Нормальные парни, просто без пульса

Love is...

это пить кровь и не мыть за собой банки.

— Я уехала из Парижа, где вампиры цитируют Бодлера, пьют кровь из бокалов «Лалик» и ходят в музеи даже ночью — чтобы застать тебя, Гоша, лежащим под пледом с бургером и видом мужчины, которому вечность больно? — Персефона де Лаваль сделала затяжку и пустила дым кольцом, идеальным, как её укладка. — Это был не просто бургер, — хрипло отозвался Гоша. — Это был «Кровавый люкс» с карамелизированным луком и соусом с чили. Не принижай гастрономию. Они сидели на крыше, на складном кресле и перевёрнутом ящике из-под вина. Персефона была вся как из фильма: с холодной кожей, чёрными, как вороново крыло, волосами, в голубых линзах, которые делали её похожей на персонажа из французской арт-драмы. В зубах у неё застревали цитаты Камю, а в голосе — лёгкое разочарование всем миром. Её пальцы были украшены тонкими кольцами, на запястье — браслет с маленькой подвеской в форме клинка. Она держалась, как женщина, способная дать пощёчину и процитировать Шекспира в одном предложении. Когда-то она была влюблена в Гошу. Страстно, красиво, со стихами, оперой и вручением перьевых писем. Он, в ответ, подарил ей письмо с признанием в уважении и кекс с черникой. Они остались друзьями. Он — вечно растерянный эстет, она — эмоциональный ураган в глянцевом переплёте. — Пятьдесят лет, — повторила она с нажимом, в голосе — Париж, боль, и лёгкое презрение к интерьеру их квартиры. — И ни разу не признался? Не обмолвился? Не укусил хотя бы метафорически? — Мы просто… соседи. С допущениями. — Какими, простите, допущениями?! Что вы оба мертвы, делите одну квартиру, одну кружку с зубами летучей мыши и все несказанные взгляды? Это уже не «допущения», это готический брак с опцией "никогда не говори, что ты чувствуешь, просто страдай рядом". Гоша смотрел на небо. Там летела чайка. Даже она выглядела, как будто в курсе, что у него кризис. — Ты не понимаешь, — буркнул он. — Если я скажу, а он… не так поймёт… Мы ведь всё испортим. — Ты уже всё испортил. Просто очень медленно, очень вежливо и под прикрытием “дружбы”. Это даже не френдзона — это… гробзона. Пятьдесят лет. — Она щёлкнула зажигалкой. — Пятьдесят лет ты живёшь с этим… Пашей. — Не с “этим Пашей”, а с просто Пашей. Он… — Гоша замолчал. — Вот. Видишь? Даже фразу закончить не можешь. Типичный симптом. — Какой? — “Я влюблён в соседа, но боюсь всё испортить и теперь живу в вечной френдзоне, называя это безопасностью”. Медицинский термин, между прочим. Гоша прикрыл лицо рукой. — Перс, не начинай… — Я уже давно начала. Я в Сорбонне три года слушала лекции о том, как смерть и любовь переплетаются. А ты не можешь переплестись хотя бы руками с тем, с кем спишь на расстоянии двух вздохов, если бы вы дышали, конечно. Она затушила сигарету, глядя на него с мягкой усталостью. — Я бы не вмешивалась. Но ты выглядишь, как несчастный идиот. А ты не должен. Ты красивый, стильный и знаешь наизусть все фильмы Марвел. — Это заслуга Паши, — буркнул Гоша. — Вот видишь. Даже заслуги общие. Пора уже. Она затушила сигарету в жестяной банке с надписью «Paris est un rêve» и резко сменила тон: — Я оставлю тебе две французские книги о том, как не быть идиотом, один дневник с зарисовками вампирских браков и свой шарф. Ты примени всё это с умом. Я уеду обратно в Париж, и если через сто лет ты всё ещё будешь жить с ним и говорить “он просто пьёт мою кровь по-дружески” — я лично превращу тебя в меланхоличный суп. Гоша кивнул. У него было стойкое чувство, что Персефона уже заказала им дизайн гроба на двоих.

***

Он появился сам. Так, как появляется всё судьбоносное: незвано, тихо. То есть буквально: они открыли окно, и он влетел. Чёрный, блестящий, с пером на загривке, как у пирата. Сел на шкаф, посмотрел на них и громко каркнул. — У нас появился третий, — сказал Паша. — Беспардонный, с крыльями и, судя по взгляду, налоговой прошлой жизнью. — Ему идёт имя… Фёдор, — задумчиво сказал Гоша. — Строгое. Солидное. Немного гоголевское. Фёдор не разговаривал, но умел открывать банку с крышкой, прятать вещи (Гоша на третий день нашёл свои очки в кружке) и подозрительно долго смотрел в зеркало Мирьям, пока та не шепнула: «У этой птицы тайны». Паша пытался его игнорировать. — Я и так живу с одним загадочным молчуном, — бурчал он, — зачем мне второй? — Ты про меня или про Мирьям? — Про тебя. Мирьям хотя бы иногда отвечает. Вечером Фёдор устроился на люстре. Гоша кормил его из ладони, Паша наблюдал с уважительной опаской. — Когда это увидит хозяйка квартиры, она нас не только выгонит, но и заставит все с хлоркой отмывать , — заметил он. — Пусть пока это будет тайный третий сосед. Молчаливый. Судящий. И с крыльями. Фёдор кивнул. Или так показалось.

***

Паша сидел на полу перед зеркалом, как студент, готовящийся к экзамену по тёмной магии после бессонной ночи. — Мирьям, — вежливо произнёс он. — Активируй визуальную функцию. Мне просто нужно увидеть, как на мне сидит эта рубашка. Я не прошу комплиментов. Хотя они были бы уместны. В ответ — тишина. Смертельная. Оскорблённая. — Я знаю, мы не разговаривали два дня. Я был… эмоционально перегружен. И, возможно, слегка обвинял тебя в искажении моего лба. Но ты… волшебное зеркало. У нас должен быть диалог. Из зеркала, наконец, донёсся голос — низкий, как у трагической актрисы на последнем акте: — Я не для того обрела сознание, чтобы слушать нытьё о моде, Павел. — Это не нытьё. Это призыв к стилю. — А стихи? А метафоры? Размышления о сущности тьмы? Интеллектуальное тепло? Я — не просто стекло! Я — проводник. Я — воплощение бессознательного! Ты заменил мою поэзию на носки с динозаврами. — Они дарят радость. И тепло. — Я — древнее знание. А ты хочешь от меня эффект "до/после". Пошло, Павел. Пошло. Зеркало замерцало, потом вывело надпись: «Занята. Медитирую. Не трогать без вина и лести.» Гоша заглянул в комнату, прислонившись к косяку. — Она опять ушла в блокировку? — Она считает меня пошлым. Я всего лишь хотел увидеть свою рубашку. — Ты должен был спросить: «Мирьям, как эта ткань раскрывает мою сущность?» — и всё бы пошло иначе. Паша вздохнул: — Это уже не зеркало. Это театр одного драматурга.

***

Алина была женщиной, которую боялись даже те, у кого нет страха. Хозяйка квартиры, командир и гроза всех невымытых полов. Она появлялась внезапно, как непредсказуемый налоговый инспектор. Когда зазвонил домофон, оба замерли. Гоша выглянул — и зашептал: — Это она. — Кто — «она»? — Алина. Паша вскочил: — БЫСТРО! УБЕРИ ФЁДОРА С КУХНИ! — Зеркало в спячке! — Гроб не закрыт! Алина вошла с видом человека, который не просто разочарован — он уже морально оформил протокол и выписал штраф. В руках у неё был планшет. В глазах — свет праведного недовольства. — Добрый вечер. Я зашла проверить, не превратили ли вы квартиру в магический заповедник. Но, похоже, запоздала. — Мы… делаем эстетическую реконструкцию, — начал Паша. — Надеюсь, документального хоррора про гигиену, — холодно уточнила Алина. Она прошлась по квартире. На гроб даже не отреагировала. Но на чашку с кровью, рядом с зеркалом, вздохнула громко и выразительно. — Господа, я не против вашей… природы. Но я не ваш вампир-менеджер, я — владелец квадратных метров. И если вы не начнёте мыть пол и выносить кровь из холодильника, я переселю вас в подвал. Без интернета. Или просто выселю. Сильно. Быстро. С солью по периметру. — Мы всё почистим! Мы даже… покрасим! Гроб, например! Алина не смеялась. Даже не моргнула. Она ушла, оставив после себя атмосферу, как после суда ведьм. Паша плюхнулся на диван: — С женщинами у нас стабильно. — В смысле — стабильно плохо. Фёдор с люстры издал короткое «кар». Это прозвучало, как: «так вам и надо».