Нормальные парни, просто без пульса

Love is...

когда даже ворон в курсе, а ты — нет.

Утро в их квартире начиналось не с кофе, а с хаоса. Кофеварка дымилась, как уставший дракон. Мирьям, зеркало с характером трагической актрисы, пела что-то обидное на латинском. Паша стоял на кухне в мятом халате с летучими мышами и безуспешно пытался приручить несчастную кофемашину. Ворон сверлил его взглядом с холодильника, будто собирался сдать отчёт в магическую ревизию. — Это капучино или угроза? — спросил Паша у машины, глядя на вытекающую подозрительно тёмную пену. — Фёдор, если я умру второй раз — знай, это все из-за неё. Он только собрался сказать "ну хоть что-то сегодня идёт по плану", как дверь распахнулась с характерным вжух!, и влетела Валирика. — Живы, мертвяки мои любимые? — бодро воскликнула она, ставя на стол спортивную сумку, из которой торчали амулеты, зелья и банан. – Вы как всегда прекрасны, но особенно холодильник. Секси как никогда. Валирика была ведьмой. Она входила в комнату, как в кадр из клипа, который ещё не сняли, но уже премировали за лучшую женскую роль в жанре «шальная магия». Высокая, как проклятье на амбиции бывшего, стройная, будто выточенная ведьминским ветром, и вечно в движении. Торнадо, матерящийся на трёх языках и способный в один день провести ритуал очищения, сделать стойку на руках и организовать твою личную жизнь без спроса. Волосы цвета дорогого мёда, собранные в хвост идеально ровно, глаза — серо-голубые, как рассвет после шабаша. Носила она только два типа одежды: спортивное обаяние и оккультный шик. Как раз сегодня был день спортивного обаяния. На худи — вышивка с рунами, которые, как она уверяла, “очищают ауру и карму, но могут слегка поджарить микроволновку”. Из-за лёгкой походки она казалась полупрозрачной, пока не хлопала дверью так, что даже духи в квартире втягивали головы. Она пахла грейпфрутом, амулетами, кофе и немного дерзостью. Казалось, если она засмеётся — у кого-то в другом городе внезапно появится мотивация жить. Валирика была как магический коктейль: три части ведьмы, две части яркой подруги, щепотка американского ироничного кино, и немного огня — на всякий случай. — Как же здесь пахнет… прокрастинацией. И слегка перегоревшими ожиданиями. — Ты же собиралась на свидание. Что тут забыла? — спросил Паша, вынимая из тостера нечто обугленное. — Жрать пришла, — честно ответила она, плюхаясь на табурет. — Я, что, дура идти голодной? Мужик этот — не факт, что покормит, платить опять, а тут хоть наемся как человек. Потом приду к нему — вся сытая, приличная, и смогу врать, что «ой, мне только чай и салат». Пусть думает, что я утончённая эльфийка, а не ведьма с метаболизмом тридцатилетнего дракона. Паша рассмеялся, подал ей кружку с подписью “Сгоревшая ведьма — счастливая ведьма”. Фёдор кивнул. Или показалось. — И кто он? — По аве — шаман. По описанию — коуч. По факту, скорее всего, мужик, который пишет “доброе утро” в шесть вечера. Но у него есть виниловый проигрыватель. Это плюс. — А у меня есть виниловый проигрыватель, — обиделся Паша. — Да, но у тебя ещё и хроническая френдзона с Гошей. Так что ты не в счёт. Паша налил ей чай. Жуя тост с кровяным джемом, Валирика кивнула на ворона: — А это кто? — Это Фёдор. Сам прилетел. Сел. Посмотрел. Остался. И теперь сверху всех осуждает. — О, типичный мужчина. Фёдор каркнул. Было похоже на: «Без комментариев». — Так, Паша, — резко сменив тему, Валирика ткнула в него пальцем, — хватит. Когда ты уже признаешься Гоше? — Началось. Ты разве не ради еды сюда пришла? — Ради еды, атмосферы и чтобы наконец довести тебя до признания. — Лер, он мой друг. Ничего больше. — Ммм, ну конечно. И ночами ты просто пялишься на его шею, потому что у него там родинка в виде Венеры. Нет, серьёзно. Ты уволился, пинаешь хуи, говоришь с вороной и споришь с зеркалом, но не можешь поговорить с соседом по квартире? Что ты за вампир? Ты позор нашей нежити! Паша, если ты не займёшься своей личной жизнью, я займусь ею сама. Тебе в следующую луну устрою кастинг. У меня есть младшая сестра. Коллекционирует ножи, но и ты понравишься. Она любит таких… как молодежь говорит? А, долбоебов. Или найду тебе парня. В архиве при Минобороны один есть — ботан, тихий, но у него своё жильё и нет зеркала. А это уже редкость. Немного мёртв внутри, но ты привыкнешь. У вас много общего. — Спасибо, я обойдусь. — Нет, не обойдёшься. Всё. У тебя неделя. Потом твоей личной жизнью займусь я. И в отличие от тебя, я не тяну пятьдесят лет. Или работу хотя бы нормальную найди. Ты с прошлой уволился. Снова. Со скандалом. — Он был идиотом. Говорил, что моё резюме “слишком вампирское”. — А ты кто?! Клоун? Ты буквально в резюме написал “не отбрасываю тень, зато отбрасываю реплики”. Я тебя завтра устрою в магическую кофейню. Или в архив при Министерстве Тьмы. Пусть хоть там тебя оценят. Фёдор каркнул. Осуждающе. — Даже птица против меня? — простонал Паша. — Да, потому что у неё больше шансов устроить личную жизнь. Фёдор хотя бы смотрит в сторону Гоши с интересом. Паша застонал.

***

Гоша возвращался с работы с ощущением, что его жизненная энергия сегодня была не высосана — выкуплена в рассрочку и перепродана трижды. На плечах — тяжёлый рюкзак с костюмами и правками к сценарию. В голове — голос режиссёра: «А можно, чтобы в "Вишнёвом саду" был дрон?» Он мечтал только об одном: доползти до квартиры, заварить чай и спрятаться под пледом. Но как только он повернул к подъезду — судьба решила иначе. — Георгий! — раздался голос. — Какое счастье видеть вас в отблесках заката. Почти как в кино. И так приятно видеть вас таким… уставшим. Мужчинам это особенно идёт. Гоша вздрогнул. На лавочке рядом с подъездом сидела Варвара Сергеевна — в алом пиджаке, с тенью духов и амбициями, как у богини любви. Волосы начёсаны, губы сверкают, глаза блестят. — Добрый вечер, Варвара Сергеевна, — Гоша постарался улыбнуться вежливо и не выдать желания провалиться в землю. — А я вот только от маникюра. Вы знаете, Георгий, я считаю, что мужчина должен быть в меру уставшим. Тогда его хочется спасти. — Э-э… спасибо? — Не за что. Кстати, я испекла пирог. Хотите кусочек? Там курага. Или страсть. Иногда я путаю. Гоша медленно пятился. — Знаете, я… сегодня немного занят. У меня дома… птица. Она боится чужих. — Ничего, я умею общаться с пернатыми. Особенно если они — мужчины. Просто посидим, выпьем чаю, узнаем друг друга немного лучше… — Я не пью чай. Я… питаюсь эмоциями. Только они у меня закончились. Хорошего вечера! И, не дожидаясь продолжения, Гоша нырнул в подъезд и захлопнул дверь. — Пирог остался! — крикнула она в след. — Он остыл, но в сердце всё ещё горячо!

***

Паша стоял перед зеркалом Мирьям и говорил с ней как с драматичной актрисой на последнем кастинге жизни. Он был в мятой чёрной рубашке, одном носке и с выражением лица, как у человека, которого только что укусила философия. — Мирьям, я понимаю, что у тебя кризис идентичности, — говорил он, жестикулируя, — но, чёрт возьми, это зеркало. Зе-р-ка-ло. Всё, что я прошу — показать мне, как сидит рубашка. Не мою карму. Не мой внутренний мир. Просто рубашка! Мне завтра на улицу выходить. Серебряная рамка дрогнула, поверхность зеркала покрылась лёгкой рябью, Мирьям немного истерически отвечала: – Твоё энергетическое поле конфликтует с тоном ткани. Я не могу этого одобрить. — Это рубашка, Мирьям. Я ее на WB заказал. Она не знает, что у меня есть энергетическое поле. Паша выдохнул: — Ладно, давай ещё раз, спокойно. Я надеваю серую рубашку, спрашиваю: “Окей?” — ты либо показываешь, либо молчишь. Всё. Никаких рассуждений о бренности бытия. На поверхности зеркала побежали чёрные волны. Оно колыхнулось, будто задохнулось от обиды. — Павел… — сказала Мирьям с драмой в голосе Ингрид Бергман. — Серый? Ты приходишь ко мне в этом… сером? — Это базовый цвет. Он… нейтральный. — Он пуст. Он блеклый. Он говорит миру: “Я сдался и теперь ношу уныние на пуговицах”. — Это просто рубашка! Мне нужно выйти к людям. Я не хочу обсуждать, что думает ткань о моей личности. Зеркало задрожало и выдало надпись: «Ты обидел меня на глубинном, отражательном уровне». Паша закатил глаза: — Мирьям, ты зеркало. Ты должна помогать. Ты — функциональный предмет. Он прижал ладони к вискам. — У тебя ведь есть инструкция? Там же должны быть кнопки, голосовые команды. “Мирьям, включи нейтральность”. “Мирьям, хватит читать Хайдеггера”. Зеркало вспыхнуло лиловым отблеском, и с глубиной древней обиды прошептало: — Я была сотворена, чтобы хранить магическое знание, чтобы отражать душу и суть, а не проверять, сядет ли тебе оттенок «серый бунтарь». — Я просто хочу выйти на улицу не как анемичная угроза обществу, а как уверенный в себе вампир, — в отчаянии простонал Паша. Мирьям задумалась. В прямом смысле: на стекле появилась надпись «Провожу внутреннюю рефлексию», а затем — крошечный таймер, отчитывающий 3 минуты. Паша сел на пуфик и положил подбородок на руки. — Знаешь, — пробормотал он, — мне иногда кажется, что ты меня стыдишь больше, чем моя бабушка. — Ваша бабушка, — отозвалась Мирьям, – считала, что чеснок излечивает всё, даже характер. У меня стандарты выше. — И всё же ты — зеркало. Показывай одежду, а не анализируй мои незавершённые подростковые травмы. В стекле появился женский силуэт. Она очень осуждающе посмотрела на Пашу и вручную остановила таймер: — Если ты не хочешь узнать правду, не проси мнение у волшебного предмета. Потом подумала и продолжила: — И у подруги ведьмы тоже не спрашивай. Она ещё хуже. И, громко всхлипнув, Мирьям ушла за раму, оставив лишь сияющие полосы. В этот момент в комнату заглянул Гоша, приподнял бровь: — Ты опять споришь с предметом интерьера? — Не с предметом, а с его личностью! Мы временно расстались. Я её просил просто показать отражение! Она в ответ цитировала Рембо и сказала, что я потерял связь с духовной сутью, потому что энергетически “сбиваю ритм композиции своей неуверенностью”. Гоша засмеялся, а Паша закатил глаза: — Спасибо. Прекрасная поддержка. Не хочешь присоединиться к моим отношениям с неодушевлённым предметом? Тебя она тоже осудит. — Я сегодня устал. Но завтра могу. У меня свободное утро с восьми до десяти. Подойдёт? — Отлично. Составим график терапии. Группа поддержки тех, кого шеймят собственные отражения. Мирьям осуждающе вспыхнула золотыми полосами, а Гоша улыбнулся: — У неё словарный запас больше, чем у некоторых моих знакомых. — Потому что она читает дневники алхимиков! — рявкнул Паша. — Я просто хочу выйти и выглядеть… ну… как человек, а не как ошибка при загрузке вампира. Мирьям отозвалась сухим гулом: — Быть человеком — не комплимент. Ты — лучше. Или хотя бы обязан быть. Паша сдался. Натянул рубашку, которая ему не нравилась и вздохнул: — Если кто-то спросит, почему я всегда в чёрном, скажу: «Потому что мой зеркальный консультант — бывшая поэтесса с кризисом после XIII века». Гоша усмехнулся и положил руку ему на плечо: — Ну… зато ты точно варишь самый вкусный кофе. — Правда? — Конечно. Даже Мирьям это признаёт. Правда, беззвучно. На стекле вспыхнуло короткое сообщение: «Это правда. Но рубашку сними».

***

Вечер в их квартире начинался тихо. Фёдор устроился на верхней полке книжного шкафа, Мирьям демонстративно не реагировала ни на одно отражение. Кровь томилась в термосе с логотипом «Лучше, чем в венах». На полу, среди подушек и пледа, сидели двое. Паша в чёрной футболке с надписью “Bite me, maybe”, Гоша в рубашке, на которой были пятна то ли от грима, то ли от жизни. — Ну как ты там? — спросил Гоша, разливая напиток по кружкам. — С этим… шоу для нежити? — «Глоток смеха» оно называется, — уточнил Паша. — По идее, стендап для представителей нежити всех мастей. И у каждого своя фишка. Кто-то делает шутки про кладбища, кто-то про призыв демонов. Один вампир вообще построил сет на теме “как не напиться на свадьбе бывшей жены”. — И ты? — Я рассказывал о сложностях быть вампиром в XXI веке. Знаешь, этот момент, когда люди на улице говорят “бледненький ты что-то” — и ты не можешь ответить “так я умер в 1802”. Или как неудобно, когда не отражаешься в лифте и пугаешь доставщиков. Гоша захохотал: —Классно же звучит. — Да. Но потом ведущий обнял меня и сказал, что “у тебя харизма, но ты слишком… добрый. Слишком милый для потустороннего”. Меня не взяли. Зато призрак в жюри попросил мой номер. — Это успех. Своего рода. — Он сказал, что я напоминаю ему его внука. Только внук, по его словам, “идиот, а ты — просто уставший”. Пауза. Паша сделал глоток, обнял кружку двумя руками. — А у тебя? — Театр живёт, хотя иногда кажется, что скорее медленно умирает. Сегодня актриса, которая играет Раневскую, пришла в латексе и сказала, что хочет “быть роковой”. Я подумал, Чехов умер, и слава богу. А потом до меня дозвонился Паша. Пригласил вторым режиссером в какую-то документалку. И я сразу согласился, пока не передумали. — Гоша! Это круто! — Ну… почти режиссура. Конечно, не постановка в Большом. Но хоть не съёмка рекламы магических презервативов, как в прошлом году. — Никогда не забывай тот слоган: “Будь бессмертен во всём”. Они рассмеялись. — А если серьёзно, — сказал Гоша, откинувшись на подушку, — это шаг. Мне доверяют. Чуть-чуть. В этом… мире, где театры живут от гранта до гранта, а режиссёры спят в костюмерной, это почти признание. — Я горжусь тобой, — серьёзно сказал Паша. — Даже если ты будешь в итоге снимать документалку о том, как репетируют сороки. — А я горжусь тобой. Ты — первый вампир, которого выгнали с кастинга, потому что он “слишком милый”. Это же талант. Они снова замолчали. Тишина в квартире была особенная — не как в библиотеке, а как в доме, где никто никуда не торопится. Где можно просто сидеть и быть. Без объяснений, без громких слов. Просто быть. — Слушай, — сказал Паша, — а если б нас завтра выдернули отсюда… ну, знаешь, как в этих историях: внезапно портал, новое измерение, всё такое… кого бы ты первым с собой схватил? Гоша не задумывался. — Тебя. Ну и, может, Фёдора. Он… ну, чтоб следил, чтоб ты не потерялся. Паша усмехнулся: — А зеркало? — Зеркало пусть остаётся. У него здесь много дел. Они переглянулись. Не долго. Просто настолько, чтобы стало тепло. — Мы странные, — пробормотал Паша. — Реально. У нас в квартире ворон, говорящий предмет мебели и лёгкая паранормальность. — Зато мы свои, — отозвался Гоша. — Это вообще-то редкость. Паша потянулся, хрустнул спиной и, не глядя, пробормотал: — Ты классный. Если вдруг я когда-нибудь забуду сказать — знай, что это всегда так. Гоша кивнул. Ему не нужно было отвечать словами. Просто встал, взял вторую кружку, налил ещё чаю — и поставил рядом. Плечом коснулся плеча. На миг. Почти нечаянно. — Спать? — спросил он, зевая. — Минут через пять. Ещё посидим. — Хорошо. Фёдор с верхней полки мягко перебрался на подоконник. В зеркале мелькнул свет, но Мирьям промолчала. На улице прошёл кто-то с собакой. Где-то капнул кран. А внутри всё было… на месте. Их двое. Это уже достаточно.