Цветок папоротника

      Солнце из-за туч так и не вышло. С утра к дому пришла Оля в шумной компании женщин и молодых девушек, среди которых Олег разглядел даже Надежду Эдуардовну. Все они были одеты в несуразные тряпки: в холщовые рубахи, вывернутые наизнанку, в старые фуфайки и ватники на три размера больше, явно мужские. Даже совсем маленькие девочки весело размахивали длинными рукавами, бегая и волоча за собой подолы зипунов.       Олег, прислонившись к стеклу, слушал, как за окном Оля громко кричала:       – Сегодня, девочки, Купала, сегодня, девочки, Купала! А кто сделал что – пропало, а кто сделал что – пропало!       Женский смех сотрясал всю улицу. Бабуля суетливо подбежала к окну, засмеялась по-старушечьи и всплеснула руками:       – Ой, девки, заждалися старую-то! – Потом обратилась уже к Олегу. – Бежат счас уж нужда, Олеженька! А ты брату ись помоги наготовит на вечер-от, пирогов настряпчьте, пока с бабами мы травушек-муравушек собират будем да Маренку наряжат.       Олег на это только кивнул, не до конца еще понимая, что от него требуется и что собираются делать женщины. Бабуля носилась по избе, снимая и накидывая какие-то кофты, тряпки, бросала их и собирала в корзинку продукты и ленты – цветные, когда-то яркие, но потускневшие от времени.       Он кинул взгляд на окно: девушки, держась за руки, запели вновь, уже хором, перекрикивая друг друга.       – Выйди, выйди, молодица, выйди, выйди, молодая!       Одна из самых возрастных старух скрипуче заголосила:       – Ты вынеси сыра с маслом, сыра с маслом на тарелке, да горелки в бутылке: а мы дадим Купаленке!       Олегу слова казались едва понятными, несуразными и несвязными. Но на коже рук почему-то вставали волоски и пробегали мурашки: такое обычно случается, когда наблюдаешь за чем-то сакральным, недоступным для остальных людей, что сам еще понимаешь не до конца. Смотришь и думаешь, глупость какая, аж смешно, и самому стыдно признаться, насколько зрелище захватывает.       Бабуля уже выбежала за ворота, поприветствовав соседок распевом:       – Купаленка – зеленая, а цветочки – розовые, да мы сами – молодые!       Снова раздался заливистый, звонкий смех и вся процессия двинулась ниже по улице, продолжая выкрикивать всякую ерунду.       Олег завороженно глядел им вслед. Он никогда прежде не сталкивался с чем-то подобным и удивлялся, как отец мог в этот момент равнодушно просиживать кресло у телика, совсем не обращая внимания на веселую суету вокруг. Саша подал голос из кухни:       – Слышал бабушку? Помогать готовить мне будешь.       Олег подошел ближе:       – А мы что, не будем праздновать со всеми?       Саша отвлекся от помешивания чего-то в кастрюле и развернулся к брату с недовольным видом:       – Не тупи, Олеж. Будем, вечером только. Ты видел, там бабы одни собрались. У них там свои дела, у нас – свои. Давай, лук нарежь пока, в темпе.       Олег закатил глаза и взялся за нож:       – А че они там делают вообще? Реально траву какую-то собирают?       – Реально. У них вообще забот по горло: они там ивановский борщ ищут, крапиву, шиповник, еще всякую фигню, веники готовят, вся трава типа целебная, бабушка говорит, что ее Иван крестил, – Саша делал вид, что вопросы Олега его раздражают, – потом будут березу наряжать во всякие тряпки. Типа идол. А траву по дому распихают, от воров защита якобы.       – А идол зачем?       – Хрен знает, его топят потом к утру.       – Саш, а если вся трава целебная, то получается, дунуть шмаль – это сегодня богоугодное дело?       Олег улыбнулся своей шутке, а Саша раздраженно надул губы и выгнул бровь.       – Это языческий праздник. Ничего богоугодного в нем нет.       Злится. Надо бы тему сменить. И лук этот сраный дорезать скорее – глаза слезятся.       – А че, все на праздник придут, бабки со взрослыми мужиками тоже?       – Да нет, они днем только. Ночью кроме молодых никто не останется.       Олег зацепился за эту фразу. В голове на секунду промелькнул образ: ночь, сельская молодежь, размытые знакомые лица, среди которых яркой кляксой застыло лицо Влада.       Как бы так спросить…       – Прям все придут? Череватый этот тоже, типа?       Саша усмехнулся и лениво ответил:       – Ну, его не звал никто, наверное. Может придет, может нет, тебе-то что?       Действительно, ему-то что.       – Ничего. Просто не хочу скандалов лишних.       Олег решил, что если Влад действительно заявится, то конфликта не избежать.       Было и еще кое-что: мысль о присутствии Влада вызывала необъяснимую тревогу. Олег вспоминал тесную избу, смердящую вонь махорки и гнили, чувство слабеющих от ужаса ног. В голове звучал насмешливый Владов голос, его едкие колкости о брате и неуместный смех.       И пускай эти мысли заставляли сжиматься грудную клетку от неприятного волнения, не думать об этом было еще более тревожно и неспокойно.       – Расскажи про Олю. Что за порча у нее?       Саша зевнул и сказал, не отвлекаясь от варева:       – В колесо ночью оборачивается. По селу катается.       Олег снова закатил глаза. Не хочет говорить, ну и не надо. Сам как-нибудь разберется.       Время за готовкой пролетело незаметно. Сашка травил байки о своих детских приключениях на летних каникулах в деревне, Олег посмеивался время от времени. Особенно позабавила история про то, как Артем свое погоняло получил: мол, испил на спор свиной крови, а потом от глистов лечился. Его, оказывается, сначала упырем все звали, это потом он уже модное слово где-то подцепил, из книжек каких-то. Прижилось.       Днем дел поубавилось, Саша ушел в магазин за выпивкой на вечер, и Олег принялся, наконец, осматривать избу на предмет интересных вещей.       В комнате, где он спал (мысленно эту комнату он называл своей), стояло трюмо с большим зеркалом. Внизу – две дверцы с налепленными на них фотографиями советских актрис и манекенщиц. Внутри он нашел кучу приятно пахнувших книг – в основном, сказки и всякие советские сборники, типа «Ленин и дети», «Наше имя – октябрята»… Все это Олег и сам читал, когда был в младших классах. Когда Союз еще был.       В другом отделе ящика лежали старые игрушки: деревянная кукольная мебель, пупсики всех цветов, домино, фигурки синие бегемоты из «Киндера» – Сашины, наверное… Ничего занятного, в общем.       Захотелось порыться в бабушкином белом стеллаже. Он знал, что в фарфоровых чашках спрятана всякая мелочь.       Он прошел в другую комнату и взгляд почему-то зацепился за красный угол. Безжизненный лик Николая Чудотворца был замылен пылью. Выглядело так, будто лицо святого намеренно стерто.       Бабуля ведь точно обрадуется, если он почистит ее иконы.       Он схватил какую-то тряпку с печи и спустил тяжелый киот с полки. Стал протирать стекло, но грязь не уходила. Может, изнутри надо протереть?       Он осторожно вынул стекло из рамы, чуть наклонив конструкцию. Сама икона странно выгнулась. За ней лежало что-то плотное. Олег аккуратно достал и ее.       А внутри была тетрадь.       Обычная, тусклого желтого цвета школьная тетрадь. На обложке ничего написано не было.       Олег не успел уложить в голове факт самого наличия тетради здесь, когда открыл ее и обомлел вовсе.       Страницы были исписаны вдоль и поперек, в каждой строчке, заходя за поля, мелким шрифтом были выведены слова. Почти все сорок восемь листов выглядели одинаково. Только несколько последних страниц оказались пустыми.       Он узнал закругленный почерк мамы. Перелистнув в самое начало, Олег принялся бегло вчитываться в едва различимые буквы.       «К красноликому батюшке обращаюсь, к солнцеликому свету ясному, жги и спали все мои скорби да призоры, да вечно на слове моем крепком печать огня могучего…»       Ебучий случай. Его мать писала тексты каких-то заклинаний в школьной тетради. А потом прятала в иконе.       Он стал было листать дальше, цепляясь за отдельные строки, и не удержался от удивленного выдоха:       – Охуеть не встать…       Олег и не представлял, что заговорить можно на что угодно. Слова на умиротворение враждующих, заговор от испуга, от любовной тоски, от болей в суставах, от похмелья, от запоя, от грыжи, от лихого человека, для аппетита, чтоб муж жену любил, наговор на баранку, от всех видов порчи, от бесов… Особенно его заинтересовали Купальские заговоры: таких было несколько.       Он услышал отпирающиеся ворота и лай Бима, когда начал вчитываться. Саша вернулся.       Олег быстро захлопнул тетрадь и сунул на полку под столом перед тем, как дверь открылась.       Он не успел обдумать это машинальное действие. Объяснить логически этот порыв он не мог, как и свое решение не рассказывать об увиденном в доме Череватых: казалось, узнай об этом Саша – беды не миновать.       Олег с детства знал, что лучше прикинуться дурачком, который ничего не слышит и не понимает, чем открыть рот в неподходящий момент. Иногда молчание – не просто отсутствие слов, а защита. Особенно когда ты уже влез в какую-то заваруху.       Икона уже стояла на полке, как ни в чем не бывало. Олег крепко сжимал грязную тряпку в руке.       – Ты что, уборщицей тут заделался?       Олег хмуро глянул на улыбающегося Сашку. Не смешно ведь совсем.       – Не дуйся. Бросай работу, на речку пойдем, все уже готово.

***

      Мамина тетрадь всю дорогу прожигала дыру под курткой и тяжелым камнем давила на грудь. Ну и зачем он ее, блин, взял? По-любому кто-то спалит же.       Мысленно он уже заклеймил себя пиздаболом. С каждым днем он врал и недоговаривал родному брату все больше и больше. Не по-пацански это…       Все уже были там. У самого берега стояла «Семерка» с открытыми нараспашку дверями, дети визжали и прыгали, пускали по реке кораблики, обвязывали идола ленточками, кто-то уже успел искупаться; взрослые стояли кучками, уплетая лакомства, старухи пели под аккомпанемент баяна… Небо было серым.       – Ты какой-то кислый.       Оля уже переоделась из фуфайки в свободную белую сорочку, распустила длинные кудри и украсила душистым венком.       Стоит и нервно перебирает эти самые кудри, то на палец прядь намотает, то пятерней разгладит завитки.       – Устал пироги печь. А их уже съели, оказывается. Да и не знаю тут никого, кроме вас…       Надо рассказать про тетрадь. Хотя бы ей. Взять слово, что брату не скажет, а ей польза будет. Искала же какие-то начитки у Влада…       – Выпить тебе надо!       Может и надо. Так легче разговор завяжется.       – Я тебя с остальными познакомлю! Пошли давай!       Оля схватила Олега за руку и потащила в сторону реки. Визжа, она забежала в воду, намочив босые ноги и подол рубахи.       – Оль, разговор есть.       Она его будто не слышала: пьяно смеялась, крутилась и плескала водой в Олега.       – Какой такой разговор? В любви придумал признаваться, жених?       Сзади донеслись смешки. Олег обернулся – за ними наблюдали несколько таких же решивших искупаться пьяных тел.       И только сейчас до Олега начало доходить, насколько пьяна сама Оля. Так дело не пойдет.       Она показала ему язык и схватила за рукав, волоча в воду.       – Куда собрался, а?       Кеды моментально промокли, ноги свело ледяным холодом. Он с трудом выволок хохочущую Олю на песчаный берег.       – Вон, зырь, – она махнула вялой рукой в сторону одной из девушек в длинном белом платье, – это Сонька Егорова! Знакомьтесь!       Соня сложила руки перед собой:       – А ты уже, я гляжу, нормально так назнакомилась.       – А ты не завидуй! Он мне сегодня цветок из леса принесет, да ведь, Олег?       – Че за цветок?       Несколько парней, среди которых Олег заметил Сашу и Артема, переглянулись. Брат кивнул подбородком на мокрые Олеговы ноги:       – Запартачил все-таки свои шузы импортные.       В руке сама собой оказалась наполовину пустая бутылка «Столичной». По спине ударила ладонь, голос Саши отчеканил у самого уха: «Вола не еби, пей давай».       Водка обжигала горло, вызывая рвотные позывы, нестерпимо хотелось закусить. Олег продолжал пить, пока Сашина рука грубо не выдернула бутылку. Капли стекали изо рта, ворот рубахи был залит и вонял спиртом.       – Куда так разогнался, полегче!       Олег не успел отдышаться:       – Я не понял, че за цветок я найду, Оля?       – Папоротник, в лесу! Желания исполняет! Принеси мне, а?       – Зачем это?       Саша усмехнулся:       – Чтоб лохом не быть, зачем. Традиция такая. А то ни одна девка не поцелует.       Оля расплылась в кокетливой улыбке.       Олег понятия не имел, как выглядят цветы папоротника, но видел рисунки самого растения в учебнике и имел о нем какое-никакое представление.        Что он, папоротник в лесу не найдет, что ли? А цветы там, видать, где-то рядом будут.       Водка ударила в голову:       – Как два пальца обоссать найду.       Ребята одобрительно загоготали.       За разговорами с поляны незаметно пропали дети и взрослые. На мгновение стало тише, пока за спиной кто-то не прокричал:       – Огонь!       Физические ощущения притупились, мокрые кеды уже не казались такими холодными, только мешали. Олег стал быстро расшнуровывать обувь, когда кто-то схватил его за локти и потащил за собой. Повсюду смех, громкие возгласы, шум бегущих ног, и среди этих ног – его собственные.       Он, спотыкаясь, наконец поднимает голову: по бокам Оля, Саша и Соня с Артемом, вокруг люди – молодежь – в большом кругу, некоторые держатся за руки.       Один из юношей срывается с места и бежит в центр круга прямо к костру. Олег с замиранием сердца смотрит, как парень перепрыгивает через пламя, жар которого, кажется, опаляет и его раскрасневшиеся щеки.       Правая рука резко дергается в сторону и хоровод несет Олега за собой. Кеды улетают куда-то назад, ноги неуклюже заплетаются, но все равно бегут.       Парни и девушки выбегают из круга, перелетая через огонь один за другим. С каждым прыжком происходящее кажется Олегу все более реальным, осязаемым, пламя уже не пугает – манит ласково, зовет, греет.       Хоровод взрывается какофонией звуков, еще минуту назад непонятной для Олега. Теперь же она обретает общий голос: это поет уже не случайная девушка в кругу, а он сам, это его голос льется из ее рта, его же голосом кричит летящий через костер Артем. Все становится таким громким, что закладывает уши, Олег не слышит собственного смеха, тяжелых вздохов вздымающейся от быстрого бега груди. Он уже не понимает, чьи пальцы гладят его взмокшую от пота ладонь – Олины или Сонины, его ли вообще ладонь намокла?       Толчок в спину расправляет его крылья, он ощущает, что десятки раз разбегался и прыгал, высоко поднимая ноги и руки вверх к синему от тяжелых туч небу. Он летит, запрокинув голову, где за плотным одеялом прячется горячее, как огонь, солнце, он сейчас – дым, поднимающийся выше, обратно к светилу, что его породило.       Он падает, ударяясь коленями о твердую землю, но не чувствует боли, которую испытывают хрупкие человеческие тела.       Олег выпрямляется, разворачиваясь лицом к хороводу, из которого, перегоняя друг друга, прямо на него выбегают девушки. Они бегут к воде, не замечая его и других парней, проносятся сквозь него волной, срывают с голов венки и бросают в реку, выкрикивая слова хором девичьих тонких голосов.       – Суженый-ряженый! Бесом не прогляженный!       Олино лицо исказилось то ли от ужаса, то ли от негодования, когда ее венок пошел ко дну. Она громко захныкала, как это бывает у пьяных людей, и закрыла лицо руками. Соня была рядом, но не спешила успокаивать подругу: стояла и холодно глядела мимо.       Олег, одурманенный водкой и ритуалом, застыл, наблюдая за девушками и венками. Голова была пуста.       Саша крепко сжал его плечо, возвращая в реальность:       – В лес беги, смотри, какие уже тучи, – он запрокинул голову вверх. – Скоро греметь начнет, значит зацвел. Не опоздай.       «Папоротник», – Олег не помнил, зачем его искать, и не знал, куда идти.       – Дай водку, – Олег сам выхватил бутылку и отпил. – Ну и где этот цветок?       – Я не знаю, он прячется, – Саша звучал нервно, торопливо. – Иди далеко, чтобы петушиного крика не было слышно. Его ищут другие, не попадайся никому.       – Кто ищет?       – Всякие. Дикая Геля, например. Ведьма, – Саша сглотнул. – Ни пуха.       – К черту.

***

      Олег улыбался серьезности Саши: он будто не по лесу гулять в поисках цветочка пошел, а прямиком на передовую.       Он ощущал, что плечи начинало потряхивать от холода, но не мерз – водка грела изнутри. Саша успел впихнуть в карман несколько церковных свечей, но пока было достаточно светло. Он вытащил мамину тетрадь из куртки и открыл на странице с загнутым уголком.       Купальские заговоры.       Магия стала ему любопытна, чего греха таить.       Держа в одной руке бутылку, а в другой тетрадь, он стал читать первый попавшийся заговор, не сбавляя шаг:       – Дедушко лесной, батюшко честной, да благословен, да священ, да всякими травами и всякими цветами украшен…       Он замолчал и огляделся. Становилось темнее, а вокруг ни одного папоротника не видать.       «Черт» вырвалось вслух.       – Батюшка ты царь-лес, всеми ты царями царь, всеми ты лесами лес, будь ты кроток, будь ты милостив, я молюсь, я корюсь, батюшка царь-лес, праведной лесной, да лес твой богат, да полон травами чистыми, да цветами душистыми…       Что-то промелькнуло на периферии, быстрое и черное. Олег спешно обернулся – рядом летала маленькая птичка. Воробей? А разве они в лесу живут?       Птица три раза облетела Олега и села на сучок перед ним. Казалось, что смотрит она точно в Олеговы глаза. Он зашагал быстрее и уставился в тетрадь.       Заговор написан от женского лица. Олег, запинаясь, читал от мужского:       – Самого меня не тронь, я спрошу у тебя батюшко, я спрошу у тебя дедушко, яви-покажи путь-дорогу, ветви расступи, да тропку притопщи, проведи к папоротнику сизому, рядом с тем папоротником счастье велико, оно меня ждет дожидается, сердцу пускай будет мило-любимо… – Олег поморщился, но продолжил. – Молния парит, лес ломит, травою шумит, водою замывает, песком засыпает, ключ и замок моим словам. Будьте мои слова крепки, сердиты, на то…       – Олеженька.       Он остановился. Голос детский. Олег медленно опустил тетрадь, сжал покрепче. Перед ним глухой лес. Ничего больше.       Водка притупляла чувство страха:       – Что? Кто это?       – Крести меня.       Голос уже справа. Быстро глянул: сучок с воробьем, которого он уже видел пару минут назад. Он ходит кругами?       – Крести меня.       Снова, уже слева. Нет, таким тоненьким выдавленным голосом даже дети не говорят…       Отпил из бутылки. Выбросил пустую.       – Кого крестить?..       – МЕНЯ, СУКА!!! – Истошный, ни разу не детский, даже не человеческий вопль ударил в самое ухо, словно его обладатель стоял к Олегу вплотную.       Он кинулся вперед.       Крик стоял в голове. Под ногами ветвились корни сосен. Воздуха не хватало. Обрывки слов не складывались в мысли.       Зашумели деревья от поднявшегося ветра, а в унисон ему разнесся протяжный свист, переходящий в яростный вой:       – Все-е-е, блять, выпил, уро-о-од! Нихуя мне не оста-а-авил!       Олег не знал, что может бежать еще быстрее. Он сейчас вообще ничего не знал.       Хуй с ним, с этим цветком. Надо выйти из леса.       Но стволы росли плотнее, будто двигались, не давали прохода, не пропускали свет, теснота давила, как прутья клетки.       На ходу Олег закричал как можно громче и злее:       – Отъебись от меня!!!       – Чтоб ты потерялся, мразь! Чтоб сдо-о-ох!       Олег никогда не слышал таких голосов.       Оглушительный свист стоял повсюду. Лес вопил. Да что это, сука, такое?!       «Бесы», – пронеслось в голове.       Его колотило, как при лихорадке, он знал, что не сможет бежать вечно.       Громко дыша, Олег уперся спиной о ствол дерева, дрожащими пальцами пытаясь зажечь свечу. Ветер, как назло, не переставал дуть, гася едва шевелившийся огонек.       Он сам не слышал собственный шепот из-за шума вокруг:       – Отче наш, сущий на небесах…       Надо молиться, как Хома Брут молился в церкви, надо зажечь свечу, зажечь…       Откуда-то сверху раздался истеричный хохот, словно смеялась сотня потерявших рассудок стариков. Они задыхались от гогота и верещали, матерились, надрывая голоса. Над смыкающимися кронами летала по кругу стая маленьких птиц. Неба было не видать.       – Сам позвал, а теперь гонишь! Молись, сучонок, молись!       Олег был уверен, даже земля под его ногами гудела и сотрясалась, словно кто-то бил по ней с другой стороны, снизу, гигантским молотом.       – …Сущий на небесах, да святится имя твое, – пламя поднялось, Олег закрывал его от ветра трясущимися пальцами, зажмурил глаза, – да приидет царствие твое, да будет воля твоя…       Голоса и смех оборвались, ветер затих. Лес замер.       Тишина была тяжелой и вязкой, как смола, закладывало уши. Воздух вокруг тоже стал густым: влажным и терпким, как сырая земля.       Олег разжал веки. Торчащий рядом ствол сосны нагнулся вниз. Он поднял голову.       Верхушки тонких сосен, упирающихся в небо, накренялись одна за другой с хриплым скрипом. Над ними возвышалась огромная черная тень, словно гора, закрывавшая темно-синие тучи.       Олег, онемевшими губами прошептал, глядя в черное лицо гиганта:       – …И на земле, как на небе.       – Извели тебя чеморы, – если у гор мог бы быть голос, именно таким Олег его и представлял – раскатистым и низким. – На моей земле без моего слова никто гостя тронуть не смеет. Ступай вперед, а цветок не ищи больше. Это подарок для невесты моей. Встречал ты ее?       Олег молчал, не в силах вымолвить ни слова. Он мог только смотреть, не отрывая глаз, разглядывая едва уловимые в сумерках черты старого, огромного лица, заросшего бородой.       – Нет, не встречал… – Олег не знал, как что-то настолько большое и древнее, как сама тайга, может услышать его тихий голос, но был уверен – оно слышит.       Яркая вспышка молнии ослепила глаза. Он открыл их через мгновение, но лица, возвышавшегося над лесом, уже не было.       Гроза. Папоротник зацвел.

***

      Олег не знал, сколько провалялся без задних ног у той сосны. Когда очнулся, все еще были сумерки, но на небе уже не было туч. Близилось утро.       Он шел прямо, как и сказало лицо, которое, как ему теперь казалось, привиделось то ли от водки, то ли от ужаса… А может с ним сам бог на связь вышел.       Под ногами больше не было коряг, сосны будто расступались, открывая перед ним путь. На земле россыпью бусин росли ягоды, которые Олег не осмелился пробовать. При взгляде на них кружилась голова.       Теперь папоротника было хоть жопой жуй. Но гром уже прогремел – искать цветок не имело смысла.       Впереди он заприметил опушку. В центре ее высилась стройная одинокая фигура… Человеческая?       Олег, будто боясь, что фигура исчезнет, рванул со всех ног. Уже приближаясь, он разглядел знакомую куртку-афганку, кирзачи…       Да ну нахуй, из всех людей в мире…       – Влад, это ты?       Человек резко обернулся.       На лице Влада было все: испуг, удивление, и – жирная, довольная ухмылка.       – Опа, барин, ты, что ли? – Влад стоял посреди леса с ведром в руке и выглядел комично, но звучал так, будто клоуном здесь был Олег. – Магазин все еще ищешь? Далеко забрел…       Влад, продолжая улыбаться, опустился на корточки спиной к Олегу и стал что-то быстро подбирать с земли, перекладывая в ведро.       Олег сложил руки перед собой, впиваясь ногтями в локти. Он уставился на сгорбленную фигуру единственного человека, способного помочь ему сейчас.       – Не смешно вообще, – собственный голос прозвучал сипло и чуждо. Он уже говорил эти слова сегодня. Саша…       Олег не переставал смотреть в спину Влада, будто колючий взгляд мог заставить того обернуться.       – За мной тут… Черти гонялись. – Он выдохнул.       Влад глянул через плечо, сверкнув в темноте глазами, и рассмеялся:       – Если б они за тобой гонялись, ты б помер уже давно.       – Я молился.       Влад расхохотался громче:       – Молился? В купальскую-то ночь?! Ты че… Совсем умом тронулся?       Олег молчал, уставившись исподлобья на Влада. Тот по-звериному шмыгнул носом и скривился, тут же переменившись:       – Сегодня правда перепил. Вонь какая стоит. Пиздуй отсюда давай.              Олег опешил:       – Что?..       – Я говорю, иди лесом куда шел. Не мешай мне.       – А ты тут, – Олег сглотнул и не двигался с места, понимая, что отступить – значит снова остаться один на один с лесом. Переминался с ноги на ногу. – Папоротник ищешь, чтобы…       – Мне эта хуйня зачем?       Олег уже не злился. Внезапная обида, острая и детская, поднялась комом в горле.       – Не хуйня… Он желания исполняет… Вон, сколько его тут растет. – Какой сдавленный голос. Как у лоха. Надо добить чем-то грубым. – Дебил.       – Сам дебил, – Не раздумывая парировал Влад. – Брехня все это, нихуя не исполняет чепуха эта твоя. За другим ее ищут, волоса на башке рвут. А ты ничего тут не найдешь, кроме пиздой накрытой своей могилы.       Влад отвернулся, поднимая ведро, отряхнул грязь с треников, которая никуда так и не исчезла.       Конечно, Влад ему не поможет. Еще бы. Дай бог морду не расквасит.       Блять, какая невезуха, разве может настолько не фартить?!       Олег обхватил голову руками и бессильно опустился на землю. Сырой белый мох впился в тело. Он промок насквозь: кеды, штаны, сырая от пота рубаха, куртка. Ему было себя жалко. Опьянение спадало, в голове гудело.       – Иди нахуй, Влад. Пиздец, как все заебало, ты не представляешь…       Из куртки выпала тетрадь. Олег бросил на нее безучастный взгляд: пусть тут и сгниет. Сгоряча, да и черт с ней.       Влад замер. Его глаза устремились на желтую обложку. Он сделал шаг, наклонился с почти церемонной медлительностью и поднял её. Раскрыл.       Олег наблюдал за сменой эмоций на его лице. Просто потому что больше некуда было смотреть. Он уже запомнил, как Влад удивляется: хмурит брови, морщит нос и приоткрывает рот. Как много у него сил, чтобы так часто удивляться?       Влад быстро пролистывал страницы одну за другой, словно пытаясь убедиться в ее подлинности:       – Где ты ее…       – Где взял – там уже нет.       Он стоял с раскрытой тетрадью, уставившись на Олега и возвышаясь над ним, как гора. А Олег сидел, равнодушно глядя на эту гору, потому что уже понял, что выиграл.       – Отдай мне. Тебе все равно ни к чему.       Олег помотал головой и впервые за эту ночь улыбнулся:       – Нет.       – А зачем она тебе? – Влад не унимался. – Будешь на тульский пряник наговаривать? Так ты и знать не знаешь, как.       – А ты, значит, знаешь?       Азарт с лица Влада исчез, сменившись на что-то нечитаемое, незнакомое Олегу.       – Знаю, – тихо сказал Влад. – Знаю, как человека закрыть, чтоб в лесу потерялся. Знаю, как скот на круг поставить, чтоб кругами ходил.       Он сделал шаг вперед. Олег инстинктивно отполз по влажному мху, но Влад не приближался к нему. Он прошел мимо, к своему ведру.       – А ты знаешь, что будет, если прочитать это вот тут? – Он ткнул грязным пальцем в одну из страниц, не глядя. Олег страницу узнал. – Среди ночи? В лесу? На Купалу?       Олег молчал, нахмурив брови.       – Я тоже не до конца знаю, – Влад продолжал, глядя куда-то в сторону. – Но твоя мамка, поди, знала. И, видать, не зря прятала.       Он швырнул тетрадь. Она шлепнулась в грязь в полуметре от Олега. А Олег смотрел, не веря, то на Влада, то на тетрадь. Отдать то, что он только что требовал. И снова сделать его ответственным.       – Бери свой молитвослов и вставай.       Влад развернулся и, не проверяя, выполнил ли Олег приказ, зашагал прочь.       – А… а что в ведре? – С трудом поднявшись, Олег отряхнул тетрадь, сунул за пазуху и поплелся следом.       Влад, не оборачиваясь, фыркнул:       – Грибы. Рыжики. А ты думал, что? Бесов, что ли, насобирал?