка мягкая. Одеяло тонкое, летнее. Тёть Лена к его приезду застелила всё чистое. Убралась в комнате. Проветрила. Игорь чистый валяется на кровати, но ночник на столе не выключает. Темнота всё ещё пробуждает в нём первобытный страх. Хочется ещё побежать и проверить двери. Наверное, это будет слишком. Дядь Федя сам немного паранойный, так что всегда двери закрывает. Они у них железные, тяжёлый и надёжные. В дверь комнаты стучат. Дверца приоткрывается. — А ты чего свет не выключаешь? — заботливо интересуется тёть Лена. — Мне так спокойнее, — отвечает Игорь, ощущая неловкость. Даже немного стыдится. Большой мальчик, а боится темноты. Знали бы они, что за этим стоит. Лена проходит в комнату, наклоняется, чтобы погладить Игоря по сырым волосам. Она стала для него второй мамой. Маму, которую Игорь помнит, к которой можно обратиться всегда. Мама, перед которой очень стыдно. Поэтому Гром почти никогда с ней не говорил честно, боялся ранить. Сейчас тоже боится. — Всё хорошо? — Да. Всё хорошо, — врёт с виноватой улыбкой. Лена ему не верит, разумеется. Игорь не пытается её переубедить. Она только наклоняется, целует его в лоб. — Хорошо. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Дверь за ней закрывается. Эта детская Игоря отличается от той, что была до смерти отца в их квартире. Дома у него висели плакаты, вырезки, валялись кассеты с музыкой и мультиками забугорными. Было уйма рисунков самого Игоря. А Игорь давно не рисовал. Совсем. Здесь всё иначе. Здесь светлые стены, кровать, шкаф, стол, за которым он делал уроки. На стул он бросал вещи. На столе валялись тетрадки и книги. Больше ничего. Игорь не пытался украсить своё пространство. Всё равно, настоящий его дом там, где они жили с отцом. Но сейчас он здесь. И мысли опять заняты другим. Ведь его Москва никогда не спит. У его Москвы пушистые волосы, кожа с веснушками, карие живые глаза. Его Москва пахнет дорогим одеколоном, сладким потом и мягким дезодорантом. Его Москва сейчас где-то танцует, трясёт башкой, дрыгает ногами и руками, а он здесь – в своем Санкт-Петербурге, лежит на старенькой кровати, укрытый тонким одеялом. Его Москва далеко. Грому никогда до него не дотянуться. Всё это было случайностью. Его Москва – не его. Вибрация. Игорь хмурится, смотрит в сторону дорожной сумки под столом. Снова вибрация. Игорь встаёт, подходит и присаживается на корточки. Среди вороха вещей находит побитый айфон, который жалобно требует зарядки, которая валяется где-то там же на дне. Снимает блокировку. Уведомления из социальных сетей, к которым его присобачил Петя Хазин. Жмёт. Перебрасывает на страничку в Инстаграме. Хазин его и подписал на него самого… Сука смотрит на него с фотографии 1:1, демонстрирует новые часы, где циферблат больше запястья. Выглядит глупо. А глаза тупые. Такие чёрные. Игорь заносит палец над фоткой, сглатывает. Надо было выбросить телефон. Нахер он его вообще с собой забрал? Даже не помнит, как это сделал. Сверху опять вылезает уведомление. Почта. Игорь открывает письмо. > «Слушай, расстались мы на говняной ноте. Но я надеюсь, что тебе хватит ума не пытаться лезть в наши дела из своего болота. Ты – не лезешь, а я – не кидаю никуда наше home видео :). И сорян, что так всё сложилось. Напиши хоть, нормально добрался?» Игорь стискивает зубы. Нет, встреть он Хазин снова, точно бы набил морду посильнее. Гром отправляет письмо в спам, зажимает кнопку на смартфоне и выключает. Выбросит в окно ему что-то не даёт. Он сжимает ещё немного айфон в кулаке, а потом бросает обратно в сумку и заваливает вещами. Возвращается в кровать, падает на неё. Всё осталось позади. Москва осталась в четырёх часах езды. Осталась далеко со своими яркими огнями. Осталась сама себя пожирать. Бесконечные дороги. Потоки людей. Игорю там места не нашлось. Дыхание замедляется. Свет расплывается. Сон медленно наступает. В Санкт-Петербурге спят даже во время белых ночей. Москва не спит никогда.